Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 43 страниц)

Как же они сбежали? Притом – целым взводом!

Был среди них ровно один чудак, способный размышлять, – и он-то как раз остался!

– А ты… амм... почему не сбежал?

Спасение хлопнул глазами:

– Как можно, герр поручик! Сеятель проклянет!

– Хорошо, что остался. Поможешь. Сделаем так...

Дитрих замешкался, не зная, что приказать. Никто не учил его на подобный случай.

– Амм… значит, ты займешься Гельбом. Сможешь выдернуть гвозди и перевязать раны?

– Ой… Герр поручик, у него же ох беда…

Спасение в ужасе глядел на изломанную челюсть.

– А ты ох-беду не трогай, этим займется хирург. Только освободи его и завяжи дырки от гвоздей, да?

– Слушаюсь… Я, этого, попробую.

Дитрих вышел на улицу и встал возле Милоша. В голове гремело: как это возможно? Камни же! Положишь – лежат, поставишь – стоят…

И главное: что теперь делать? Вчера осмотрел этот самый взвод и не заметил проблем. Никаких, клюв мне в печенку! А теперь целый взвод убежал! Тут не отшутишься, тут не какое-нибудь “виноват, искуплю”...

– Милош, – спросил поручик, – что мне делать, а?

Денщик молчал – держал ухо востро, как и было приказано.

– Да хватит слушать, они уже далеко, никого не услышишь. Лучше дай совет… амм… как доложить обо всем этом? фон Зейдвист меня с потрохами сожрет!

Денщик молчал, глядя вдаль.

– Не знаешь, что сказать? И я не знаю. Вот ты, например, камень. Я тебя сто раз посылал и в город, и на станцию, и с деньгами, и с пистолетом. Если б ты мог убежать – давным давно убежал бы, да?

– Герр поручик… – сказал Милош странным голосом.

– Что?

– Конь заржал.

– Ну, уж это не странность. При станции стоят наши кони.

– То при станции. А этот – в лесу.

– Почудилось, наверное…

Из дома вышел Спасение:

– Герр поручик, ему бы раны промыть… Коли позволите, наберу водицы.

– Давай, иди, – махнул Дитрих.

В этот миг он тоже услышал ржание. Подумал: неужто камни и лошадей забрали?.. Ответил себе: нет, камни не ездят верхом, это уж совсем невозможно. К тому же, за целую ночь верхом проехали бы верст двадцать. А этот конь ржет версты за полторы, или даже ближе. Примерно как войти в лес и чуток пройти на север. В том месте есть поляна, вырубленная углежогами. Большая поляна, много людей поместится…

Тревожная, страшная догадка поселилась в душе Дитриха. Он отрубил ее словами: “Быть не может!” Добавил еще: “Мы ж в глубоком тылу!”

Из леса вновь донесся лошадиный всхрап.

– Никак, олландцы?.. – спросил поручик шутливо, так и надеясь, что Милош засмеется: “Уж вы придумаете, герр поручик! До фронта полста верст!”

Но Милош молчал и хлопал глазами, и краска стекала с его лица.

– Враг в лесу… – прошептал Дитрих. – Тревога...

Они уставились друг на друга, совершенно растерянные. При виде бледного лица денщика Дитриху становилось не по себе. Подумалось одно: услать бы Милоша, чтоб не пугал меня своим страхом.

– Слушай приказ: бегом наверх. Поднимай тревогу, да? Скажи им готовиться к бою.

– Что, герр поручик?..

Дитрих развернул его лицом к холму и толкнул в спину.

– Беги! Кричи – тревога!

Денщик побежал вверх по склону. Едва он зашевелился, отмер и Дитрих. Сорвался с места, бросился вслед за Спасением.

– Блаженный, постой! Давай ко мне!

Спасение был уже у входа в развалины с колодцем. Остановился, обернулся, но к Дитриху не подошел.

– Водица, герр поручик…

Фон Дорт подбежал к нему:

– Послушай, ты не понял. В лесу появился враг. Нужно унести унтер-офицера Гельба.

– Нет, набрать водички нужно.

– Да забудь про водичку! Там, в чаще, – олландская конница. Я не знаю, сколько их. Может, много. Унесем раненого на холм.

Спасение набычился, вжал голову в плечи и твердо повторил:

– Наберем воды.

