Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 43 страниц)

Граф пожал плечами:

– Воля ваша, князь.

– Моей волей здесь даже не пахнет. Все – как нарочно, мне назло! Да вся наша знать меня возненавидит, если Ольха ляжет с вражеским генералом!

– Никто вас не принуждает. Можете выбрать священника… или не выбирать никого.

И в этот напряженный момент к столу подошла Катрина. Она болезненно кривилась, сжимая пальцами виски.

– Что случилось, золотце?

– Ничего страшного, просто мигрень… Позволь, я поеду домой. Князь, вы простите меня?

Ленц кивнул. Граф сказал:

– Конечно, езжай. Я сразу говорил, что тебе сюда не нужно. Пошлю кучера…

– Не стоит. Ольха проводит меня и даст экипаж. Нашу карету оставь для себя.

– Спасибо, дорогая.

Граф поцеловал руку жены и отпустил ее. Катрина с Ольхой покинули салон.

Вельможи сразу вернулись к своей дискуссии, но Дитрих уже не слышал ни слова. Им полностью завладела мысль: Ольха проводит подругу на улицу, усадит в экипаж – и останется одна! Нужно встретить ее на обратном пути!

Он помнил, что в прошлый раз подруги долго шептались перед расставанием. Дитрих выждал минут семь, а потом вышел в туалет.

Направился он, конечно, не в уборную, а вниз, в холл, оттуда – на улицу. Выскочил на аллею, ведущую к воротам. Пригляделся: Ольхи не было. Еще не так сильно стемнело, аллея просматривалась вся, от дверей особняка до подъездных ворот. Ни следа княжны.

Дитрих прошел туда и сюда, оглядываясь во все стороны. Потом свернул с аллеи, прогулялся до павильона с шёнбруном. Кто знает, вдруг девушки решили напоследок взглянуть на Колодец? Но там их не было, а павильон стоял запертый на замок. Дитрих обошел пруд с лебедями и вернулся к парадному входу. Привратник у дверей следил за его маневрами. Дитрих спросил:

– Ты не видел княжну Ольху?

– Видел, господин. Она вышла проводить графиню, а потом вернулась.

– Уже вернулась?

– Да, господин.

– Как же я ее не встретил?!

– Видать, разминулись.

– И где мне ее искать? В салон она не возвращалась.

Это был, пожалуй, сомнительный вопрос. Но привратник уже привык давать ответы:

– Наверное, вон там, в гостевом крыле. В конце первого этажа ее покои.

Дитрих ринулся в гостевое крыло здания. Там было пустынно и темно. Никто, кроме Ленцев, сейчас не гостил у баронессы. Он прошел коридор почти до конца, и лишь тогда усомнился: а в праве ли он? Ведь это же личные покои княжны – то бишь, по-простому, спальня. Как он посмеет взять и постучать? Тем более, когда вокруг так темно и безлюдно!

Поручик развернулся и двинул назад. Дошел почти до холла, остановился. Положим, придет он сейчас в салон, сядет с говорунами. А через десять минут войдет Ольха, посмотрит на него с грустью – и Дитрих не простит себе, что упустил шанс. Нужно действовать. Прямо сейчас!

Он снова развернулся и прошел в конец коридора. Остановился между двух дверей и вновь ощутил нерешительность. Девушка не ответила ни на одно письмо. Разве не значит это, что она не хочет его видеть? Как можно после этого стучаться в спальню?..

Но с другой стороны, разве нынче при встрече она равнодушно смотрела на него? Вовсе нет! С гневом и стыдом, но не безразличием. Может, потому и злилась, что он так нерешителен? Ждал столько дней и пришел лишь тогда, когда она занята гостями. Может, потому она и ушла к себе в комнату – чтобы дать ему возможность увидеться наедине?.. Он услышал звук из комнаты – не то шорох, не то смех. Более не сомневаясь, что Ольха там, внутри, поручик постучал.

Звуки смолкли, упала тишина. Он постучал снова:

– Княжна, это я, Дитрих. Нам нужно объясниться.

Раздались шаги, дверь приоткрылась, в щели показалась Ольха. Торшер из комнаты светил ей в спину, а в коридоре было темно. Дитрих едва мог разглядеть ее.

– Ольха, послушайте… Я отправлял вам много писем и не получал ответа. Не знаю, почему вы гневаетесь, но хочу принести извинения.

