Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 43 страниц)

Три залпа картечью

«Полковнику от артиллерии Вальтеру Герлаху

Герр полковник, желаю вам доброго здравия и твердой руки!

Ниже привожу характеристику на вверенного моему командованию Дитриха фон Дорта, и заранее благодарю Вас за время, уделенное ознакомлению с нею.

Поручик Дитрих Вольфганг фон Дорт, двадцати трех лет от роду, происходящий из сословия орлов, однако безземельный и малокаменный, поступил на службу в моей батарее в качестве командира второго взвода. Ему сопутствовало рекомендательное письмо из Артиллерийской академии им. Кайзера Фердинанда II, где отмечались его успехи в математике и баллистике, а также верность учению божьему. Я мог убедиться в правоте этой оценки: при первых же стрельбах фон Дорт показал себя пригодным командиром. Но в ходе службы под моим началом он проявил и ряд других качеств, с коими считаю нужным ознакомить Ваше Высокородие.

Прежде всего, внешность фон Дорта не имеет тех достоинств, каковые обычно присущи офицерам Его Императорского Величества. Рост фон Дорта составляет всего два с третью аршина, что придает ему малозначимый вид. Его нос имеет форму картошки; маленький подбородок не дает намека на волевые черты; цвет глаз не подлежит определению. В его фигуре прискорбным образом выделяется округлое брюшко. Только наличие мундира позволяет распознать в этом человеке поручика. Будучи одет в статское платье, он ничем не выдавал бы принадлежности к командному составу.

В своем поведении фон Дорт избегает лихости и бравады. С офицерами вежлив и улыбчив, не гневается на шутки касательно малого роста, не склонен участвовать в дуэлях. Будучи высмеян, начинает малодушно хихикать вслед за насмешником. Кажется равнодушным к дамскому вопросу. После взятия Плютвы не воспользовался правом на отдых, хотя женщины для реализации права имелись в достатке.

Отдавая приказы рядовым, фон Дорт имеет дурную склонность обдумывать слова. Для оного мышления ему порою требуется пауза в речи, которую он заполняет звуком “амм”. В конце фразы может прибавить вопросительное “да?..”, как бы выражая сомнение в собственных словах. Своему денщику Милошу поручик позволяет много лишнего, вплоть до прямых споров. За эти вольности Милош ни разу не получил порку – ни шпицрутеном, ни плетью.

При общении фон Дорт проявляет особенное чувство юмора. Его шутейки отличаются по свойству от тех, что производятся большинством офицеров. Шутки фон Дорта вызывают не смех, а необходимость задуматься, и оставляют подозрение в наличии скрытого смысла.

Чести ради, я далек от желания обвинить поручика в крамоле. Несомненно, этот человек предан Богу и Его Величеству. Однако он поблажлив к своей мягкости и слишком внимателен к собственным мыслям. Я не питаю уверенности, что карьере Дитриха фон Дорта следует давать ход.

Премного благодарю Вас за внимание. Да будет твердой рука Вашего Высокородия!

С глубоким уважением, штабс-капитан Клаус фон Зейдвист”.

Моросил мерзенький олландский дождик. Поганец не лил, как из ведра, да и вовсе не лил, а будто бы стоял в воздухе, однако проникал и под шлем, и под плащ, и за воротник мундира. Обойдя позиции четырех орудий, Дитрих вымок до нитки. Вернулся к своему шатру, откинул полог, уселся, выставив наружу ноги в облепленных грязью сапогах. Сейчас бы горячего чаю со шнапсом и переодеться в сухое, а перво-наперво – разуться.

– Милош, подойди-ка. Помоги снять сапоги.

Денщик подошел, обозрел обувь Дитриха и возразил:

– Может, не надо, герр поручик?

– Глупость ты сказал, и сам не заметил. “Не надо, герр поручик” – это разве не абсурд? Коли я – поручик, то мне и решать, что надо, а что нет.

Милош исполнил приказ и принялся стаскивать сапог с ноги господина. Однако продолжил спор:

– Еще увидите, герр поручик: не нужно разуваться. Погода какая стоит? Знамо, какая: дождяра. Земля раскисла? Так точно, дерьмище по щиколотку. Босиком идти можно? Никак нет, боже упаси. Выходит, случись чего – изволь обуться обратно.

– Что ж может случиться, а?

