Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 43 страниц)

Глава 29

После двухнедельной отлучки Федор Пущин вернулся в город. Не одну волость ясашных людей довелось объехать в седле, составляя челобитные и собирая подписи мурз и князцов. На другой по приезде день в дом к нему пришел денщик Бунакова, Семен Тарский, и известил, что воевода велит ему быть на совете по полудни, однако не в съезжей избе, но в доме самого воеводы.

Войдя в дом, Федор перекрестился, поздоровался, снял однорядку и сел на лавку к столу, за которым сидели хозяин Илья Бунаков, дьяк Патрикеев, пятидесятник Иван Володимирец, из казаков только Васька Мухосран да Тихон Мещеренин.

– Ну, как, Федор Иваныч, с пользой ли сходил по урману? Добыл ли челобитья государю на Щербатого?

– С пользой, с пользой, Илья Микитович! – сказал Пущин, доставая из кожаной сумы свиток бумаги. – Привез три челобитья. Заглавная из них от одиннадцати чулымских и низовских волостей Томского уезду подписана либо князцами, либо ясаулами, либо простыми ясашными людьми. Тут и Кортовская волость, и Чепинская, Большая и Малая Провские, Чурубарская и прочие иные.

– Ужель и мурза Изегельдеев подписал? Он ведь всегда в страхе великом от Щербатого, – спросил с ухмылкой дьяк Патрикеев.

– Подписал, куда ж он денется… И князец Чурубарской волости Ягода Айкулов подписал, и князец Малой Чаенской волости Михайло Тондусов подписал же… Новокрещен Митька Тихонов весьма помогал, толмачил добре… Ибо иные так скоро лопотали, что я не понимал их…

– А другие два челобитья от кого? – спросил Бунаков.

– Одно от подгородных служилых и подводных низовских татар, а другое пять князцов Чулымской волости подали.

– О чем сии остяцкие явки? – спросил Тихон Мещеренин.

– Жалуются, что они шертовали государю платить ясак добрым зверем безподменно, а Осип менял на плохого и плохих соблей велел сдавать в казну государю, себе же добрых брал. А тех, кто роптал да противился кнутьем да огнем усмирял, да в тюрьму кидал…

– Вот она, корысть воеводская, государя пользы лишал! – воскликнул Васька Мухосран.

– Жалуются, что брал воевода ясак за мертвых и за старых, и за хромых, и за слепых, кои зверя добывать не могут… – Или вот пишут, – развернул лист Пущин. – «И будучи в Томском городе, он, князь Осип, чинил нам, сиротам твоим, обиды и тесноты, и налоги, и гонение великое, и твоему государеву ясаку утерю делал… многих нас, сирот твоих, сделал безо всякого промыслу, отнял у нас, сирот твоих, всякие бобровые и соболиные, и звериные промыслы, рыбные ловли, и всякие промыслы перевел на собя». Особливо просят избавить их от извозу, ибо то мешает ясачному промыслу, пишут, что женишки их ходят в подводах, нарты тянут на себе, многие помирают и робят вымётывают от стужи и тяжелой работы… Особливо, когда на калмыцкие торги осииовы товары тянут.

– Да уж, с калмыцких-то торгов он не только остяков посбивал, но, почитай и нас всех, – покачал головой Тихон Мещеренин.

– Еще пишут, – продолжил Федор Пущин. – «Он же, князь Осип, у многих нас, сирот твоих, насильством своим, всякими привязками поотнимал сильно многих детишек наших и перекрестил и вывесть хочет к Русе».

– Государь и прежде указывал, дабы ясачных и ясырь не холопить, обид им не чинить и на Русь не отправлять! – сказал дьяк Патрикеев. – Помню еще при воеводе Иване Ивановиче Ромодановском, Федор, – обратился он к Пущину, – ты, верно, помнишь, как татарин Ерголак пришел к нам из киргизской земли, за верную службу царю от воеводы и служилых людей получил военной добычи на сто рублей, а явился князь Осип, ограбил Ерголака, и тот ушел с семьей обратно в киргизы…

– Да, о том многие знают, – кивнул согласно Пущин и продолжил: – А чулымские князцы просят оградить их от киргизцев, кои с их людей тоже ясак берут…

– Чулымцев, подданных государя, в обиду не дадим, второй ясак им платить не надлежит, придет время, и киргизцев замирим! Токмо воеводы в Сибири надобны, радеющие за государя, а не своей корысти и корма ради власть имающие! – возвысил голос Бунаков.