– Дурак! Я один Гельба не дотащу. Помогай уже, коготь тебе в печень!

Камень глядел поручику в глаза.

– Водица!

Что-то происходило, что-то очень странное. Камень – безвольный раб! – отверг прямой приказ, глядя поручику в лицо. Другой офицер выхватил бы шпагу и заколол мерзавца.

Дитрих не имел при себе шпаги, да и не в этом дело. Дитрих никого еще не убил своей рукой – но дело и не в этом. Поручик не знал, как быть, а Спасение – знал! Уверенности камня хватило на двоих.

– Ладно, бог с тобой, идем. Зачерпнем воды, а потом ты мне поможешь.

Спасение просиял от счастья, чуть слезы не брызнули из глаз.

– Идем, герр поручик! Идем, родимый! Водичка – она боженьке сестричка!

Запах плесени и мха, лабиринт обрушенных стропил и висящих досок. Они вбежали в темень норы, Дитрих почти ослеп, но Спасение знал дорогу наизусть. За руку довел, дотащил его до самого колодца, поймал на краю дыры.

– Герр поручик, смотрите, славный мой! Бог нас спасает! Водица – сестрица!

Дитрих взглянул в колодец… И, кажется, перестал дышать.

* * *

Когда он снова вышел на свет, тут и там трубили горны. Тут – наверху, на холме: до боли знакомое: “Батарея, к бою!” Там – на опушке леса: далекое, но отлично слышное в сыром осеннем воздухе: “Туру-туру-туру-туту!” Олландские гусары выплескивались из чащи в поле и развертывались для атаки. Блестящие шлемы, алые перья, золоченые шнуровки, штуцера за плечами. Даже штуцера! Обычно гусары плюют на огнестрел, берут только сабли… Те, кто уже построился, горячили нагайками коней. А новые выезжали и выезжали из леса: три дюжины, четыре, пять…

Теперь уже не успеть унести Гельба: атака вот-вот начнется. Прости, унтер-офицер, так уж вышло. Сказать по чести, не очень-то жаль.

– Спрячься у колодца, – приказал Дитрих.

Спасение юркнул в нору среди руин, а поручик со всех ног помчал вверх по склону. “Туру-туру-туру-туту!” – без конца неслось вослед. Гусары все еще не начали атаку – зато их набралось уже под сотню. Видимо, тут целый эскадрон.

Против батареи из четырех орудий. Без прикрытия. И только два из них готовы к бою.

Грянул залп. Матильда с Бертой выстрелили ядрами, нанеся врагу ничтожный урон. Фрида и Майра стояли на другой стороне холма, глядя на станцию. Шпеер, командир первого взвода, сейчас развернет их и ударит через макушку холма, поверх голов расчетов Матильды и Берты. Дитрих знал: это очень скверно. Из того положения первый взвод сможет стрелять лишь ядрами, не картечью. Когда дойдет до картечи, бить будут только пушки Дитриха – Матильда и Берта. Этого не хватит.

За три минуты гусары доскачут до холма, еще за две – взберутся наверх. Батарея даст пять залпов, но лишь два из них картечью, и только в два ствола. Погибнут тридцать-сорок гусаров, а потом пушкарей изрубят в мясной фарш, хоть бери и лепи котлеты. Взвод стрелков был нужен как раз на такой случай: задержать врагов у подножья холма, подставить под картечь. Но взвод сбежал. Батарее – конец.

Он влетел в расположение, промчался между стволов Матильды и Берты, выкрикнул:

– Тревога!

По правде, без толку: батарея уже вела огонь. Банники промывали стволы уксусным раствором, чтобы погасить искры. Заряжающие готовили картузы с порохом, гантлангеры подносили ядра, пальники зажигали факела и вставляли фитили. Командиры расчетов ждали приказов от него – Дитриха фон Дорта.

Он потребовал:

– Дайте подзорную трубу!

А в следующий миг наткнулся на Клауса Зейдвиста.

– Поручик, что за дерьмо происходит?! Где наше прикрытие?!

– Прикрытия нет. Камни пехоты совершили дерзкий побег.

– Ма-алчать! – заорал старый пьянчуга. – Я знаю, что побег! Ка-ак ма-агли?! Вы за них паручились!

– Не могу знать! – рявкнул Дитрих. – Сбежали – и черт с ними. Потом разберемся, сейчас бы выиграть бой!