– То ли одно, то ли другое, а не дай господь, и третье. Война – штука серьезная. Не мешок с сухарями.

– Война, говоришь? – Дитрих усмехнулся. Приставил руку козырьком над глазами, будто высматривал кого: – Война-ааа! Где прячешься? А ну, выходи!

Ответом ему были мирные звуки вечернего лагеря. Стучал топор, плескала вода, солдаты болтали за чисткой картошки, фельдфебель Шахт распекал кого-то – но душевно, без злобы. Да еще из близкого леса долетал неспешный отсчет кукушки.

Война ушла на восток. Откатилась разметанная при Плютве олландская пехота; ускакали, теряя перья, петушливые гусары. Преследуя их по пятам, промаршировали полки Хофмайера и Курцлебена, прокатились несметные обозы, пропыхтели составы. Война убралась по своим делам… Лишь кое-что обронила по дороге.

Одна батарея была выставлена на холме у полустанка. Перевалочная станция оборудована складами угля и цистернами воды, весьма важными для паровозного движения. А рядом, извольте видеть, густой лес, в коем возможно скрытное накопление сил противника. В виду оных обстоятельств необходимо обеспечить прикрытие железнодорожного узла… То есть – было необходимо две недели назад. Теперь бои гремели далеко на востоке, а батарея осталась торчать в глубоком тылу, у развалин какой-то деревни, на холме между железкой и сонным лесом. А также – рота фузилеров, заодно с батареей.

– Вот скажи, Милош, раз уж в умники вырядился: может ли быть, что нас просто забыли?

Денщик выставил за порог грязный левый сапог и сказал с достоинством:

– В умники я не рядился, просто жизнь повидал. Говорю, что знаю, а чего не знаю – о том промолчу. На ваш вопрос отвечу с полным знанием дела: ни в коем случае не может.

– Ты сам подумай: тут не дивизия, не полк, а всего-то одна батарея, да еще рота стрелков. Кому охота помнить о таких мелочах?

– Кому положено, те и помнят.

– Или вот что возможно: чтобы нас забрать, нужно послать состав. Целый поезд – ради нас одних, тут же ничего больше нету. А поезд – ценный ресурс, ему всегда найдется лучшее применение. Да?..

Крякнув на последнем рывке, ординарец стащил второй сапог.

– Вы не унывайте, герр поручик! Вспомнят, заберут, привезут куда надо. Еще навоюетесь!

Дитрих снял чулки и стал разминать руками мокрые пальцы ног.

– Тут ты ошибся, знаток жизни: ничуть я не унываю.

– Еще как унываете, герр поручик. Я же вижу. Думаете: на фронте хорошо – чины, ордена, сражения. А здесь – только жопу студить.

– Мои мысли далеки от подобного хода.

– Да такие и есть ваши мысли, какие ж еще! Вы – молодой орел, вам бы парить над полем брани, а не в тылу прозябать. Но вы не печальтесь, а поверьте: скоро все изменится к лучшему! Еще понюхаете пороху, послушаете канонаду, блеснете отвагой. Совершите подвиг, получите ранение. Даст бог, лишитесь руки или даже глаза. Говорю вам: все наладится!

– Милош, открою тебе тайну. Только смотри, никому не проболтайся: я рад, что мы не участвуем в боях.

Это была чистая правда. Дитрих радовался тому, что за целый месяц батарея не произвела ни одного выстрела и не убила ни одного олландца. Каждый вечер он просил Сеятеля, чтобы так было и впредь. Причиной странных молитв поручика был не страх перед врагом (хотя присутствовал и он), а нечто более постыдное: совесть. Болезненность и беспокойство души, возникшее с первого дня олландской кампании, Дитрих тщательно скрывал от сослуживцев. Даже Милошу – доверенному и любимому слуге – поручик мог сказать правду лишь одним способом: замаскировав иронией. Ожидаемо, денщик принимал все за шутку.

– Утешаете себя, герр поручик? Вряд ли поможет... Лучше я вам чаю сварю. От чая на душе тепелеет.

Но выпить горячего чаю Дитриху не довелось. Раздались твердые быстрые шаги, полог шатра отлетел в сторону. Адъютант командира батареи возник в проеме, свысока уставясь на Дитриха:

– Поручик фон Дорт!

– Как будто я…

– Герр штабс-капитан передает приказ! Вы должны проинспектировать позиции пехоты.

Дитрих моргнул.

– Амм… я должен?