– Верно, верно, Илья Микитович, быть сему! Ведь я еще помню, как мы Томский город ставили, а ныне остроги русские по всей земле Сибирской стоят. Сколь языков диких, кои меж собой воевали, замирили и под руку государеву подвели! – поддержал Иван Володимирец.

– А челобитные от пашенных крестьян да от жилецких и оброчных людей готовы ли? – спросил Федор Пущин.

– Составлены, – сказал Тихон Мещеренин, – моею рукою писаны. Едва ли не сотня мужиков подписались. Федор Вязьмитин подписи собирал. На прикащика Ваську Старкова жалуются, что государеву десятину заместо двух тысяч четырех сотен пахать велел в три тысячи шесть сотен. Да в тягло положил робят малых в восемь-десять лет, да велел государеву десятину пахать за беглых, старых и мертвых, да за тех, кто взят в город в винокуры да в палачи…

Федор Пущин хотел было рассказать, как они по пути к остякам заехали в Верхнюю слободу и пощипали дом Василия Старкова, но промолчал. Богата мошна была у Осипова ушника. Богатой была и добыча казаков, столь богатой, что Федор отправил зятя Ивана Павлова с изъятыми соболями, фарфоровой посудой да косяками камки китайчатой обратно в город… Себе же Федор взял кроме прочего окованный железом ларец, в коем лежали два бумажных мешочка весом около фунта с сухой травой, именуемой чаем. Десять лет тому Василий привез в подарок государю Михаилу Федоровичу от Алтын-хана четыре пуда такой травы. Часто со смехом он рассказывал, как отказывался брать никчемный, пустой дар, но Алтын-хан всё ж таки уговорил его. На тридцать рублей было чая упаковано в двести бумажных мешочков. Опасаясь гнева государя, дал ему поначалу на пробу фунта два, объяснив, что заливают его кипятком, а пьют с молоком. Государю чай пришелся по нраву. Тогда распробовал его и сам Василий и оставил себе десятка три бумажных мешочков. Берег чай, как зеницу ока. Баловал себя чаем два раза в год: на Пасху разговлялся да на своих именинах. Иной раз угощал именитых гостей. Все раз довелось спробовать напиток сей и Федору Пущину. Теперь вот досыта напьется… Старков похвалялся, что от многих недугов помогает…

– Да вот возьми сам прочитай, – подал Мещеренин челобитную Федору Пущину.

Федор прочитал челобитную, на обороте просмотрел подписи и сказал:

– В начале челобитной выборной староста Никита Черевов помянут, а руки его заверения нет…

– Недосмотрели, Федор Иванович, – виновато сказал Тихон Мещеренин. – Однако ж Никита грамоты не знает. Так что вместо него ты сам руку приложи. Вот гляди, место есть повыше слов «вместо томских пашенных крестьян Верхние слободы, старосты церковнаго Захара Иванова, Микифора Елчигина и во всех детей своих духовных вместо поп Ипатища по их веленью и руку приложил». Вот и напиши, что вместо выборного старосты Никиты Черевова сын боярский Федор Пущин руку приложил.

Бунаков окликнул денщика Семена Тарского и велел подать чернила и перо.

Федор сделал запись и стал просматривать челобитную от тридцати семи жилецких и двадцати одного человека оброчных. Челобитные все начинались примерно одинаково, и он опустил начало, пробежался бегло о жалобах на многочисленные государевы службы: на таможне, у соболиной казны, у пятинного хлеба, у двух мельниц, о посылках в Енисейск, Красный Яр, Кузнецк, Нарым… Что ж, от государевой службы никуда не деться, об этом можно было и не писать! А вот о том, что в страдную пору заставлял себе двор ставить, оставляя тяглецов без хлеба, да еще взятки выкрутил с них шестьдесят рублей, о том написано к месту. И тут о том же, что с «колмацких торгов» их сбивал и промыслов лишал. «А нас, государь, сирот твоих, на промыслы не отпускал. А которых отпускал, и с тех он имал посулов рубли по два и по три. А как, государь, те люди с промыслу приходили, и который что добыл или нет, и он с них имал по приходе по три соболя с пупки и с хвосты. А у ково, государь, было нечево дать, и он велел покупать и приносить к себе. А у ково, государь, нечем купить, и он велел садить в тюрьму и бить батоги и кнутом нещадно, а после, государь, побои по три соболя к себе велел же приносить».