Глаза Зейдвиста полезли из орбит.

– Как разговаривать со ста-аршим?! Мерр-развец! Па-ад трибунал!

В этот миг музыка сменилась. Вражеский горн зазвучал отрывисто и грозно: “Тур-рааа! Тур-раа! Тур-рааа!” Гусары развернулись широким строем и двинулись вперед, стремительно набирая скорость. Полный эскадрон, этак сто двадцать лошадей. Против четырех пушек.

– Вы негодяй, фон Дорт! Я всегда знал, чего вы стоите. Но сегодня вы показались во всей кр-ррасе. Сгною на каторге! Закатаю в камни!

В этот миг Дитрих фон Дорт увидел нечто. Видение было столь ясным, словно уже случилось у него на глазах. Не питая даже тени сомнений, Дитрих придвинулся ближе к Зейдвисту и шепнул в ухо:

– Не сгноите, герр штабс-капитан. Боюсь, через семь секунд вы умрете.

Командир батареи оттолкнул его и выхватил шпагу из ножен. Глаза красные от ярости, отблеск рассвета на кромке клинка… Дитрих шепотом считал:

– Четыре… три… два…

Звук ружейного залпа достиг холма. В центре лица Зейдвиста возникло багровое пятно. Переносица вмялась в череп, рот перекосило, зрачки закатились. Выронив шпагу, командир батареи упал замертво.

– …один.

Гусары ненавидят огнестрельное оружие. Им навязывают пистолеты и карабины – а они отказываются при всякой возможности. “Сабля – на веру, пуля – наугад”, – так говорят кавалеристы. По неопытности они дали залп с безнадежной дистанции. Пули просто не могли попасть в цели – и не попали... Кроме одной.

– фон Зейдвист убит! – завопил адъютант. – Штабс-капитан погиб!

– Беру управление на себя, – отчеканил Дитрих фон Дорт. – Батарея, слушай мою команду!

Батарея – два взвода по два шестифунтовых орудия. Пушки Шпеера смотрят на станцию, пушки фон Дорта – на лес. Шпеер – командир первого взвода. По уставу он должен принять командование… “Турруууу! Туррруууу!” – несется от леса, гусары набирают ход. Шпеер бледен как скатерть.

– Слушаюсь, поручик…

Теперь все четыре пушки в руках Дитриха. Он глядит в подзорную трубу – и видит не только врага, но весь его будущий путь. Эскадрон идет рысью, скоро перейдет в карьер, чтобы быстро покрыть путь до деревни. Но потом они сбавят ход: руины заставят их осадить коней и сбиться в кучу. Это решающий момент. Его нельзя прозевать.

– Матильда, Берта: один выстрел ядрами, рикошетом. Потом – переход на картечь. Фрида и Майра: отставить огонь, переместиться сюда и сюда.

Он тычет пальцем: одно место и второе. Обслуга орудий пялится в недоумении: можно же стрелять с текущих позиций! Зачем тащить пушки на маковку холма?..

– Оглохли, черти?! Переместить ор-ррудия!

Шпеер повторяет за ним:

– Исполнять приказ! Фриду и Майру – на указанные позиции!

Камни налегают на лафеты, силятся вытолкнуть пушки, увязшие в грязи...

Буммм! Буммм!

Матильда с Бертой производят выстрел. Два ядра по касательной врезаются в землю, отлетают рикошетом, скачут сквозь гусарский строй. Человека разносит на куски, коню отрывает голову, другому ломает ноги. Всадники летят кубарем под чужие копыта.

Но ущерб ничтожно мал: четверо или пятеро из сотни! Эскадрон переходит в карьер. Кони летят, едва касаясь земли.

Фрида и Майра ползут по липкой грязи. Камни обливаются потом, упираясь в лафеты. Оскальзываются, падают. “Шевелись, черти! Налегай!” – орет на них Шпеер.

Матильда с Бертой готовятся к новому залпу. Банники плещут уксусом в стволы. Шипение, пар, едкий запах кислоты смешивается с пороховым дымом.

– Зарряжай! – кричат командиры расчетов. – Ядра, рикошет!

Дитрих врывается:

– Оглохли? Я приказывал: картечь!

До врага еще тысяча шагов. Далеко для картечи, можно успеть еще один залп ядрами.

