Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 43 страниц)

Глава 22

В избе уже были Борис Патрикеев, Федор Пущин, Васька Мухосран, подьячие Давыдов, Кирилл Попов и денщики.

– Пошто в набат ударили? – спросил Бунаков, войдя внутрь.

– Да вот, прихожу я утром, а караульный связанный! – кивнул на казака Бурундука Кожевникова денщик Митька Мешков. – Сказывай, Бурундук, воеводе, о чем нам поведал!

– Че сказывать-то, – облизнул разбитые губы Кожевников, – едва стемнело вечером, пришел воевода Щербатый со своими холопами Аниськой Григорьевым, Ванькой Ворониным, Пронькой Федоровым и иными, меня повязали да унесли городскую печать с бумагами… Оська, посмеялся еще, пусть-де теперь воровской воевода Илейка поправит городом без печати…

– Кроме холопов, был ли с ним еще кто? – спросил Бунаков.

– С ним же были Юшка Туптльский, кузнецкий подьячий Макарко Колмогорец, пятидесятник Митька Вяткин…

– Какие бумаги унесли?

– Не ведаю… Целое беремя унесли… Слышал токмо, как воевода говорил о царских указах, кому городом править…

– Эх, надо было с вечера у воеводского двора караул поставить! – с досадой махнул рукой Федор Пущин.

– Немедля надо и поставить! – сказал Мухосран. – И из сей воровской избы съехать надобно! И войску объявить! А печать взять силою – и вся недолга!

– Да он, поди, упрятал, не сыскать в таких хоромах… – засомневался Пущин. – Илья Микитич, может, поговоришь, подобру отдаст!..

Толпой с полсотни казаков во главе с Бунаковым, Патрикеевым и Пущиным подошли к воеводскому двору.

Васька Мухосран взбежал на высокое крыльцо и застучал кулаком в двери сеней. Из-за двери отозвался холоп Щербатого, Прокопий Андреев.

– Кому че надо?

– Зови хозяина, разговор есть!

– Осип Иванович с вами, бунтовщиками, говорить не желает!

– Зови, не то дверь сломаем! – ударил прикладом пищали по двери Васька.

За дверью стало тихо, и через некоторое время послышался голос Осипа Щербатого:

– Че приперлись?

– Выйди, князь, разговор есть! – сказал Федор Пущин.

– Не будет у меня с вами, ворами, никакого разговору!

– Осип Иванович, отдай печать, тебе всем городом от управления отказали! – сказал Бунаков.

– Печать государева! Не вами дадена, не вам ее пользовать! Наворочаете моим именем воровских дел, а мне после отвечать!

– Отдай, гад, печать! Все одно сыщем! – крикнул Васька Мухосран.

– В дом не пущу, биться буду!.. Мои люди с пищалями готовы!.. А вам за всё пред государем ответ держать!

– Ну, что будем делать, Илья Микитич? – спросил Федор Пущин Бунакова.

Тот задумался, теребя с прожилками седых волос русую бороду, и затем сказал:

– Черт с ним! Обойдемся личной моей печатью да возьмем таможенную печать! А вкруг воеводского двора оставить караульных десятка два да у тюрьмы столько же! И никого без нашего с дьяком ведома к ним не пускать, дабы дурна супротив нас не умышляли! Избу под съезжую надобно подыскать!

– Давайте в моем доме, горница у меня добрая, большая, чаю, места подьячим хватит! Заплот и ворота крепкие! – предложил стоявший рядом конный казак Девятко Халдей.

– Что скажешь, Борис? – обратился к дьяку Патрикееву Бунаков.

– Место у Халдея на посаде подходявое, – согласился Патрикеев.

– Как перенесете бумаги и скарб, – повернулся Бунаков к подьячему Захару Давыдову, – старую избу я опечатаю личной печатью…

– Дабы на винную чарку у опального воеводы никто не прельщался, составить надо одиначную запись, чтобы все руки к ней приложили. И никого к нему не допускать! Людей его, кои за водой пойдут или по иным каким делам, всех обыскивать! – сказал Федор Пущин.

– Сие верно! – воскликнул Васька Мухосран.

Бунаков кивнул в знак согласия.