– Так точно!

– Почему же я?.. Как я с пехотой-то связан?

Адьютант выпятил челюсть:

– Приказ штабс-капитана! Смеете возражать?!

Адъютант был орленком из прославленного рода, но по должности и званию уступал Дитриху. На его дерзость стоило бы ответить: “Не вам меня поучать, юноша. Говорите вежливо или ступайте ко всем чертям”. Однако Дитрих не умел давать сдачи.

– Никак нет, просто хочу понять…

– Понимать не обязаны. Приступайте к выполнению! А также – принесите воды.

– Амм… виноват?

– Приказано доставить воды! Герр штабс-капитан желает помыться, а вода кончается. Источник внизу. Честь имею!

Адъютант развернулся кругом – капли с подола плаща брызнули Дитриху в лицо, – и зашагал прочь.

– Я вам говорил, – поучительно молвил Милош, – не надо снимать сапоги.

Лысый холм торчал между лесом и железной дорогой. У подножия холма прежде был хутор, в котором жили углежоги и лесорубы. Одни валили деревья, другие пережигали в уголь и продавали с ближайшего полустанка. Теперь хутора нет – лишь остовы изб, черные ямы, да стайка могильных горбиков в стороне. К немалой радости Дитриха, это случилось без его участия. Когда батарея пришла сюда, хутор уже был уничтожен.

Стрелковая рота состояла из трех взводов. Два взвода охраняли саму железнодорожную станцию, а третий стоял у подножья холма, прикрывая артиллерийскую батарею. Именно его следовало проинспектировать, спустившись вниз по склону.

– Держитесь, герр поручик, – денщик подал Дитриху руку.

Он принял помощь. Дорога раскисла от дождя, того гляди поскользнешься и съедешь вниз на заднице. Сгущались сумерки, на севере покрывался тьмою лес, с юга донесся свисток паровоза.

– Не слыхал ли ты, Милош, молвы о том, как нужно инспектировать пехоту?

– Разве вы не знаете?

– Ты же помнишь, сколько я лет сслужил в пехотном полку! Лет десять – рядовым, еще столько же – инспектором...

– Хе-хе. На счет осмотра строевых частей я имею общие знания. Инспектирующее лицо должно, по моим сведениям, построить солдат, пройтись вдоль шеренги, сделать страшное лицо и громко заорать. Смысл слов тут не сильно важен, главное – устрашение. Можно сказать: фузеи нечищены, сапоги не блестят, пуговка оторвана. Устав забыли, сволочи! Устав писан не мелом, а кровью. Всем бы вам всыпать соленых плетей!

– Примерно так и я представлял. Еще бы какую-то тонкость, а?

– Понюхайте, не пахнет ли кто шнапсом.

– Если да – спросить, где взял?

– Хорошо бы было.

Взвод фузилеров располагался у подножия холма, среди руин деревни. Согласно уставу, который не мелом писан, батарее полагается пехотное прикрытие. В случае внезапной атаки противника, стрелки задержат супостата и не дадут прорваться на холм, а пушки сверху накроют картечным огнем. Правда, внезапным противником тут давно не пахло – ну, и слава Сеятелю…

Дитрих выругался, вступив в глубокую лужу. Донесся окрик часового:

– Стой, кто идет?

Поручик назвался и потребовал командира взвода. Его провели.

Внутри остова одного из домов уцелела печка. В ней пылал огонь, пара солдат колдовала над варевом, а дюжина сидела за столом, жадно наблюдая за готовкой. Тут же был и командир взвода – унтер-офицер Гельб. При появлении старшего по чину он вскочил и рявкнул:

– Взвод – смирррно!

Солдаты подхватились, выронив ложки.

– Вольно, – сказал Дитрих. – Мне приказано… амм... командир батареи приказал мне провести смотр вашего подразделения, да?

Пытался говорить твердо, но не вышло. Среди фузилеров был лишь один вольный – Гельб. Остальные являлись рабами, о чем явственно говорили камушки на шеях. Тем не менее, Дитриху было неловко: люди только собрались ужинать, как тут он – явился, не запылился...

– Прикажете построиться, герр поручик?

– Неплохо бы.

Унтер-офицер проорал приказ, камни похватали фузеи и кинулись строиться прямо тут, в избе. Гельб обозвал их тупыми свиньями и выгнал на улицу, отвесив нерасторопным пинка под зад.