– Сейчас не время, – с волнением выдавила она. – Пожалуйста, уходите. Поговорим в другой раз.

– Другого может не быть. Вы избегаете меня, не даете сказать и слова!

– Обещаю ответить на все письма. Но сейчас не могу говорить, оставьте меня.

– Скажите хотя бы немного! Почему злитесь? Почему избегаете? В чем я провинился?!

Вдали, в холле, послышались шаги. Кто-то направлялся сюда.

– Не сейчас, умоляю! Уйдите!..

Ольха попыталась его оттолкнуть. Дверь открылась чуть шире, выпустив больше света, и лишь теперь он заметил: княжна была одета в халат. Кровь ударила ему в голову, заглушив разум. Дитрих толкнул дверь и шагнул в комнату.

Княжна была в халате на голое тело. Ее платье, корсет, чулки и исподнее разметались по полу. Рядом валялось еще одно женское платье и вторая пара туфель. Катрина фон Эйринг сидела на кровати в одном нижнем белье, со злобой глядя на Дитриха.

– Зачем вы явились?! Прочь отсюда!

Он застыл, как громом пораженный. А из дальнего конца коридора донесся голос баронессы:

– Ольха, Дитрих, где вы? Вернитесь, вас ищут!

– Убирайтесь немедленно! – зашипела Катрина, подступая к нему.

– Что… что здесь происходит?.. – пролепетал он. Хотя какие могут быть вопросы!

– Пойдите прочь!!!

– Дитрих, Ольха, вы здесь?..

Шаги баронессы были уже совсем рядом. Еще вдох – и она заглянет в комнату. Поручик с княжной стояли столбами, неспособные ни на что. Вот уж верно: родственные души! Катрина пинком захлопнула дверь и задвинула щеколду. Дитрих так и остался внутри.

Баронесса постучала в дверь:

– Пожалуйста, выходите! Князь вас ищет.

– Мы… я не могу… – попробовала ответить Ольха, но запуталась в словах.

Катрина рванула в стороны рубашку на груди Дитриха. Пуговки отлетели, полосы от ее ногтей остались на его коже. Потом схватила свои туфли, платье, сумочку – и вышвырнула в окно. А затем послала Ольхе воздушный поцелуй и выскочила в окно сама.

Стук повторился, гораздо настойчивее. Голос из коридора принадлежал уже не баронессе, а князю.

– Отпирайте!

Ольха с Дитрихом уставились друг на друга, белые от ужаса. В его голове не было никаких идей, кроме одной: выпрыгнуть во двор и убежать с криком: «Сестра, подожди меня!»

Но и этот путь уже закрылся. Князь Ленц прорычал страшным голосом:

– Ольха, Дитрих, я знаю, что вы там. Приказываю открыть!

– Нет!.. – одними губами шепнул поручик.

С выражением затравленной жертвы Ольха протянула руку и отодвинула щеколду.

Князь ворвался в комнату, как разъяренный бык. Если б Ольха не отскочила, прижавшись к стене, он сшиб бы ее с ног. Ленц остановился в центре спальни и проутюжил взглядом их обоих: Ольху в халате на голое тело и Дитриха в разодранной рубашке. Щеки князя побагровели, глаза сузились в щелки, руки сжались в кулаки.

– Как вы только пос-смели!..

Баронесса Эльза подбежала к нему:

– Князь, пожалуйста, не волнуйтесь…

Он взмахнул рукой, не разжимая кулака. Баронесса взвизгнула.

– Эльза, не вмешивайтесь. Это мое дело. А вы двое…

Князь пошевелил челюстью. То бранное слово, которое подходило для них, он не смог вымолвить в присутствиибаронессы.

– Вы. Обманули. Мое. Доверие, – раздельно, по словам процедил князь.

Дитрих не находил ни фразы, ни мысли. Он хотел одного: исчезнуть. Перестать существовать, чтобы лишь воздух остался на его месте.

– Дядя… по-позвольте… – пролепетала Ольха, глядя в пол.

– Молчать! Ты опозорила меня!

Тем временем в комнате возник еще один человек. Граф фон Лурд вошел с бокалом в руке, облокотился на дверной косяк и принялся с интересом наблюдать сцену. Его появление сделало позор князя еще более вопиющим.

– Пистолеты! – потребовал Ленц.

Баронесса взмолилась:

– Нет, не нужно кровопролития! Можно как-нибудь уладить…

– Пистолеты! Подать немедленно! Стреляемся сейчас же. Граф, будьте секундантом.