Глава 23

– Ты у кого писать учился? Что ни слово, то ошибка! Ну, ладно, таможенные книги вести не можешь, но готовое-то набело переписать мог бы!.. Как тут Нехорошку Леонтьева добрым словом не помянешь! Тот писал!.. Жаль, ослеп…

Василий Бубенной понурил голову, опустил на грудь бороду-лопату и молча выслушивал выговор. В таможенные подьячие он был взят из казаков, радовался теплому месту и теперь боялся, как бы голова не погнал его.

– Эх, Васька, Васька, не стало у тя таможенное дело! – усмехнулся старый целовальник Иван Каменный. – Опять с площади придется подьячего брать, чтобы копии снимать с таможенных книг. Таможенное дело вести – не сено грести! Я ишо в 126 году в город приехал, в самое безлюдное время на таможню попал, и скоро таможенным головой был поставлен! – поднял Иван вверх указательный палец. – А почему? Дело знал! А ты дело не знаешь. Коли не исправишься, погоним тя!.. Так, Федор?

Митрофанов, листавший таможенную книгу, кивнул:

– Придется, дабы дело не стало!

– Я обучусь, не гоните! – пробормотал Василий.

– Обучишься! Где запись о явленном товаре кузнецким подьячим Макаркой Колмогорцем? Ишо в начале апреля месяца сказывал переписать с чернового листа! Пошто не сделал?

– Лист куда-то затерялся, но я все помню слово в слово, истинный бог! – перекрестился Василий.

– Ну, коли помнишь, так записывай! – с раздраженьем кинул Митрофанов на край стола таможенную книгу. – А в чем ошибешься, вышибу вон!

В это время в таможенную избу вошел запыхавшийся холоп дьяка Патрикеева, Дмитрий Черкас, и подал Митрофанову четвертушку бумажного листа:

– Вот, Борис Исаакович память тебе написал и велел отдать мне таможенную печать для градских дел!

– Дьяк-от твой на старости, гляжу, с ума спятил! Не токмо в твои руки, и ему печать не отдам! Не для градских дел она!

– Ты, Федор, не кипи! Ведаешь, поди, что вчера у съезжей было?

– Ну! – кивнул Митрофанов.

– Не нукай, я не конь! О другом же, чаю, не ведаешь: Оська ночью городскую печать со своими людьми скрал силою! Так что Илья Микитович заместо городской твоей печатью дела вершить будет!

– Мне до их усобиц дела нет! Не Бунаков мне сию печать давывал, не ему ею распоряжаться! Я бумаги таможенные хреном своим скреплять буду?

– Верно, верно! – поддержал его целовальник Иван Каменный. – Я в таможне четвертый десяток служу, но такого ни разу не было, чтоб таможенный голова кому печать отдал, упаси, Господи!

– Гляди, Федор, как бы не пожалеть! Озлобились казаки! Отдай подобру печать!

– Не дам! Пошел вон!

Черкасс криво усмехнулся и вышел из избы.

Не прошло и получаса, как дверь распахнулась и в избу ввались Илья Бунаков с денщиками Мешковым, Тарским и пятью казаками.

– Ты память дьякову получал? – едва сдерживая ярость, вкрадчиво спросил Бунаков Митрофанова.

– Получал…

– Пошто не отдал печать?

– По государевым грамотам сия печать токмо для таможенных дел, для скрепы…

– Ты, бл…дин сын, будешь меня учить, как мне дела вести!

Бунаков схватил Митрофанова за бороду и ткнул носом в стол.

– Илейка, ты че творишь?! – всплеснул руками целовальник Иван Каменный и попытался оторвать воеводу от своего начальника. Подьячий Бубенной тоже было сделал шаг в их сторону, но Иван Тарский тычком в грудь остановил его.

Бунаков отмахнулся от старика-целовальника и разбил ему губы.

– Митька! – крикнул он денщику Мешкову. – Научи, как надобно величать воеводу! Под кнут их! А с тобой, падла амбарная, я сам поговорю! – потянул он Митрофанова за бороду к выходу. – Иван, ослоп!

Схватив поданную денщиком палку, он ударил ею несколько раз Митрофанова по голове. Тот обхватил ее руками. Меж пальцев просочилась кровь.

– В железа его! Ко мне на двор и посадить на цепь! – приказал Бунаков казакам, а сам вернулся в избу.