– Челобитные от всего мира добрые! Харя воровская, изменная Осипа из оных явно предстает! – сказал удовлетворенно Федор Пущин. – Теперь надобно их государю как можно скорее явить!

– Вот ты и явишь! – твердо сказал Бунаков. – Составляй немедля список, кто с тобой в Москву пойдет, да сборы начинай, дабы в середине мая отбыть…

– Мне ведомо, что в казне денег нет. Где на жалованье челобитчикам денег взять? – озабоченно спросил Пущин.

– Верно говоришь, у меня денег нет… Под заёмные кабалы возьмем из казны церквей да из таможни, а взятое на весь мир разложим, – сказал Бунаков и, усмехнувшись, добавил: – Тем паче что таможенный голова Митрофанов, уроки телесные получив за таможенную печать, противиться шибко не будет!

Глава 30

Двор дома Халдея Девятого, уже полную седмицу бывший съезжей избой города, все эти дни, по словам ворчливой жены, стал проходным двором. Да и то: деньки были горячие, весёлые – по разным делам к новым властям, миром ставленным, воеводе Бунакову да дьяку Патрикееву, люди тянулись беспрерывной чередой. Халдей ворчливость жены осаживал: молчи, глупая баба, горница отмоется, а помощь градскому миру и начальным людям не забудется.

С утра в горнице засели Бунаков с Патрикеевым и велели денщикам никого не пускать к ним до полудня: разбирали челобитные, кои государю надлежало отправить, иные листы правили и отдавали подьячему Захару Давыдову переписывать набело.

– Иван Микитович, – обратился к Бунакову Патрикеев, – мая первого дня у меня именины, окажи честь, будь к столу! Гостей много не зову, токмо самых близких и да из родни…

– Благодарю, Борис Исаакович, за приглашение! Приду непременно!

Скрипнула дверь, вошел денщик Бунакова, Семен Тарский. Бунаков сердито глянул на него, мол, велено же не тревожить.

– Иван Микитович, – торопливо забормотал Тарский, – тут холопы Щербатого пришли, Вторушка Савельев да Савка Григорьев, дело-де у них до вас наиважное!..

– Ладно, пусть войдут!

– Чё надо? – неласково встретил Бунаков вошедших.

Сжав двумя руками шапку, Савельев покосился на подьячего Давыдова и сказал:

– Весть у нас тайная, токмо тебе, Иван Микитович, скажем, касаемо государева слова на воеводу Иосипа Ивановича…

– Говорите! – приказал Бунаков. – Тут все свои! Осиповы же изменные дела и без вас ведомы…

– Повелел нам Иосип Иванович пустить по городу слухи, – заговорил Савва Григорьев, – будто извет Григорья Подреза столь бездельный, что он сам хочет в том повиниться в съезжей избе перед вами, начальными людьми, а после и перед всем миром. Мы же те великие слова сами слышавши, не желаем, дабы от неправды воеводской государево дело замерло, потому и пришли…

– Верно, что с миром тянете! – в задумчивости сказал Бунаков. – Всё не угомонится, дьявол!

– Иван Микитович, вы уж нас не выдавайте! Ежели он узнает, что к вам бегали, живота нас лишит!

– Не бойтесь, ступайте к хозяину вашему и скажите, что слух по городу, как он велел, пустили! Мы же постараемся, чтобы государево дело не замерло! А что еще против мира он измыслит зловредное, нас о том извещайте, и то вам зачтется… О сей новой козни воеводы государю непременно отпишу! По всему, боится князь правды, коли ложные слухи пускает.