Вот теперь у Дитриха раскрылся рот. Не слишком широко, достаточно лишь, чтоб выдавить слова:

– П-п-приношу извинения…

– Что?.. Я не приму извинений! Я буду избивать вас, пока не выйдете к барьеру!

Князь поднес к лицу Дитриха каменный кулак. Ольха разрыдалась и упала на колени.

– Дядя, умоляю вас… Он не виноват…

– Вон отсюда. Тебя не хочу слышать.

Ольха сгребла свою одежду и выбежала, заливаясь слезами. Баронесса сдавленным голосом велела дворецкому подать пистолеты. Князь отвернулся от Дитриха, более не собираясь видеть его иначе, чем поверх ствола. Сказал графу и баронессе:

– Сожалею, что вам пришлось стать свидетелями этого стыда. Не сомневайтесь, я восстановлю честь своего рода. Буду благодарен, если вы не станете множить слухи об этой омерзительной сцене.

– Конечно, князь! – Эльза прижала руки к груди. – Увиденное навсегда останется со мною. Но еще раз прошу: одумайтесь! Будьте снисходительны к юношеской влюбленности! Разве вы не были молоды?

– Я воевал с четырнадцати лет. Моими дамами были мушкет и шпага. Женщину познал в двадцать пять – после того, как обвенчался с нею. Не тратьте силы на просьбы.

– И все же, я прошу… – взмолилась баронесса, но не была услышана.

– Граф? – спросил князь.

– Что – граф? – уточнил фон Лурд, поигрывая бокалом.

– Окажите мне честь быть секундантом.

– Да, почему бы и нет.

– Дайте обещание не распространяться о моем позоре.

Товарищ министра промочил горло валисьяном, издал одобрительный вздох, а затем ответил:

– Увы, не могу.

Князь опешил:

– Виноват?..

– Видите ли, сударь, я вернусь домой, и моя ненаглядная спросит, как окончился вечер. Мне придется сказать, что вы застрелили ее любимого брата, с коим она играла в домашнем театре. Очевидно, Катрина расплачется и спросит, отчего я вам не помешал. Мне придется сказать, что вы имели веские причины для дуэли. Тогда она спросит: какие?

Робкая надежда проклюнулась в душе Дитриха. Князь Ленц придавил ее кованым сапогом:

– Катрина здесь не имеет никакого права слова. Учитывать ее мнение я не намерен.

– Отчего же?

– Она выступила сводней. Ясно, как день: это Катрина подложила Ольху под своего братца.

Фон Лурд прищурился.

– Осторожнее, князь. Вы говорите о моей супруге.

– А разве я не прав?!

– Повторяю: осторожнее…

Граф поболтал валисьян в бокале и поглядел, как маслянистая жидкость стекает по стеклу. Черт знает почему, но этот жествышел грозным.

– Так или иначе, я получу сатисфакцию, – отчеканил князь.

– Ваше право, – кивнул граф. – Но если желаете совета…

– Не желаю!

– …то вы готовитесь убить человека, которого не стоит убивать. Дитрих – всего лишь поручик, но фон Эйринги – древний и могучий род. Они терпеть не могут, когда убивают их отпрысков. А если, к тому же, убийца – иностранец, и повод для дуэли крайне сомнителен…

Князь поперхнулся:

– Сомнителен?! Вы в своем уме?!

– Простите, но Ольха – не дангарская орлица. Да и не княжна, а лишь племянница. И Дитрих взял ее не силой, а по обоюдному согласию. Многие знатные люди, в том числе при дворе, сочтут, что Дитрих не обесчестил Ольху, а оказал ей милость. Неужели вы убьете его за это?

Вошел дворецкий с двумя пистолетами в ящичке из красного дерева. Владислав Ленц с жадностью глянул на них.

– Я обязан! Задета моя честь.

– Князь, выражусь предельно ясно. Если застрелите поручика фон Эйринга по столь ничтожному поводу, получите сильнейших недругов при дворе. Даже я не смогу убедить кайзера сделать вас наместником.

Ленц поиграл желваками.

– Я не стерплю такого пятна на чести рода.

Товарищ министра прошелся по комнате, выглянул в открытое окно, за которым давно простыл след его жены. Оперся на подоконник, сделал глоток из бокала и сказал:

– Князь, я могу предложить решение вашей проблемы. Собственно говоря, сразу двух проблем. При подобных коллизиях честь девицы можно спасти не только дуэлью, а и другим способом. С позволения сказать, гораздо более приятным.