На улице выбрали место, еще не накрытое тенью холма. Под яростные крики унтера взвод образовал шеренгу. Гельб вытянулся в струну перед поручиком и доложил, что все бойцы на месте, потерь нет, герр поручик может проверить по списку. Больных тоже нет, только Гетлаф глух на одно ухо, но он всегда таким был. И на Берга напала срачка, но он в строю, ибо срачка службе не помеха.

Пришло время выступить Дитриху. Глядя на камней, он не испытывал никакого желания орать. Были это люди битые и топтанные жизнью, всякого повидавшие, горечи хлебнувшие. Крик офицера – тем более, столь мягкого, как Дитрих – ничем бы их не удивил. Все равно, что пугать половицу, наступив на нее пяткой.

– Здравствуйте, бойцы, – сказал фон Дорт.

– Здравия желаем, герр поручик!

– Сейчас я осмотрю ваше оружие и обмундирование.

Он подошел к крайнему стрелку:

– Дай свою фузею.

– Так точно, герр поручик! – прокричал солдат так, что заложило уши.

– Молодец, – похвалил Дитрих.

– Рад служить кайзеру! – выкрикнул солдат, но от радости забыл исполнить приказ.

Дитрих протянул руку, камень спохватился и вложил в нее свое оружие. Поручик осмотрел: фузея как фузея, начищена, ствол блестит. Взвел и спустил курок – ходит гладко, щелкает бойко. Проверил подсумок с пулями и развесами пороха – тоже, вроде бы, все в порядке… насколько мог судить офицер из артиллерии.

Перешел к следующему, осмотрел фузею, а также мундир. Оружие в исправности, одежда слегка испачкана: пятна на вороте и на манжетах. Ну, при такой-то погоде и сам Дитрих не образец чистоты.

– Грррязная свинья! – заорал на солдата унтер Гельб. – Отчего форма в пятнах?! Десять плетей!

– Отставить, – запретил Дитрих и шагнул к следующему камню.

И вот теперь заметил любопытное: солдат улыбался. Широко и благодушно, будто счастлив был видеть поручика.

– Чему ты радуешься?

– Так точно, герр поручик! – крикнул солдат, еще шире расплывшись в улыбке.

– Позвольте пояснить, – вмешался Гельб. – Это Спасение, он блаженный.

– Спасение?..

– Так его все зовут. Так и в список внесен.

– Откуда прозвище?

Унтер-офицер повернулся к солдату:

– Ответь: чем окончится война?

Устав предписывает лишь один ответ: «Победой великого кайзера! Наша служба – наша гордость!» Но солдат вышел за рамки устава:

– Спасение придет. Будем воевать, воевать, а потом господь всех спасет и избавит от мук.

Унтер-офицер подытожил:

– Извольте видеть, герр поручик: он дурачок. Учили его говорить как положено, да без толку. Прикажете наказать?

– Ни в коем случае, что вы... Боец, скажи: кого именно спасет бог?

– Всех до единого! И вас, герр поручик, и меня, и унтер-офицера, и генерал-фельдмаршала.

– А неприятеля – тоже спасет, да?

Солдат задумался в поисках ответа.

– Бог – вседобрый и всемилостивый. Не может он спасти врагов. Хороших людей спасет, а врагов – никак нет.

Дитрих ухмыльнулся, слегка завидуя солдату. Вот, оказывается, как просто договориться с совестью...

– Благодарю за службу, боец.

Он двинулся дальше вдоль шеренги, без вопросов миновал пару солдат, проверил амуницию третьего, обронил похвалу… А перед четвертым остановился и стал разглядывать. Чем-то этот камень привлекал внимание. Быть может, чертами лица? Резко очерченные скулы, темные цепкие глаза, черные волосы – не похож на дангарца. Но это и не диво: каждый третий камень – иноземец. Много их пригоняют из походов… Как вдруг Дитрих заметил, и поморгал от удивления. На шее этого стрелка не было цепи!

Всем рабам положено носить цепочку, а на ней – святую ношу. Они носят, и ворот держат расстегнутым, чтобы было видно. Больше того, гордятся своим камушком: это же символ божьей любви и заботы. «Кто камень носит, того пуля не скосит». «Молодым кремень таскал – старым на печи лежал…» Но этот солдат не имел цепи.

– Ты что… амм... вольный?

– Никак нет, – сказал стрелок и расстегнул мундир.