– Вот чёртов сын, как бы не смутил народ, окаянный! – воскликнул Патрикеев, когда холопы Щербатого вышли. – Чё делать станем?

– Надобно, чтоб Подрез в слове остался, что перед миром явил! Есть одна задумка, сам князь подсказал….

– Какая задумка?

– Когда свершится, поймешь!.. Вечером Подреза проведаю…

Вновь вошел Семен Тарский:

– Тюремный дворский Татаринов с делом каким-то…

– Ладно, давай…

– Иван Микитович, Петрушка горододел просит слезно оковы снять, ибо тесны и ноги у него опухли… Без вашей воли не смею. Что о том прикажете?

– За то, как он руку приложил, слова всего мира воровскими обозвал, сидеть бы ему со всеми в железах! – сверкнул глазами Бунаков. – Однако ж дело городового строения стало, плотники-неотёсы без него ни тяп-ляп! А государев указ о городовом строении исполнить надо! Так, Борис Исакович?

Патрикеев согласно кивнул.

– Захар, – обратился Бунаков к подьячему Давыдову, – возьми кого-нибудь еще, ступайте с дворским, поучите горододела батожками да отпустите…

Оковы с Петра Терентьева Давыдову помог сбить на тюремном дворе холоп дьяка Патрикеева, Гришка Артамонов.

Едва вышли за ограду, как Гришка с ухмылкой сказал:

– Петруша, а мне Борис Исакович велел с тебя за работу плату взять!

– За какую работу?

– Железа-то с тебя кто снимал? Мы! Стало быть, плати нам за работу. Иначе отведем к съезжей, отведаешь кнута на козле! Так, Захар?

Давыдов согласно кивнул и добавил:

– Ты, падла, не повинился еще и не сказал, кто тебя научил мирские челобитные воровскими именовать!

– Я уже многажды сказывал, что ошибся, ибо грамоте плохо обучен, – устало проговорил Петр.

– За этаку ошибку бить надо шибко! – оскалился кривыми зубами Гришка. – Но мы тя бить не станем, коли оплатишь нам работу.

– Сколь хотите?

– За такое дело не мене ста рублей! – сказал Давыдов.

Терентьев в изумлении вскинул брови и воскликнул:

– Нет у меня столь денег! Сто рублей токмо воевода стребовал, так он власть!.. А ты, Захар, всего-то кум Бунакову!..

И тут же скривился, будто от зубной боли, поняв, что сболтнул лишнего.

– Ах ты, падла, – схватил его за бороду Захар, – изволочу, как собаку! Денег у него нет! А на городовое строение тебе сколь выделено? Оське, стало быть, из тех денег дал? Ныне же власть в городе поменялась! Али ты новую власть не признаёшь? Против мира прёшь!

– Признаю, ибо Илья и Борис Исакович тоже государем поставлены!

– А коли признаёшь, так давай деньги. Не себе требуем!.. – двинул кулаком Петру под ребро Гришка.

– Да нету же денег, все плотникам расписал! Хватит из меня жилы тянуть!

– Э-э, Григорий, видать, придется его обратно в железа обуть да кнутом поугощать! – протянул Захар. Наклонил Петра за бороду вниз и ударил коленом.

Терентьев охнул от боли и закричал:

– Ладно, ладно, дам денег… Токмо, Христом Богом клянусь, нету у меня ста рублей, помене дам!

– Не торгуйся! – ткнул его в бок Гришка.

– Истинно говорю, – перекрестился Пётр, – остаточек токмо есть… Хотел еще одного плотника нанять…

– Сколь, говори!

– Пятьдесят семь рублев…

– Ладно, пошли к тебе. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Да гляди помалкивай! Вильнёшь кому языком – пожалеешь!

Петр Терентьев после бани сидел за столом и пил квас, укутав в волчью полсть распаренные опухшие ноги, когда к нему вошли конные казаки Лука Пичугин да Петр Путимцев, кои среди первых были взяты им в плотницкую артель.

Перекрестились с поклоном на иконы, поздоровались с хозяином.