– Виноват, герр поручик?.. – переспрашивает командир Берты.

Фон Дорт чеканит стальным голосом:

– Картечь! Заряжай! Огонь – по моей команде!

Эскадрон накатывает штормовой волной. Алые мундиры, блестящие шлемы, вороные кони. Гривы трепещут на ветру, сверкают оскаленные зубы. Дробь копыт сливается в тяжелый низкий гул.

– Успели бы всадить пару ядер, – говорит кто-то из офицеров.

Дитрих и сам сомневается: пожалуй, да, успели бы. Зачем я сказал – картечью? Потеряли двадцать секунд… Но вдруг он видит то, что будто чувствовал наперед. Заряжающий Матильды впопыхах задевает рукой горячий ствол, дергается, роняет картуз с порохом прямо в лужу. Под крики офицера бежит за новым зарядом – вот они, двадцать секунд задержки!

Эскадрон подлетает к деревне. Гусары ждут запла и скачут неплотной цепью, чтоб даже картечь не выбила многих. Но впереди – то самое место: дорога сжата руинами домов. Вот-вот они сгрудятся на несколько секунд...

– Наводчики: цель – узкое место дороги! Между часовней и кучей бревеню. Огонь по приказу!

Головные гусары за миг проскакивают щель, несутся по деревне. Их не поймать, но Дитрих и не их ловил. Фланги эскадрона сближаются, чтобы пройти щель между руинами. Сейчас будет толпа. Еще вдох или два…

– Берта готова!

– Матильда готова!

Дитрих командует:

– Пли!

Три десятка людей и коней будто врезаются в невидимую стену. То скачут вперед – как вдруг опрокидываются назад. Ломаются, корчатся, истекают кровью.

Следующие гусары сбавляют ход, не смея скакать прямо по трупам. Возникает затор. Сейчас бы еще один залп!.. Но две пушки Шпеера ползут слизняками, никак не выйдут на позицию. А Матильде с Бертой нужна минута на перезарядку.

– Зар-рряжай! Картечь! Живее, черти!

Собравшись с духом, гусары проскакивают страшное место и обнажают сабли. Гибель друзей напитала их гневом. Они рвутся вперед, вверх по склону, к батарее. “Смерть врагам!” – кричат те, кому хватает дыхания на крики. Другие молча, люто несутся в атаку.

Склон холма замедляет врага, но создает трудность и для пушек. Нужно наклонить стволы вниз под неестественным углом. Придется приподнять лафеты.

– Кинжальный огонь по моей команде! Дула вниз! Дышла поднять!

Едва отшипел уксусный пар, картузы летят в стволы, досылаются шомполами. Падают за ними вслед картечные банки. Скрипя от натуги, камни поднимают дышла лафетов, подкладывают бревна. Стволы Матильды и Берты наклоняются вниз. Уже совсем рядом оскаленные морды коней, глаза, налитые кровью. Грязь так и летит из-под копыт, играют мускулы под шкурой.

– Шпеер, где Фрида и Майра?!

– На позиции! Разворачиваем!

Бах-бах-бах! Нестройный пистолетный залп. Гусары выстрелили с двадцати шагов, пару камней отшвырнуло от лафетов. Но пальники стоят, и факела в руках.

– Матильда готова! Берта готова!

– Пли!

Грохот залпа, свист картечи. Ближайшие всадники исчезают со света. Были – не стало. Следующих изрубило и посекло, разметало клочьями. Кто-то выжил, но вылетел из седла. Кто-то не выдержал ужаса, ринулся наутек...

Но это была первая волна, грядет вторая. Те, что отстали за узким местом. Двадцать секунд – они будут здесь. Матильде с Бертой никак не успеть сделать выстрел.

– Фрида: цель – Берта. Майра: цель – Матильда. Расчеты Матильды и Берты: оставить орудия.

Командиры орудий повторяют приказ, камни разбегаются от передних двух пушек. Времени слишком мало, не все успевают отступить. Кто замешкался, кто споткнулся, кто не понял приказа… Но даже это Дитрих знал наперед. Это было им учтено: задержатся камни – задержатся и гусары!