Затем расстегнул рубаху, развел в стороны. Дитрих увидел свою ошибку: цепь все же имелась, только иного рода. Шею стрелка опоясывал тонкий бурый рубцеватый шрам – такие остаются от сильных ожогов. Шрам состоял из колечек, соединенных одно с другим. Он мог появиться лишь одним способом: на шею рабу надели раскаленную докрасна цепь. Концы шрама спускались от шеи к груди. Там, где обычно висит защитный камушек, у этого человека багровела надпись «НЕ УБИЙ», выжженная на коже каленым железом.

– Святые души… – выронил Дитрих.

Стрелок пожал плечами:

– Не болит.

Он заметил сочувствие Дитриха. Чтобы скрыть свою мягкость, поручик велел:

– Фузею к осмотру!

Солдат сказал, протягивая оружие:

– Все исправно, герр офицер, но это неважно. Я никогда не стреляю.

Он говорил с иноземным акцентом и, видимо, путал слова. Дитрих уточнил:

– То есть, не стрелял прежде, да?

Вмешался унтер:

– Позвольте пояснить, герр поручик. Он неспособен убивать, так его воспитали. Будучи поставлен в боевой строй, производит выстрелы не в сторону врага, а в небо.

– Интересненькое дело! Зачем же он здесь?

– Герр поручик, это самый ценный солдат моего взвода. Силен, как бык, и вынослив, как паровоз. Перенести провиант, наколоть дров, вырыть землянку – всю грубую работу делает за троих! Стрелять надо редко, копать – часто, а копает он как сто чертей с лопатами!

– То есть, амм... лучший боец взвода – это человек, неспособный убивать?

– Так точно, герр поручик!

Теперь зависть Дитриха стала болезненной.

Он велел стрелку застегнуться и осмотрел прочих бойцов. Они не вызвали интереса, да и, по правде, стемнело так, что впору спутать фузею с мушкетом.

– Смотр окончен. Все в порядке, возвращайтесь к ужину.

– Благодарим, герр поручик! – ответил Гельб.

– Наша служба – наша гордость! – хором прокричал взвод.

– Да, чуть не забыл. У нас кончается вода, а у вас тут источник. Выделите пару солдат с ведрами. Ну, чтобы донести, да?..

– Так точно. Неубий!

Стрелок со шрамом вышел из строя.

Блаженный подпрыгнул на месте:

– Я, я, можно я!

– Ты тоже, – согласился унтер.

Колодец располагался самым странным образом из возможных: внутри холма. Сбоку в склон было врыто строение: то ли амбар, то ли холодный погреб. Фасад торчал наружу, нутро уходило вглубь холма. Теперь фасад развалился, но подземные помещения уцелели. Пройди в щель между обрушенных балок – и попадешь туда.

Дитриху не было нужды забираться в эту нору, однако из интереса он пошел вслед за стрелками. Задевая макушками просевший потолок, добрались до колодца. Тот не имел ограды – просто дырка в полу, над которой подвешена лебедка. Милош светил фонарем, пехотинцы принялись за дело. Спасение ревностно завладел лебедкой. Когда повесил ведро на крюк и принялся крутить рукоять, на лице его отразилось счастье.

– Водичка – божья сестричка! В водице наше спасение!

Неубий подавал и принимал ведра, Дитрих с Милошем – ждали. Настал лучший момент, чтобы поговорить.

– Скажи-ка, – спросил Дитрих, – ты правда неспособен убить человека?

– Правда.

– А если случайно? Скажем, стрелял в руку, но попал в грудь?

– Я совсем не стреляю в людей.

– А если… амм… я прикажу?

– Виноват, герр поручик.

Многим офицерам на месте Дитриха захотелось бы испытать его на прочность. Приставить пистолет к затылку, сказать: “А ну, убей того камня, или я тебя!..” Дитрих в этом смысле отличался от других офицеров.

– Ты понимаешь, боец, что твоя особенность – это редкая привилегия? Вот я не могу не убивать: прикажут – открою огонь. И Милош выстрелит по приказу, и Спасение, и Гельб, и каждый дангарец на сотни верст вокруг. Даже генералы отличаются лишь тем, что бьют чужими руками, а не своими. Но ты, солдат, имеешь право не убивать! Возможно, ты один такой во всем нашем войске!

– Не я так решил, – процедил стрелок, коснувшись шрама на груди.