– Где печать? – рявкнул он на прижавшегося к стене молодого денщика Митрофанова Ваську Титова.

– В ларце! – испуганно сказал денщик.

Бунаков схватил со стола резной деревянный ларец, обитый по углам белым железом и выскочил на улицу.

– Кто таможенные дела вести будет без меня? – хмуро спросил Митрофанов, рукавом стирая кровь со лба.

– Целовальники твои Якунька Старцов да Васька Мануйлов и поведут, покуда ты не поумнеешь!

Глава 24

Воистину, тяжела ты, шапка Мономаха! Пусть и не Мономаха, а всего лишь воеводы городского, а давит – вздохнуть некогда. Илья Бунаков ночь плохо спал: одолевали думы о случившемся. Как до государя правду донести, как на все государь посмотрит… Одно было лишь ясно, как божий день: от мира ему отрываться не след, волю мирскую своей рукою одобрять и направлять, а посему везде поспевать надо.

Заперев таможенного голову в чулане своего дома, он приказал наказать кнутом целовальника Ивана Каменного, чтоб много языком не болтал против власти, и, вскочив в седло, направился с денщиками к съезжей избе. Там у крыльца стояли две телеги, в которые грузили скарб под началом подьячих Давыдова и Якимова казак Федор Жаркой, с десятником конных казаков Сенькой Паламошным и пятидесятником Афанасием Палтыревым.

– Скоро ли управитесь? – спросил Бунаков Захара Давыдова, вынесшего с Паламошным из съезжей дощатый сундук с бумагами.

– Сегодня перевезем, с утра можно прямо в доме Халдея дела все вести!

– Ладно! Где дьяк?

– Борис Исаакович в Богоявленской церкви в трапезной, там одиначную запись составляют и повинные от воеводских изменников тянут!

– Ну и как?

– Да вон Федька Неудача оттуда пришел, – кивнул Давыдов на Федора Жаркого, – сказывал, кто-то повинился, а кто – доподлинно не ведаю.

– Я к церкви. Как переедете, дай мне знать.

На площади перед церковью Богоявления шумела толпа казаков. Увидев воеводу, толпа расступилась. Бунаков вошел в трапезную, забитую казаками, перекрестился на икону Спаса, лик коего освещен был лампадой, висящей на медной цепочке. Вдоль длинного стола на лавках теснились казаки. В конце стола друг против друга сидели напротив затянутого слюдяными квадратами окна войсковые подьячие Тихон Мещеренин и Тихон Хромой. Перед ними лежали листы бумаги. Но писал лишь Мещеренин. За его спиной стояли Федор Пущин, Иван Володимирец, Васька Мухосран и дьяк Патрикеев.

– Впиши, ежели кто на подарки, винную чарку и другие посулы воеводы Щербатого позарится для городской смуты, того кнутом бить и в тюрьму сажать! – сказал Пущин. – И без дозволения избранного воеводы Ильи Микитича али общего приговора никто бы к нему ходить бы не смел! А мир же приговорил, чтобы «под свою руку привесть в Томском городе всякова чину людей». И чтоб каждый руку приложил под сей одиначной записью! Верно, Илья Микитич? – обратился Пущин к Бунакову, увидев его.

– Сие верно! – Я первый подпишусь. И чтоб все подписались! Кто станет отказываться – ко мне в съезжую! А съезжая с завтрева дня в доме Халдея Девятова!

– Ушники Осиповы повинились? – спросил Бунаков дьяка Патрикеева.

– Юшка Тупальский, Димка Белкин да Филон Клементьев повинную челобитную подписали. Повинились, что Осип велел им воровски, своим умыслом писать челобитную на Григория Плещеева и на иных многих людей и велел ходить по городу и посаду, чтоб руки под той челобитной прикладывали бы… А кто руки не прикладывал, тех кнутом заставляли!..

– А другие изменники что?

– Заперлись, не винятся! – зло бросил Пущин.

– Где они?

– Главный из них – вор Васька Былин, вон в углу валяется… Били его, не поддается!

Бунаков подошел к сидевшему в углу Ваське Былину и стал с остервененьем пинать его сапогами.

– Пиши, вор, повинную челобитную, как составлял обманную челобитную, кого по веленью Осипову вписал, ложно назвал изменниками!