Опасности реваншизма

– Маэстро, верно ли я понял: вы хотите увидеть Лиесса ван Хальма?

– Именно так.

– Вам придется заплатить за посещение. Двадцать эскудо, маэстро.

– Почему?

– Такая цена установлена. Все ее платят. Много людей приходит увидеть ван Хальма, и никто не спорит.

– А что произойдет, если я не заплачу?

– Тогда я не пущу вас к Лиессу ван Хальму.

Санитар носил белый халат без рукавов, оголявший крепкие волосатые плечи – усладу для глаз незрелых девиц. Мужественные ручищи санитар скрестил на груди, подчеркнув свою готовность не пустить никого и никуда.

– На каком основании? – осведомился Альваро да Силва. – Я свободный человек слова и хочу поговорить с другим свободным человеком слова.

– Ван Хальм – наш пациент.

– Но не раб. Он может говорить с кем угодно, в частности – со мной.

Санитар нахмурил брови:

– А если он не хочет с вами говорить?

– Я уйду сразу же, как он сам мне об этом скажет.

– Он безумец! Он не может внятно сказать, чего хочет!

– Это не отменяет право слова. Человек имеет право говорить невнятно. Другой человек не может ему это запретить.

От растерянности санитар потеребил волосы на своем плече.

– Послушайте, маэстро, вы же не какой-нибудь особенный. Всякий может сказать то, что вы сказали.

– Верно.

– Но тогда всякий сможет прийти и повидать ван Хальма.

– Любой свободный каталиец. Да.

– Бесплатно!

– Увы.

Санитар лишился остатков уверенности. Казалось, он разбит и готов сдаться, как тут пришла нежданная подмога. Золотое Перо протянула банкноту:

– Сеньор, вот ваши двадцать эскудо.

Служитель клиники воззрился на нее:

– За что?..

– Как вы и сказали – за визит к Лиессу ван Хальму.

– Но ваш мужчина доказал, что платы не требуется!

– Вы ошиблись: маэстро – мой наставник, а не мужчина. И нам совершенно не жалко заплатить!

Ее взгляд не поднимался выше могучих рук санитара.

– Меня зовут Мигель, – сказал тот.

– А я Беатрис. Приятно познакомиться!

Мигель аккуратно вынул банкноту из пальчиков студентки. Подлинно сильный мужчина должен быть способен на нежность.

Среди цветущих садов эсферы Медицины сухими соломенными пугалами торчат лечебницы для душевнобольных. На то есть очевидная причина. Да, всякая добровольная сделка законна в Каталии, но обычно каталийцы соглашаются платить лишь за результат. Вот им-то – ощутимым результатом – врачеватели душ не балуют своих клиентов. Пребывание в клинике обычно не прибавляет рассудка пациентам, а потому и сами пациенты, и их родичи не особенно щедры по части оплаты.

Стоя у края финансовой пропасти, сотрудники лечебниц вынуждены изобретать новые способы заработка. В пути от холла до палаты философа Мигель занялся рекламой всего спектра здешних услуг. По какой-то причине он обращался только к Беатрис.

– Сеньорита, хотите увидеть пироманов? В особой комнате мы разрешаем им поджигать все, что угодно. Сильное зрелище! Можно посмотреть через огнеупорное стекло. Всего пять эскудо.

– Мы же идем к ван Хальму…

– Это да. Но, может, потом вы свободны? У нас много интересных зрелищ. Любите петушиные бои? Пациент Маркес считает себя петухом. Мы выпускаем против него настоящую птицу. Вы не поверите: Маркес часто проигрывает! Ставьте против него, не ошибетесь. Другие не знают и ставят на Маркеса. А я вам по секрету говорю.

Беатрис вздохнула:

– Я должна писать книгу. Сеньор, я посвятила себя искусству…

– Тогда вам понравится Кончита из десятой палаты! У нее знаете, какой диагноз?..

Мигель шепнул на ухо. Беатрис порозовела.

– Но ей всего этого нельзя, чего ей сильно хочется. Зато можно рисовать: терапия искусством. Кончита уже много нарисовала, сильная галерея набралась. Знаете, какие там сюжеты?..

Он зашептал Беатрис на ухо, она захихикала. Альваро вмешался:

– Сеньор, когда мы доберемся до палаты ван Хальма? Сколько еще месяцев займет экспедиция?