Всадники второй волны влетают на маковку холма. Вдох – они у лафетов Матильды и Берты, сабли вспыхивают над головами. Камни уже не бегут, а замирают в ужасе, безвольно глядя на свою смерть. Гусары сносят их, как коса – колосья. Одних рубят сабли, других молотят копыта. Истошные крики сливаются с хрустом костей. В считанные секунды покончено со всеми, кто замешкался у лафетов. Но за эти секунды гусары сбились в группы вокруг пары пушек…

Из тыла звенит доклад:

– Фрида готова! Майра готова!

И тогда впервые за свою жизнь Дитрих фон Дорт вблизи, в упор, глаза в глаза видит то, что следует за словом:

– ПЛИ!

После этого залпа бой продлился еще несколько минут. Лишь горстка гусар осталась не просто в живых, а и в седлах, и с готовностью сражаться. Они успели зарубить еще несколько камней, но затем с ними покончили пистолетным огнем. Адъютант покойного Зейдвиста заколол есаула шпагой.

Батарея потеряла семнадцать человек, среди которых не было ни одного вольного. Матильду и Берту оцарапало картечью, но они остались в полной исправности.

* * *

Предоставив Шпееру с командирами расчетов заняться ранеными и пленными, поручик фон Дорт спустился вниз с холма. Им владело странное чувство – будто в груди полыхал огонь. Доселе неизведанное, это чувство не подлежало пониманию. Но Дитрих хотел сохранить его подольше.

Он пошел кружным путем, далеко обогнул месиво из трупов. Пускай совесть помолчит, пускай пламя победы еще поживет в груди!

Спасение он нашел там, где и ожидал: в норе возле колодца. Блаженный сидел в обнимку с ведром, погрузив в воду обе руки.

– Герр поручик! Все кончилось, да?

– Кончилось, – сказал Дитрих.

– Мы победили?

– Я победил. Штабс-капитан погиб, я принял командование и все сделал как надо. Мы успевали сделать три залпа картечью, и были ровно три идеальных мгновения для них. Три мига, когда противник максимально уязвим. Я не упустил ни одного!

Спасение схватил его за плечи:

– Герр поручик, родненький! Я ж говорил: водичка – богу сестричка! Водица всех нас спасла!

– Почти всех, – уточнил Дитрих и стал накручивать плащ на правую руку.

– Нужно рассказать людям! Пускай отведают водицы! Всем спасение придет!

Камень двинулся к выходу из норы. Его спина четко прорисовалась на фоне светового пятна. Поручик фон Дорт поднял пистолет, обернутый плащом, и выстрелил рабу в затылок.

Больше славы, больше славы!

Вокруг башни академии Искусств по кольцевому балкону движутся фигурки мирн. Под белое эмалевое солнце, изображенное над балконом, входит Винсенья, мирна плодородия. Это означает – время близится к двум часам пополудни.

В большинстве залов академии идут занятия, не является исключением и аудитория номер шесть. Она предназначена для уроков литературы, на что указывают цитаты великих писателей, покрывающие стены. Альваро Флореса да Силву, стоящего за кафедрой, немало бесят эти цитаты. Половина из них звучала блестяще лет триста назад, а теперь сделалась коллекцией клише. Другая половина – образчик такого забористого пафоса, к какому позволительно прибегнуть в единственном случае: если пишешь последние строки в своей жизни.

За спиной Альваро да Силвы – черная доска, на которой значится:

«Главный герой!

Необходимые черты:

– готовность действовать

– достоинство и принципы

– смелость (в широком смысле)

– обаяние

– узнаваемый штрих»

Занятие движется к концу. Обсуждение каждой записанной черты заняло известное время. Альваро измотан и разочарован в людях, как, впрочем, и всегда в дни преподавания. Мучительное дело – подолгу объяснять самоочевидные вещи.

В отличие от наставника, студенты (около двух дюжин юношей и девиц) полны энтузиазма. Они знают привычку маэстро: приберегать до конца лекции наиболее занятный и спорный тезис. До звонка остается минут десять. Самое время!

Маэстро взял мел и вписал последнюю черту.