– Да, твой прежний хозяин был очень жесток. Тебя подвергли безжалостной пытке. Я сочувствую тебе, но также и завидую. Ценой прежних мучений ты получил право выбора! Я не выбираю, убивать или нет. Ты – можешь!

– Ошибаетесь, герр офицер. Я тоже не выбираю.

Дитрих склонил голову, в полумраке присматриваясь к этому человеку.

– У тебя забрали одно, но возместили другим. Отняли волю, зато дали право быть хорошим человеком. Думаю, тебе повезло: обычно нас просто лишают чего-нибудь, без возмещения.

Стрелок ухмыльнулся, обнажив зубы:

– Поменяемся, герр офицер?

Дитрих спросил с удивлением:

– Неужели ты бы согласился? Тебя же сделали безгрешным! Разве отдал бы это за мое положение?

– За свободу.

– Ошибаешься, солдат. Какая у меня свобода...

Тем временем блаженный извлек последнее из шести ведер и сообщил:

– Есть водица, герр поручик! Славная водица!

Дитрих повернулся к нему:

– Теперь ты мне ответь. Бог спасет всех, кроме наших врагов, да?

– Конечно! Бог всемилостив!

– А муаров и каталийцев – тоже спасет?

– Божьей милости на всех хватит.

– Ты же знаешь, что они не верят в нашего Сеятеля?

Спасение выпучил глаза:

– Виноват, герр поручик... Как это так?

– Вот так и есть. Муары верят в Черную Деву, а каталийцы – в каких-то… амм... морских чудищ. Вот и вопросец: при этом условии бог их все равно спасет?

Спасение мучительно задумался, от натуги скривив лицо в гримасу. Дитрих отметил:

– Говорят, что ты блаженный дурачок. Однако ты способен искать ответ путем размышлений. Редкий камень обладает таким умением.

– Он вас не понимает, – сказал Милош.

– Я и не надеюсь… Так что, Спасение, нашел ответ? Бог спасет муаров и каталийцев?

Блаженный встрепенулся:

– Понял, герр поручик! Муаров он спасет, а каталийцев – нет.

– Почему же?

– Вы сказали, каталийцы любят чудищ. Вот и не нужно им спасения! А у муаров – хотя бы дева. Они еще не совсем пропащие.

Дитрих кивнул с уважением.

– Твоя логика сомнительна, однако это логика. Но вот тебе третий вопрос – посмотрим, как справишься. Сеятель спасет всех дангарцев – то бишь, и камней в том числе?

– Конечно, герр поручик.

– А как быть с тем, что камни уже спасены?!

Солдат молча уставился на поручика.

– Неужели ты и этого не знаешь? Как же ты веришь, скажи на милость? Или вовсе в церковь не ходишь? – Дитрих процитировал на память из писания: – “Больше всех живущих душ любовью Моей обласканы камни. В щедрости Своей я избавил их от бремени ответа за поступки, мук принятия решений, сомнений поиска пути и места в жизни. Ни зайцы, ни орлы не имеют подобного счастья. От всего, что утруждает душу, лишь камни спасены по воле Моей”.

Блаженный еще помолчал несколько вдохов и, наконец, дал ответ:

– Верую в Сеятеля и все слова Его. Как Он сказал, так вы и повторили...

– Значит, камней больше не нужно спасать! Верно?

Дитрих ощутил злорадство от того, что смог озадачить солдата. Больно просто тебе жить, братец: на всякий вопрос есть ответ, совесть не болит, враги плохие, а всех хороших спасет бог… Нет уж, попробуй на вкус сомнения. Ощути себя в моей шкуре!

– Водичка-сестричка… – промямлил блаженный, глядя в ведро, будто желая оттуда почерпнуть ответ.

– Вода не поможет, сам думай. Спасет тебя Сеятель, или уже спас?

Спасение скорчился, как от боли, прижал кулаки к вискам. Все смотрели с любопытством: выжмется ли мысль?

Вдруг блаженный просиял и от радости плеснул водой себе в лицо.

– Водица спасет! Сеятель нас уже спас, а водичка еще спасет!

– Что?.. Да это же чушь! Сеятель – всемогущий, он сам спас камней от всего, чего можно!

– Вот и нет, герр поручик! Сеятель не от всего спас, а только от того, что в писании сказано. От мук решения и бремени того-сего, и сомнений разных. А случится еще какая беда – тут уже водица поможет!