– Да-да, уже близко… Сеньорита, знаете: у нас есть занятия по уверенности в себе. Не для душевнобольных, а для здоровых. Если у девушки все хорошо, как у вас, и нужно только раскрыть свою женственность.

Беатрис оживилась:

– Вы проводите занятия?

– Эх, я же не доктор… Дон Монтего ведет уверенность. А я – только массаж.

– В клинике душевнобольных?!

– Массаж сильно полезен для нервов. Особенно – массаж ног.

– Как любопытно!.. Знаете, Мигель, творчество очень расшатывает нервы. Сколько стоят ваши услуги?

– О, древние! Мы когда-нибудь прийдем или нет?!

Да, свершилось. Они оказались у нужной двери. Мигель отодвинул засов, и Альваро с нетерпением вошел в палату.

Шутливый настрой исчез с первого же вдоха. Здесь пахло отчаяньем и смертной тоскою. Казалось, воздух наполнен пеплом.

Стены комнаты покрывала мягкая обивка. Кое-где она была прорвана, вывалив наружу куски войлока. Оконная решетка резала небо на квадраты. На кровати под окном сидел совершенно седой человек.

Его лицо, перепаханное сетью морщин, пугало болезненной худобою. Кожа так плотно обтягивала кости челюстей, что можно было разглядеть очертания зубов. Но тело человека находилось в уродливом противоречии с лицом: полный живот переваливался за пояс, бока и бедра круглились от жира. Казалось, голову мумии пришили к телу толстяка.

Глаза человека постоянно метались между двух объектов. Взгляд фиксировался лишь на пару секунд и перескакивал на другую цель, потом – обратно. Одним объектом была черная стенная панель, испачканная мелом. Вторым – стол с рисовыми лепешками. Человек непрерывно жевал.

Альваро и Беатрис надолго застыли, пораженные зрелищем. Челюсти Лиесса ван Хальма работали с тупым коровьим постоянством. Едва во рту пустело, больной отщипывал новый кусок от лепешки. И даже при этом он регулярно поглядывал на стол – проверял, не исчез ли запас еды.

– Он же лопнет!.. – с ужасом сказала Беатрис.

– Может случиться, – признал Мигель. – Но мы даем самые дешевые лепешки. Туда добавляют траву, их сложно жевать. Это его сильно задерживает.

– Что будет, если унести еду?

– Пробовали. Тогда жрет мел и войлок из обивки. Если он не спит – что-нибудь жует.

Чмокнув губами, бывший философ проглотил очередной кусок и бросил в рот новый.

– Лиесс ван Хальм… – обратился Альваро.

Ответа не было.

Беатрис попробовала – с тем же результатом.

– Мы пришли поговорить. Хотим задать несколько вопросов о ваших видениях.

Философ жевал. Взгляд метался от стола к панели и назад, минуя гостей.

– Пожалуйста, ответьте нам! Мы пишем книгу о героях Соланты!

Все равно, что обращаться к столбу.

– Он что-нибудь говорит? – спросила Беатрис.

– Редко. Только себе самому. На остальных ему плевать.

Альваро подошел к черной панели. Она тоже была мягкой, как и вся обивка стен, но за счет своего цвета служила подобием школьной доски. На полу под нею лежали несколько кусков мела. А саму панель покрывали нелепые каракули: крючки, загогулины, птички, змейки.

– Он так пишет, – сказал Мигель. – Он же мерганец.

Альваро покачал головой:

– Это не мерганский. Это безумие…

Нагнулся, поднял мел и тряпку. Возле койки больного стоял деревянный кувшин с водой. Смочив тряпку, да Силва вытер каракули с доски.

Философ дернулся. Вскочил, подбежал к Альваро, выхватил мел из руки. И начал писать.

Ряд символов возник на панели: треугольник со шляпкой, палочка с крючком, зачеркнутый круг… Ван Хальм уставился на них так, будто увидел впервые. Склонил голову, попробовал прочесть. От натуги даже перестал жевать.

– Он не понимает того, что написал?..

Философ начал с новой строки. Мелок заметался с бешеной скоростью, выплевывая каракули на стену. Ван Хальм оттолкнул Альваро, чтоб дотянуться до края панели и окончить “предложение”. Потом отошел на шаг и перечитал всю строку.