– Бедность! Да, именно бедность. Нужда главного героя – лучшая подруга и помощница автора! По вашим удивленным лицам вижу: требуются аргументы. Я приведу три. Прежде всего: богач, как правило, вызывает зависть. Если в книге не описан его труд, положенный на достижение успеха, если герой сразу, задаром, является богачом – читатель вряд ли ощутит к нему симпатию. Иное дело – человек нуждающийся. Большинству из нас знакомы и понятны его чувства: эта мучительная легкость в кармане, этот жалобный тусклый блеск последних песет, завернутых в тряпицу, это возмущенное урчание желудка, отказавшегося верить, что кусок хлеба с чесноком может зваться гордым словом «обед»…

Многие студенты засмеялись. «Так и есть!» – выпалил кто-то. Одна девушка в первом ряду нахмурилась, вертя на языке возражение. Альваро не дал время на вопросы и повел дальше:

– Второе. Хитрый и лукавый пройдоха легче заработает богатство, нежели человек чести. Присутствует взаимосвязь: чем чище твоя совесть – тем чище и банковский счет. Потому бедняк ассоциируется с порядочностью, а именно это и нужно для главного героя. Важно лишь показать, что обеднел он не по глупости, а от благородной причины. Например, истратил все деньги на лечение для матери. Или, скажем, потерял в дуэльном споре, пытаясь защитить своих добрых друзей…

Едва Альваро сделал паузу, девица из первого ряда воскликнула:

– Маэстро, это же нечестно! Как вы можете утверждать, что все богачи – мерзавцы?!

Альваро пригляделся к ней. Нельзя было судить по одежде: студенты носили одинаковую форму; но белыми холеными пальчиками девица держала золотое самопишущее перо.

– Сеньорита, я не обвинял в хитрости абсолютно всех богачей. Имеются исключения, и возможно, вы – одно из них. Точно так же, бывают и студенты, что-нибудь знающие о литературе. Вопрос лишь в том, как часто встречаются сии сказочные создания.

Девица прикусила губу, задние ряды прыснули смехом. Альваро продолжил:

– А вот третий фактор, наиболее важный, на мой взгляд. Сытый и довольный жизнью человек редко куда-либо стремится, ведь у него и так все хорошо. Но быть главным героем – это нелегкое, трудоемкое дело. Попробуй-ка пробраться сквозь дебри, что вырастил на твоем пути автор! И заодно перебить всех зверей, которых напустил антагонист! Велик соблазн воскликнуть: «Да ну его к морским чертям, этот ваш сюжет! Не желаю больше в нем участвовать!» Чтобы герой так не поступил, а все-таки прошел до конца сквозь все невзгоды, он должен испытывать сильную нужду. Не обязательно именно в деньгах, здесь подойдет нужда любого толка: неразделенная любовь, отчаянная жажда славы, жестокая обида, взывающая к мести… Важно одно: нам не нужен сытый урчащий котяра. Нам требуется голодный волк, готовый к охоте.

Едва он сделал паузу, девица с золотым пером вскочила:

– Разве хорошая жизнь – это приговор?! Ребенок из обеспеченной семьи будет прекрасно воспитан, образован, начитан. Его таланты разовьются лучше, чем у бедняка!

– Вот только зачем ему их применять? Все, чего хочет, он легко получает за деньги.

– Но у богачей тоже имеются проблемы!..

– Какие, позвольте узнать? Мучительный выбор бального платья?

Раздался новый раскат смеха. Девица покраснела, но не подумала замолкнуть:

– Вы слишком упрощаете…

– Довольно, – отрезал Альваро. – Дайте и другим возможность задать вопросы. Юноша в третьем ряду, прошу!

– Маэстро, вот эта нужда, про которую вы говорите… Это может быть желание жить? Ну, героя хотят убить, а он пытается выжить…

– Разумеется! Отличный конфликт, полный силы и чувства. Но не забывайте: антагонист – тоже живой человек. Вряд ли он всю книгу только и мечтает об одном: как бы прикончить героя. Будто нет у него иной заботы, кроме смертоубийства…Между парой противников должен быть более важный конфликт: например, из-за власти или женщины. Убийство – только способ его решения. Следующий вопрос!..

Вскоре прозвучал звонок. Альваро распрощался со студентами и поскорее вышел прочь. Он жаждал попасть в банк, из коего утром получил весьма тревожную записку. А затем – отправиться на поиски места, где можно пообедать если не совсем бесплатно, то хотя бы приближенно к идеалу. Внезапная бедность расстроила Альваро, но не более того.

Если бы в данное время он писал книгу – вот тогда потеря денег обернулась бы катастрофой. Столь грубое вторжение реальности в мир фантазий сбило бы весь творческий настрой и повергло Альваро в глубокую тоску. Но к счастью, сейчас он не работал над романом, а потому воспринимал безденежье вполне практично: как проблему, которую нужно одолеть.