Дитрих фыркнул:

– Ловкач ты, солдат. Это не ответ, а чистая хитрость. Ну да ладно, задержались мы тут...

Он отдал приказ, трое камней подняли шесть ведер и понесли в расположение батареи.

Когда добрались до шатра штабс-капитана, стояла уж кромешная тьма. Однако фон Зейдвист еще не спал и, к несчастью, был совершенно трезв.

– Где вас носило, поручик?

– Разрешите доложить: по вашему приказу организовал доставку воды, а также провел… амм... инспекцию пехоты. Взвод находится в...

– Вода нужна была час назад. Вы опоздали. Приказы должны исполняться бегом, а не прогулочным шагом.

– Виноват, герр штабс-капитан.

– Швершайзе! Вы на службе, а не в парке с дамочками!

– Виноват, герр…

– Это кто такие?

За плечами Дитриха стояли Неубий и Спасение. Их присутствие делало разнос весьма унизительным для поручика.

– Лучшие бойцы взвода прикрытия, герр штабс-капитан.

– Выглядят как пара кретинов.

– Никак нет, герр штабс-капитан! Лучшие солдаты стрелкового взвода. Удостоились высокой чести принести вам воды!

фон Зейдвист выпятил челюсть:

– Это насмешка, поручик?

– Никак нет! Я бы не посмел!

– Доставить мне воды – высокая честь? Вы сказали это всерьез?

– Так точно, герр штабс-капитан!

– Значит, завтра вы ее удостоитесь. На рассвете принесете десять ведер. Лично, без помощи камней.

* * *

Для человека, рожденного в сословии Орлов, открыты три прекрасных возможности. Первая требует земельных владений. Коль ты не унаследовал земли, имеются два пути. Для одного из них необходимы камни. Если в твоей собственности их мало, а то и вовсе нет – остается одна дорога: стать офицером на службе кайзеру.

Это рассуждение Дитрих часто добавлял к своим молитвам в прежние дни, при осаде Плютвы. Имперская артиллерия без устали работала по городским укреплениям. Главный урон наносили мортиры, но и три пушки Дитриха фон Дорта делали кое-что. Их выдвинули в захваченный бастион, который располагался на возвышенности. Дистанция огня возросла, бомбовые ядра рвались прямо на улицах города. “Сеятель сделал меня орлом, – говорил себе Дитрих, – но не дал ни земли, ни камней. Сеятель хотел, чтобы я стал офицером. Это его решение, а не мое”.

Молитвы поручика принесли плоды. Господь послал послабление: после взятия Плютвы батарея застряла в тылу на полустанке. В полку поговаривали, это из-за штабс-капитана Зейдвиста, а точнее – его нежной привязанности к шнапсу. Когда решалось, кого из батарейных командиров оставить в безнадежной дыре, герр полковник выбрал наименее ценного. Но Дитрих благодарил Сеятеля: теперь он, Дитрих, не обязан говорить то слово, после которого погибнут люди. А скверный характер командира и унизительные поручения – это ладно, к этому не привыкать...

На рассвете поручик быстро оделся и выпил чашку чаю. Когда выбрался из палатки, денщик вручил ему пару ведер.

– Амм… я дотащу два сразу?

– А с одним бегать десять раз вместо пяти. Вы уж постарайтесь, герр поручик. Поверьте в себя, вы же – орел!

– Чем умничать, помог бы, да?

– Запрещено начальством. Зато могу пособить духовно. Вы будете нести, а я – подбадривать: уже треть склона прошли, осталось всего две трети!

Поручик любезно отказался от помощи, денщик все равно увязался следом. Стояло промозглое утро, на небо наползали тучи, обещая скорую слякоть, у подножья холма клочьями лежал туман. Ничего, скоро согреюсь, – подумал Дитрих. Во всем есть светлая сторона: вниз – легко, вверх – тепло. Придумать бы только, что соврать пехоте, чтобы не потешались всем взводом.

Они спустились с холма и вошли в полосу тумана. Вчерашняя лужа еще не высохла, Дитрих снова вступил в нее. Милош подбодрил:

– Не волнуйтесь, герр поручик, это только один сапог. Скоро весь целиком взмокнете…

Дитрих остановился. Что-то было странно. Чего-то как будто не хватало.