Между “словами” не имелось пробелов. Символы плясали вверх и вниз, отличаясь по размеру. Одинаковый символ мог повториться три, четыре раза подряд. Это не было ни шифровкой, ни иностранным языком. Это вовсе не содержало смысла.

Ван Хальм смотрел целую минуту. Морщины углубились, лицо исказила гримаса страдания. Потом он отшвырнул мелок и стал лупить кулаком по стене, размазывая символы в белые пятна. Он пытался выразить что-то – но не мог написать не то что оконченную мысль, а даже одно слово, даже букву. Болезнь убила в нем способность писать.

Альваро да Силва покрылся холодным потом.

– Кажется, я увидел бездну…

Мигель посоветовал:

– Попробуйте сами написать что-то. Иногда он реагирует.

Со слезами на глазах ван Хальм бросил мелок и вернулся к столу. Сел на пол, закинул в рот кусок лепешки… Альваро вывел на доске большими печатными буквами: “СЕЛЕЗИЯ”.

Единственной реакцией был всхлип. Философ плакал от зависти. Остатков рассудка хватило для понимания: Альваро способен писать, он – нет.

Да Силва вычертил другое слово: “КОЛОДЕЦ”. Философ просто отвел глаза.

Беатрис сказала:

– Мерганский язык похож на дангарский. У них есть особое слово!

Она сама взяла мел и написала: “ШЁНБРУН”.

Ван Хальм поднялся, подошел ближе. Кончиком пальца провел по очертанию букв. Послюнявил палец и провел опять. Слово отозвалось в нем не смыслом, но эмоцией: любопытством.

– Ой-ой!..

Беатрис вкрикнула, глядя на левую руку философа. Его предплечье покрывали жуткие шрамы – как будто куски плоти оторвали от руки. По краям зарубцевавшихся дыр остались следы зубов.

– Он изгрыз себя?

– Ага. Еще до нас. Его таким привезли.

В голове Альваро всплыло воспоминание: “Началось с да Виры, а кончилось этим...” Альваро написал на панели: “ДОН КАРЛОС ЭЛЬ НИНЬЯ”.

Философ проявил легкий интерес: понюхал слова. Имя знакомо, но и только.

– Вы видели его в Колодце?

На устный вопрос, конечно, ответа не последовало. Альваро написал: “ВЫ ВИДЕЛИ В ШЕНБРУНЕ ГЕРОЕВ СОЛАНТЫ?” Реакция – только на слово “шенбрун”. Больной не мог усвоить смысл предложения. Но сам вид некоторых слов вызывал у него какое-то чувство.

Альваро написал в столбик:

ДОКТОР ХУАНЕС

ДОН МАДУРО

ГЕНЕРАЛ ДЕЗЕРЕЙ

ФАТИМА-АЛЛЕН

Каждое слово философ ощупал и обнюхал. Фамилию “Хуанес” – дольше остальных. Для сравнения Альваро написал свое имя. Больной просто отвернулся.

– Он не знает вас, но знает их! – сказала Беатрис. – Он действительно видел их в Колодце!

– Увы. Он помнит начертание их имен – вот все, что мы можем утверждать.

– Сейчас проверим!

Беатрис нарисовала колодец и человечка над ним. Провела стрелки от имен героев прямо внутрь колодца. Пририсовала человечку большие глаза, глядящие вниз.

Ван Хальм сел на пол и вернулся к лепешкам. Картинки его не трогали. Он был человеком текста, в его голове образы отражались словами.

Тогда Беатрис разыграла пантомиму. Картинно подошла к кувшину с водой, заглянула, протерла глаза, ахнула от удивления. Ткнула в имена на доске, указала внутрь кувшина – вот они, там, внизу!

Философ не отвлекся от питания. А вот Мигель с интересом наблюдал за гибкой фигуркой студентки.

– Сеньорита, не пора ли идти? Давайте лучше на петушиные бои, а потом – на массаж. Здесь-то ловить нечего. Не улыбнулась Элига.

При последнем слове челюсти ван Хальма замерли. Альваро заметил это и повторил:

– Элига. Двуликая мирна.

Философ повернулся к нему.

Альваро поднял мелок и начертал: “ЭЛИГА. НЕУДАЧА”.

Ван Хальм приблизился к панели, дотронулся до слов… И вскрикнул, отскочил, бросился в дальний угол. Споткнулся о столик, лепешки разлетелись по полу. Он сгреб их в охапку, отполз на четвереньках, вжался в стену…

– Вы боитесь ее? – спросил Альваро, хотя ответ был очевиден.