Возможный источник финансов как раз попался ему на глаза. Через холл академии навстречу да Силве шагал дон Фармига, декан факультета словесности. Альваро приветственно взмахнул шляпой:

– Доброго здравия, о светоч литературных знаний! Да озарит Алессина ваш путь!

– Многоуважаемый маэстро! Как же я счастлив, что вы, пусть и на краткое время, спустились с вершин славы в долину лекционного зала!

Альваро сообщил, что был бы рад настричь в долине немного златой овечьей шерсти – то бишь, получить авансом хотя бы за пяток лекций вперед. Однако дон Фармига напомнил, что, получив аванс в прошлый раз, маэстро бесследно исчез среди облаков и пару недель вовсе не являлся в Академию. Потому маэстро пастух уже задолжал факультету пять занятий и не получит ни шерстинки, пока не доведет баранов хотя бы до портретов второстепенных персонажей. Альваро заявил, что при столь унизительном недоверии он тоже ощущает себя второстепенным персонажем, а вот дон Фармига уверенно метит на роль антагониста.

– Берегитесь кульминации, маэстро! – пригрозил декан. – Сама Сесилия Армани желает читать лекции вместо вас.

– Кто она такая, чтобы носить громкий титул «сама»?

– О, невежество! Лучшая поэтесса Олезии, перебравшаяся в Лаэрту.

– Ах, поэтесса… Значит, мне нечего бояться. Благодарю, что успокоили!

Альваро раскланялся с доном Фармигой и продолжил было путь, но вдруг услышал:

– Постойте, маэстро. Позвольте мне сказать...

Да Силву догнал один из его студентов: паренек с приметными волосами, цвет коих не назовешь иначе, чем желтым. С петлицы форменного пиджачка свисала лента – тоже желтая, в тон волос.

– Маэстро, я хочу… мне поручено… от лица всех нас, позвольте…

– Примите совет наставника: сперва постройте фразу в голове, а потом уж произносите.

– Конечно, маэстро. Простите. Сейчас… – Паренек нахмурил брови, собрался с мыслями и изрек: – Маэстро, мы благодарны вам за то, как вы вступились за бедных людей!

– Я особо не вступался, лишь оценил их достоинства как главных героев.

– О, ваши занятия – это полный восторг! Но я не про них говорю, а про суд. Вы вышли на спор в Палате Слова, чтобы отстоять равенство бедняков и богачей. Пусть вы проиграли – но это была славная битва. Мы не забудем!

Альваро повел бровью:

– Вы – в смысле, студенты? И откуда же вы узнали про это?

С загадочным видом паренек коснулся своей желтой ленты:

– Студенты не знают. Мы – знаем.

– Тайное общество всезнаек?..

– Тише, маэстро! – паренек понизил голос и подошел вплотную к Альваро. – Здесь, в эсфере Искусств, почти нет наших людей. Вы и я – больше никого. Нужно соблюдать осторожность.

– Прежде чем зваться “вашим”, я б не отказался узнать, кто такие “вы”.

– Мы – реформисты, борцы за справедливое общество. Ваши друзья Герейра рассказали нам про ваш подвиг.

– Ах, вот о чем речь!.. Вы – те самые парни, кому не нравится Высокий Стол?

– Маэстро, знайте: мы очень благодарны. Ваш поступок укрепил наш боевой дух.

– Ну, хоть что-то полезное от идиотского спора… Как вас зовут-то, юноша?

Желтоволосый промедлил с ответом, Альваро махнул рукой:

– Ладно, посмотрю в журнале.

– Не смотрите! Там есть фамилия, ее лучше не знать. Мы зовем друг друга псевдонимами. Я – Оса.

Альваро оценил чередование желтых волос, черного галстучка и желтой ленты в петлице.

– Логично… Что ж, всего доброго, Оса.

– Удачи в общем деле, маэстро!

Отделавшись от юного революционера, да Силва направился к выходу, но был пойман в засадуиным неприятелем. Тысяча чертей, с каких пор честному человеку запрещается просто взять и выйти из академии Искусств?!

– Маэстро да Силва, позвольте вас спросить…

– Снова вы, сеньорита?!