– Слава богу, отпустили тебя, Петро, идоловы дети! Дело без тебя не идет! На венец лишь тарасные стены подняли, а как к башням подступиться – не ведаем! Как здравие твое? Придешь ли завтра к строению?

– Эх, Лучка, какое тут здравие! Едва не обезножел от тесных оков! Душа горит: ни за что мучили! А ежели по правде сказать, так их челобитья и есть воровские. Знать, рука моя по божьей воле сие слово вывела ненароком. Видано ли дело – на лучших государевых людей руку подымать!

– Так, так! – согласно закивали казаки.

– Тут еще псы Захарко Давыдов да Гришка Артамонов взятку вымучили из плотницких денег…

– Да ну-у?! – изумился Путимцев. – Ужель посмели себе вымогать?

– Чаю, и себя не обидят… Говорили, для дьяка Бориса да второго воеводы. Дьяк, боров, брюхо распоясал, мало еще нахапал! Все не подавится никак!

– Дак че нам делать? Воеводы дерутся, а у холопов лбы трещат! – сказал Лука.

– Я молчать не стану! Уже явку государю начерно написал на дьяка, как его люди деньги вымучивали, как не по моей вине строение нового острога стало!..

– Токмо как до государя дойти! Ежели подать Илье да Борису, они, пожалуй, на козле растянут за такую явку. А Иосип Иванович сам за караулом в доме сидит… – развел руками Путимцев.

– Петро, твои обиды обидные, за них воры ответят, придет время. Меня другая дума гложет: когда государь за смутьянов возьмется, то и нам достанется – ведь мы руки приложили под мирскими челобитными и расспросными речами Подреза, стало быть, тоже супротив государя пошли… – сказал Лука.

– Нас же Мухосран с изменниками заставил! – зло бросил Путимцев.

– О том в бумаге не написано! – усмехнулся Лука Пичугин.

– Так надо написать! Государю челобитную от нас троих написать! – встрепенулся Терентьев. – Ты, Лука, пограмотней меня будешь, возьми вон на полке над оконницей чернила и бумагу и пиши, поначалу, как полагается, краткий титул государя Алексея Михайловича, далее такого-де года, такого то дня мы, холопы твои такие-то, прикладывали руки свои к таким-то челобитным в неволю, страха ради быть убиенными во время великого смятения во всём войске…

– Опять же, каким путём мы сию челобитную до государя доведем? – спросил Путимцев.

– Мы ее отправлять не будем, а схороним у надежного человека, коий подтвердит, когда она писана и когда ему на сохранение отдана, – сказал Терентьев.

– И кто сей человек будет? – спросил Лука.

– Церковный староста Василий Балахнин. В Благовещенском храме схоронит нашу челобитную, а придет время, мы ее явим… Новые порядки ему тоже не по нраву. Я его сына крестил, он не выдаст…

Через час обсуждения, исправлений Лука закончил черновую челобитную словами: «Пожалуй нас, государь, холопей своих, не вели, государь, в наших руках вконец погинуть и вели, государь, нашу вину принять и записать на время блюсти благовещенскому старосте Василию Балахнину».

– Ну, вот так-то спокойнее будет! – удовлетворенно сказал Терентьев, выслушав прочитанную Лукой челобитную. – К Василию я сам схожу потихоньку, а вы собирайте плотников, чтоб завтра все на строении были… До зимы надо и стены и башни поставить!

Глава 31

После обильного застолья по случаю именин дьяк Борис с женой Алёной Ивановной, с шурином князем Михаилом Вяземским и Ильей Бунаковым в благодушном настроении вышли со двора дьяка и направились к Воскресенской церкви.

Продолжая застольный разговор, Вяземский с ухмылкой сказал:

– Вот уберем из города Оську, всё наше будет: и торги и промыслы, кои он под себя подмял…

– Токмо бы государь нашу сторону принял, не то лишимся и того, что имеем, – вздохнул Патрикеев.

– Примет! – уверенно сказал Вяземский. – То ли весь город, то ли воеводишка один изменной… Лишь бы Подрез от своего слова не отпёрся!

– Вы ступайте, а я как раз к Григорию по сему делу загляну! К вечерне поспею… – сказал Бунаков.