Он сжалился и стер страшное слово. Ван Хальм продолжал с ужасом глядеть туда, где только что белело имя мирны.

И тут новая идея появилась у да Силвы.

– Вы знаете пятерых солантийских героев. А шестого?

“РОДРИГО ДА ВИРА” – написал он на доске.

Философ не рискнул подойти – слишком напугала его Элига. Но смотрел очень внимательно, не отводя глаз, и пихал в рот лепешку за лепешкой.

– Вы знаете это имя, – заключил писатель. – Благодарю, Мигель. Теперь можем идти.

В коридоре Мигель сказал:

– С ним вышла сильно жуткая история. Другим рассказываю по два эскудо, а вам, сеньорита, за так. Он жил в Селезии, около станции Трес Молинос, в старом поместье. Людей не сильно любил: держал только пару слуг, и в город ездил редко. Сидел дома, думал про всякие ужасы и записывал, что надумал. Кто-то ему платил за это. Есть любители читать такое. Читают-читают, а потом у нас оказываются…

– Очень любопытно! Что же было дальше?

– Ну вот, он решил стать совсем одиночкой и прогнал слуг. Остался жить так. Прошел месяц, второй… И вот, приехал к нему в гости один дон. Зашел, увидел, что случилось, сильно испугался и послал за доктором. Приехал доктор. Заходит в спальню ван Хальма и видит такое: все там обгрызано – шторы, простыни, книги. Рука у ван Хальма обглодана, а в локте перевязана шнуром, чтобы не помереть. И все вокруг – в пятнах крови.

– Какой кошмар!

– Это еше не кошмар, сеньорита. Вот что ужас: дверь в комнату была не заперта! Я дежурил, когда доктор Хуанес его привез. Слышал весь рассказ своими ушами! Доктор просто дернул дверь – она и открылась. Он вошел, увидел всю эту жуть, опешил сильно. А философ увидел открытую дверь, завопил, как сумасшедший, и побежал прочь. Доктора сшиб с ног, выскочил на лестницу, погнал куда-то вниз. А с доктором был еще шофер. Вот он побежал за ван Хальмом и догнал аж в погребе. Там хранились всякие сыры, окорока, овощи. И ван Хальм – подумайте только! – начал все это запихивать в себя. Сидел и жрал, как свинья, не оттащить. Его и сюда привезли в обнимку с окороком и головой сыра.

– Он же долго голодал…

– А почему голодал? Вот в чем загадка, сеньорита! Сидел в открытой комнате, в любую минуту мог выйти! И знал, где лежат харчи – в его же погребе, спустись да возьми! Но нет, он свою руку сожрал, но в погреб не ходил, пока не приехал доктор.

Альваро и Беатрис лишились дара речи.

Мигель добавил, чтобы развить успех:

– Вот это история, да? Спорю: вы никогда такого не слыхали! Придумайте хоть одну причину, чтоб человек помирал от голода, а в погреб за едой не пошел!

– Безумие, – выдавил Беатрис.

– Э, нет. Он безумец, но поесть любит. Видали, как жрет! Он бы часа не высидел вдали от харчей. Но, судя по состоянию, пробыл в той комнате целый месяц.

– Может, ему связали ноги? – предположил Альваро. – Просто не мог дойти до погреба.

– Там недалеко. Дополз бы на руках.

– Может, у него и руки были связаны? Доктор вам этого не сказал, чтобы выставить ван Хальма безумцем.

– Неправда, маэстро. Мы же обрабатывали раны и осмотрели его руки. Не было на них следов от веревок, и быть не могло. Сами подумайте: он от своей руки отгрыз кусок мяса! Не легче ли было перекусить веревку?

При всей своей фантазии, новых объяснений Альваро не нашел. А в памяти сидела картина: имя “ЭЛИГА” белеет на доске, больной в ужасе корчится под стенкой. И вместо одной загадки становилось две.

Элига может прикончить тебя случайной пулей или врачебной ошибкой; может разорить тебя, подложив пару девяток в прикуп; может разбить тебе сердце, столкнув твою любимую с красавчиком-торреадором… Но двуликая мирна не умеет морить голодом. Нет такого средства в ее арсенале.

Значит, ван Хальм боится Элиги по одной причине, а умирал от голода – по другой. И обе причины – кромешная тайна.