Альваро понятия не имел, как зовут студентку из первого ряда. Она назвала себя, но он даже не попытался запомнить имя.

– Сеньорита Золотое Перо, неужто вы еще не утолили жажду вопросов?

– Я жажду скорее ответов, – поправила она. – Но сейчас прошу о другом. Маэстро, вы могли бы прочесть одну страницу? У меня есть идея романа, и очень хочется узнать ваше мнение.

– Идея романа?.. – переспросил Альваро.

– Да, я описала ее здесь.

Студентка протянула листок бумаги. Вверху значилось: «Презренный наследник. Идея книги». Вокруг заглавия размещались несколько мелких рисунков: тощий паренек, разинутый кричащий рот, флакон с черепом и костями, кораблик… Ниже шел текст – видимо, изложение идеи.

– Милая сеньорита, боюсь, вас кто-то обманул. Не существует такого понятия, как «идея романа».

– О чем вы, маэстро?

– Романы не посвящаются идеям, это слишком мелко. Газетной статьи хватит, чтобы просто высказать идею. А роман – суть панорама целой жизни и поиск ответов на вопросы, которые гложут автора.

Студентка молвила с оттенком назидания:

– Литературные критики всегда пишут что-нибудь про идею.

– Лучше бы они писали о сортах пива, ибо это единственное, в чем они разбираются.

– Но послушайте, маэстро: вот моя идея, и, кажется, она блестяща! У одного юноши был знаменитый отец, который когда-то совершил подвиг. Юноша его боялся и боготворил, а потом отец умер. Сын стал разбирать его бумаги и узнал горькую правду. На самом деле, отец не так уж хорош…

Альваро усмехнулся:

– Вот видите, об этом я и говорю. Вы не ищете ответов, вас не интригует собственный сюжет. Вы заранее уверены, что отец – мерзавец, и эта вера передается читателю.

Золотое Перо умолкла в замешательстве, и Альваро, наконец, сумел покинуть факультет.

* * *

В отделении банка худшие тревоги маэстро получили подтверждение. Ему сообщили, что вчера явился поверенный от некоего Винсенте Рамиреса с требованием семи тысяч эскудо, якобы проигранных Альваро да Силвой. Конечно, банк и не подумал выплатить что-либо, а напротив, уведомил маэстро о том, что против него, похоже, действуют мошенники.

– К сожалению, он не мошенник, – вздохнул Альваро. – Точнее, самый настоящий мошенник, достойный сын змеиного кодла, именуемого эсферой права… но я действительно ему задолжал.

– Прикажете выплатить? – удивился служащий банка.

– Я проиграл дуэльный спор.

– Примите мои соболезнования. Однако, маэстро, имеется проблема. На вашем счету нет семи тысяч эскудо.

– Сколько есть? – спросил Альваро, затаив дух.

– Четыре тысячи шестьсот.

Голова пошла кругом. Всего за один месяц он спустил третью часть гонорара! И самое обидное – даже не понимал, на что! Рестораны, театры, прогулки на яхтах, дамочки… Единственная осязаемая вещь, которую хотя бы можно взять в руку, – это новый револьвер.

– Выплатите сколько есть, – распорядился Альваро. – На недостающую сумму я выпишу долговой вексель.

– Поверенный сеньора Рамиреса предупредил: его устроит вексель со сроком выплаты не больше трех месяцев.

Альваро мысленно призвал Древнего и всех морских чертей. Откуда, бездны ради, мне взять две с лишним тысячи за три месяца, если новый гонорар будет через год?! И, что гораздо любопытнее: как вообще прожить это время?..

На улице газетчики кричали:

– Сенсация в Палате Слова! Рабочие вызывают фабрикантов на спор! Покупайте «Вестник»!..

Но да Силва не замечал их воплей, до того погрузился в свою проблему. Можно сколько угодно хвалить благородство бедняков – от этого не возникнет желания вступить в их ряды. Меж тем, иного пути не виделось. Альваро еще не брался даже за сюжет новой книги. До готового текста – целый долгий год, а до издания – и того больше!

– Синиор Флориес да Сильва?..

В который уже раз за сей злосчастный день ему преградили дорогу. Перед Альваро стоял иноземец – смуглый муар в белом фраке с алыми пуговицами и отворотами. По контрасту с белизной одежды лицо муара казалось совсем уже черным.

– Я всюду иськал вас, синиор.