Однако поп Пантелеймон отслужил вечерню, а Бунаков так и не появился. Пантелеймон намеревался было начать навечерню, как к нему подошел дьяк Борис, перекрестился, поцеловал руку и сказал:

– Отец мой духовный, аз, раб Божий, ныне именинник!.. Отслужи по сему случаю молебен, батюшка!

Пантелеймон замялся, оглядел паству, будто выискивая кого-то, слегка кивнул в знак согласия и басом затянул, помахивая кадилом:

– Благодарни суще недостойнии раби Твои, Господи, в Твоих великих благодеяниях на нас бывших, славяще Тя хвалим, благословим, благодарим, поем и величаем Твое благоутробие, и рабски любовию вопием Ти: Благодетелю Спасе наш, слава Тебе…

От молящихся к Пантелеймону протиснулся десятильник Иван Коряков, которого поставил в Томск сибирский и тобольский архиепископ Герасим наблюдать за клиром, и сердито зашептал:

– Ты пошто навечерню отставил? Кому молебен поёшь?

Пантелеймон скосил глаза на дьяка Бориса и продолжил:

– Благодарим Тя, Господи Боже наш, о всех благодеяниях Твоих яже от перваго возраста до настоящего в рабе твоем Борисе бывших, их же вемы и не вемы, о явленных и неявленных, яже делом бывших и словом: возлюбивый его, как и Единородного Твоего сына…

Коряков подошел к дьяку:

– Не в чин молебен затеяли, Борис!

– Заткнись! Не твово ума дело! У меня именины! – презрительно бросил дьяк.

– Даждь словом твоим мудрость и страхом твоим вдохни крепость от Твоея силы, и аще что хотяще или не хотяще согрешихом, прости и не вмени и сохрани душу его святу, и представи к Престолу Твоему, совесть имущу чисту и конец достоин человеколюбия Твоего…

– Люди, – воскликнул Коряков, обращаясь к молящимся прихожанам, – дьяк Борис с попом для своих именин затеял молебен петь! То они делают не в чин, молебны не поются простым людям после вечерни, отставя навечерню, а поются молебны токмо на государев ангел и на государские праздники, а то он, Борис, затеял не в свойскую меру! Являю на дьяка Бориса и попа Пантелеймона государево слово!..

Под деревянным сводом храма повисла напряженная тишина, было слышно, как потрескивают зажженные свечи. В это время вошел Илья Бунаков. Перекрестился.

– А вот и воевода! Явку мою примет! – обрадовался Коряков.

– На кого явка? – нахмурился Бунаков.

– Дьяк Борис с попом не в чин и не в свойскую меру молебен затеяли по случаю именин… Государится дьяк!

– Явку твою бездельную не беру, ибо миром ставлено явки и изветы по государевым делам не принимать до указу по воеводе Осипу…

– Я выше подам! – недовольно крикнул Коряков.

– Гляди, с вышины-то будет больно падать! Против мира прёшь! – крикнул угрожающе Митька Черкас, холоп дьяка Бориса.

Служба закончилась. Храм опустел. Поп Пантелеймон стал гасить свечи и лампады. Коряков задержался и продолжал выговаривать Пантелеймону за нарушение церковного чина, пугал, что и сана можно за такое лишиться. Тот молчал и, только погасив последнюю свечу, сказал твердо, что против власти, миром излюбленной, не пойдет и волю ее исполнять будет.

Десятильник Коряков вышел на дощатую паперть, раздраженный духом до озлобления на Пантелеймона. «Попадешь в расстриги, попадешь!» – думал он о непослушном попе. В загустевшем сумраке разглядел несколько человек, стоявших у паперти. Почуяв неладное, повернулся к двери, чтобы укрыться в храме, но, как черт из-под полка, перед ним встал Димка Черкас и тычками в грудь вытолкал его с паперти на землю:

– Значит, выше будешь писать! Мы тя щас прямо к господу отправим на самую высоту, чтоб от мира не отрывался!

К Корякову подскочил второй холоп дьяка Патрикеева, Гришка Артамонов, обхватил руками за шею, пригнул к себе и ткнул коленом в лицо, разбив до крови. Кто-то из казаков ударил палкой по спине так, что перехватило на миг дыхание. От второго удара палкой по плечу отнялась рука.