– Ясно одно: он знал Родриго да Виру, – сказал писатель.

– Вернее, знал его имя, – поправила Беатрис.

На улице уже смеркалось. Осознав, который час, Альваро заторопился:

– Прошу, отвезите меня скорее домой. А потом – к Мостовому бастиону.

– Зачем?.. Неужели опять ваша странная дама?!

– К слову “незнакомка” подходит эпитет “прекрасная”, а не “странная”.

– О, Древние! Когда же вы думаете писать книгу?

Альваро показал раненую руку:

– Я не могу писать. Зато могу искать вдохновение! Доставьте же меня к его источнику.

* * *

Их встреча в книжной лавке была рекогносцировкой, разведкой без боя. В анатомическом театре незнакомка перешла в атаку. Эпатировать Альваро, выбить из колеи, повергнуть в смятение – чтобы затем, проявив милость, принять капитуляцию. Таков был план, и он почти удался. Однако случай помог писателю: внезапно проснувшийся интерес пересилил страх перед мертвецом. Альваро выиграл поединок и обезоружил незнакомку. Не приходилось сомневаться: при новой встрече она попробует взять реванш.

На сей раз Альваро сам выбрал поле боя:

– Улица Северный Вал, десять вечера, у Мостового бастиона. Наденьте платье, которое не жалко испачкать.

Дама отнеслась к его словам предельно серьезно: пришла в без пяти десять, закутанная в серый плащ с капюшоном, словно разбойница эсферы Тени. Вместо приветствия сказала шепотом заговорщика:

– Сеньор, что бы ни случилось – я готова.

– Не стройте иллюзий, к этому нельзя подготовиться. Следуйте за мной.

Мостовой бастион когда-то защищал северный подъезд к королевскому дворцу Валентийской династии. Много лет прошло с того дня, как династия канула в бездну. Во дворце разместился музей и несколько ресторанов, защитные стены снесли, а башни остались памятниками архитектуры. Мостовой бастион – самое мрачное из уцелевших сооружений – оккупировала выставка орудий пыток. Вход украшали дыба и “железная дева”; кости двух рук, вмурованных в стену, жалобно тянулись к посетителям. Ускользнув от их хватки, Альваро повел спутницу в обход бастиона. Пришлось пересечь цветник, перейти по доске канаву, оставшуюся от крепостного рва, и пробраться сквозь кусты. Пара очутилась у тыльной стены бастиона. В ней имелась ниша, а в нише – проход, забранный ржавой решеткой. Казалось, она вмурована намертво, но Альваро взялся за один из прутьев ближе к его концу, дернул вверх – и решетка вышла из секретного замка. Осталось толкнуть ее, чтобы открыть путь под землю.

Альваро зажег переносной фонарь и проинструктировал даму:

– Когда спустимся, идите строго по моим следам. Ни в коем случае не оглядывайтесь, даже если услышите странные звуки. Постарайтесь хранить молчание. Захочется вскрикнуть – кричите шепотом. И главное: не бойтесь, там совершенно безопасно.

Он двинулся вниз по узким ступеням, незнакомка отважно последовала за ним. Под землей было холодно, темно и сыро. Кирпичные стены кое-где раскрошились, угрожая обвалом, а кое-где густо заросли мхом. Из потолка на равных промежутках торчали ржавые крючья. С одного свисал обрывок цепи, на другом вниз головой дремал нетопырь. От света фонаря он рванулся с места, облетел голову Альваро, хлопнул крылом по капюшону дамы и умчался во тьму.

– Хочу покричать.

– Только не оглядывайтесь!

Подземный ход уперся в тупик: деревянную стену с рисунком пера и стрелы.

– Здесь нужно сказать пароль… – Альваро прочистил горло: – Ивака даварда!

С этими словами он толкнул стену, и та открылась, словно дверь. На пол посыпалась древесная щепа и пара гвоздей. Истинным ключом являлся не столько пароль, сколько ломик. Альваро применил его час назад, после чего спрятал в кустах.

– За мной, сеньора. Мы почти у цели.

Они оказались в темном помещении, луч фонаря выхватил ряд замшелых бочек. Альваро постучал по одной из них, сказал сквозь крышку: “Спи спокойно”, – и двинулся дальше. В конце помещения имелась низкая дубовая дверь.

– Готовы, сеньора? – спросил он и, не дожидаясь ответа, открыл проход.