– По дороге-то наверх и пропотеете как следует, и ведро на себя опрокинете. Что ж из-за одного сапога…

– Будь добр, помолчи, – попросил Дитрих.

Стало совсем тихо. Неправильно тихо…

Постойте: а где часовой?

– Вахта, отзовись! – крикнул поручик.

Тишина.

– Я поручик Дитрих фон Дорт. Кто стоит на часах?

И снова – ни звука.

Спину пробрал морозец. Умом-то он понимал, что бояться нечего: врага нет и за тридцать верст, а рядом, в двух шагах – свои пехотинцы. Спят где-то здесь, в развалинах хутора. Дрыхнут, как сурки, проспали подъем – вот и вся беда. Но от странной тишины становилось тревожно.

– Шайзе... Проснитесь уже!

И вдруг он услышал звук. Из той самой избы, где вчера варили ужин, донеслось не то бульканье, не то мычание. Таким был этот звук, что рука Дитриха сама потянулась к поясу. Только не было при нем ни шпаги, ни пистолета: оставил всю тяжесть ради проклятых ведер…

– Я посмотрю, – сказал Милош.

– Амм… нет, я сам.

Не имея оружия, Дитрих поднял перед собой ведро. Смысла в том было мало – любая пуля прошибет ведро навылет. Но все же, спокойнее… Прикрываясь ведром, он подошел к избе и сунул голову внутрь.

У дальней стены, возле печки сидел на полу человек. Слава богу, он не представлял опасности: спал, повесив голову на грудь. Но странное дело: обе руки торчали над головой.

Дитрих шагнул к нему, чтоб рассмотреть получше. И похолодел, когда понял, кого видит. То был унтер-офицер Гельб. “Стр-рройтесь, сволочи! Как смеешь, свинья!..” Ладони Гельба были гвоздями прибиты к стене. Ступни – приколочены к полу. Нижняя челюсть – раздроблена в месиво. Он был без сознания, но дышал. В такт дыханию из дыр между зубов выступала пена.

– Ыыыы! – раздалось сбоку.

Дитрих вздрогнул и обернулся. В другом углу также сидел человек – не прибитый, а лишь привязанный к лавке. Кляп во рту не давал ему говорить. То был Спасение.

– Мать честная!.. – выкрикнул Милош, зайдя в избу.

– Амм?..

Дитрих посмотрел на него с вопросом, надеясь, что денщик, как обычно, даст совет. “Надо сделать то и это, герр поручик...” Но Милош молчал, выпучив глаза. На такой случай у него советов не имелось.

– Развяжи камня… – решил, наконец, Дитрих. – Нет, отставить. Лучше стой на часах, смотри вокруг.

Милош выскочил на улицу, а поручик подошел к солдату. Развязал руки, выдрал кляп изо рта.

– Шайзе, трижды шайзе! Что тут произошло?

Спасение облизал губы, закашлялся хрипло. Дитрих понял, что нужно. Схватил ковш воды, влил солдату в рот. Промочив пересохшее горло, блаженный смог говорить:

– Беда, ох беда, герр поручик! Проклянет их бог, не будет им спасения…

Дитрих встряхнул его за плечи:

– Скажи ясно: что случилось?

– Сбежали они… Бог накажет, ох беда… Герр поручик, все сбежали!

– Кто сбежал?

Дитрих умом понял ответ: где был взвод – теперь тихо, ни звука. Но не улеглось, не принялось на веру.

– Кто сбежал, а?

– Ну, люди наши… Камушки… Все, кроме меня и герра унтер-офицера.

– Как это возможно? Камни не бегают!

– Не могу знать, герр поручик. Просто убежали… Я говорил: нельзя, не будет вам спасения! Сказал: останьтесь лучше, испейте водицы. Водичка – богу сестричка… Нет, не послушали.

– И Гельба тоже они, да?

– Они, бедолаги, не видать им спасения… Я кричал: что ж вы делаете, изверги? Или на вас камушка нет?! – Спасение сжал рукой камень на шее. – Но нет, они сделали свое… А меня связали, чтобы не мешал.

Дитрих плеснул водой себе в лицо. Что ж за абсурд творится? Камни – не убегают. Камни стоят, где велено, и идут, куда сказано. Камни строятся в полный рост и идут под барабанный бой навстречу вражеским пулям. По ним лупят картечью – они идут. Их рубит конница – они идут. У камней нет своей воли, лишь воля командира!