– А-а-а!.. – возопил Коряков и, растолкав двух казаков, полезших на него с кулаками, побежал к воеводскому двору, возвышавшемуся острой крышей над острожной стеной.

– Стой, падла! Разговор не кончен! – закричал Димка Черкас.

Почувствовав, как кто-то пытается ухватить его за рукав кафтана, Коряков рванулся изо всех сил к стоявшим у дома воеводы караульным и закричал:

– Убивают! Спасите!

– Стой! Кто такие? – крикнул Балахнин, стоявший в этот вечер начальным над караулом.

– Василий, спаси! За правду убивают! – укрылся за его спиной Коряков.

– Осади! Сюда нельзя! – перегородил Балахнин пищалью путь подбежавшим Черкасу и Артамонову. Вокруг него сгрудились остальные караульные.

– Отчего шум и свара? – строго спросил Балахнин.

Дрожащим от обиды голосом Коряков поведал о том, что случилось в церкви.

– Васька, не слушай его! Он против Бориса Исаковича, потому как дьяк с миром заедино! Потому тварь сия и пасть раззявила! – горячился Черкас. – Пусти, мы его малость поучим!

– Остынь! – оттолкнул его Балахнин. – Ведомо тебе, что я староста церковный и в чинах богослужения понимаю! Коли было, как десятильник говорит, дьяк не по чину молебен заказал и обижаться ему не след! Верно, казаки?

– Перед богом все равны! – согласно кивнул казак Яков Кусков. – И молиться за кого-либо, опричь государя, после вечерни не надлежит!

– Умные шибко! Глядите, и за вас Борис Исакович возьмется! – пригрозил Гришка Артамонов.

– Ступайте вон! – разозлился Балахнин. – Возле дома изменного воеводы быть не надлежит!

– Гляди, Васька, пожалеешь! – процедил сквозь зубы Гришка. – А десятильника мы обождем, никуда не денется!

Преследователи Корякова отошли в сторонку и присели на ошкуренные бревна для новой острожной стены.

– Василий не выдавай! Живота лишат злодеи! Дай укрыться в доме воеводы! – взмолился Коряков.

– Не велено в дом пущать! – мрачно сказал Балахнин.

– Христом Богом молю! Рано поутру уйду непременно и в Тобольск уберусь! Мне в вашей смуте делать нечего, сами разбирайтесь!

Балахнин призадумался и потом махнул рукой:

– Ладно, ступай.

Увидев, что Коряков направился к крыльцу воеводского двора, Черкас и Артамонов подскочили к Балахнину.

– Ты пошто его к воеводе пустил?!

– Не дам измываться над безвинным человеком! Пошли вон!

Воевода Щербатый прочитал молитву на сон грядущий, готовясь лечь на перины под песцовое одеяло, когда Вторушка Савельев доложил о приходе десятильника Корякова.

Накинув атласный камзол, воевода вышел в горницу. В свете свечей, стоявших на столе, разглядел окровавленное лицо десятильника.

– Спаси, Осип Иванович, от смутьянов дьяковых! – взмолился Коряков. – Дозволь переночевать у тебя!

– Что еще стряслось? – спросил Осип, предчувствуя, что может появиться еще один довод против изменников.

Коряков с обидой в голосе рассказал, что случилось в церкви и после молебна.

– Ночуй, места много! Изменники ответят перед государем! А ты о том, как дьяк государился, напиши сей же час! Вторушка, принеси чернил и бумаги. Ответят за всё! – зло ощерился Щербатый. – У меня две отписки государю написаны, тюремные сидельцы, лучшие градские люди, напишут тож! Дойдёт до государя наша правда! Дойдет! Может, ты отвезешь в Тобольск одну? Хотя нет… Отберут изменники! Хитрее отправлю, а ты пробирайся из городу да воеводе Салтыкову о наших делах поведай непременно…

Ранним утром, когда еще на востоке чуть посветлело небо, Коряков осторожно оставил воеводский двор, в тени заплотов прокрался к своему дому.