– Мне виниться не в чем! – угрюмо буркнул Былин, прикрывая лицо руками.

– Сейчас вспомнишь! – воскликнул Бунаков, схватил лежавшее у печи толстое полено и шагнул к Былину. Неожиданно между ними встал человек в черной рясе. Это был поп Меркурий, духовник Бунакова.

– Тут вам не пытошная, а трапезная церковная! Грех – ее кровью осквернять!

– Ты гляди, мы можем и тебя на козле растянуть! – крикнул Васька Мухосран.

– Я против мира не пойду, но трапезную осквернять не дам! Говорите сколь угодно, но без крови!

– Тащите его на площадь! – приказал Бунаков, кивнув на Былина. – Кнут правду сыщет!

А миру на площади заметно поприбавилось, были не только казаки, но и посадские да слободские мужики подъехали верхоконь. Увидев вышедших на крыльцо трапезной, толпа заволновалась.

Бунаков поднял руку:

– Казаки! Братцы! Сей вор, – указал он на Ваську Былина, – будучи в совете с воеводой-изменником Осипом, ложно вписал в их челобитную, будто я хочу в Сибири Дон завести и в том не винится, хотя иные заединщики и советники его в том повинились…

– Вор! Против мира идешь!.. В Ушайку их всех побросать!

– Мы пошлем государю нашу челобитную от всего мира и повинную челобитную сих воров государю, дабы явно было, где правда… Посему вора Былина на правеж!

– Верно, верно! Пусть кнута отведает!

Былина растянули на козле, и Васька Мухосран хлестанул его кнутом.

– Винись, что ложную челобитную на Плещеева написал!

Былин поначалу злобно щерился, но после полусотни ударов, морщась от боли, закричал:

– Напишу повинную!..

Его вернули в трапезную, дали перо и бумагу, но тот замотал головой:

– Не смогу писать сам, руки трясутся…

Бунаков кивнул Тихону Хромому, и тот, обмакнув перо в чернильницу, приготовился писать.

– Жалобу на Гришку Плещеева писал я по приказу многих градских людей в обидах на него, дворян и детей боярских… Его воровство подлинно ведомо всем. А винюсь в том, что по велению воеводы Осипа Ивановича в ту бумагу внес иных людей, противных ему, воеводе… – сказал Васька Былин.

– Тихон, записывай!

Подьячий заскрипел пером, то и дело обращая взор на Ваську Былина: «…и я, Васка, написал под ево, Григорьеву, статью в воровстве ж сына боярского Федора Пущина да Василья Ергольского, да Михаила Ероцково…»

Былин замолчал, промокая рукавом кафтана разбитые губы.

– Кого еще внес? Говори, говори… – подогнал его Тихон.

– Пятидесятника Ивашку Володимерца да десятника Прошку Аргунова, Ваську и Данилку Мухосранов-Сапожников, Богдашку Паламошного да Фильку Едловского, Кузьму Чурилу да Андрюшку Щербака да иных многих градских людей!..

Тут на другом конце стола, где заходившие со двора казаки подписывали «одиначную запись», раздался шум и крики.

– Че ор подняли? – подошел к ним Бунаков.

– Вот конный казак Яшка Кусков к одиначной записи руки не прикладывает! – сказал Кузьма Мухосран.

– Пошто, Яков, не пишешься? – спросил Бунаков Кускова.

– Сей скоп от Гришки Подреза пошел, а я с Гришкой на одной десятине ср… не сяду!

– Тут воля круга, но не Гришки! – подступил к нему Иван Володимирец. – Пошто с миром не пишешься, добра государю не желаешь? Брат же твой Томило подписал!..

– За Гришкой в скопе сем не пойду… У брата своя голова на плечах.

– Значит, не будешь подписывать? – схватил его за грудки Бунаков.

– Не буду! – вскинул бороду Яков.

– В тюрьму его! К разлюбезным начальным людям, авось поумнеет! – приказал Бунаков следовавшему за ним тенью денщику Митьке Мешкову, и тот с помощью Кузьмы Мухосрана связал Кускову руки за спиной и повел к тюрьме.

– Митрей, и этого заодно уведите! – кивнул Бунаков на Былина.

– Ладно, черт с вами, подпишусь! – крикнул Яков Кусков.

Бунаков удовлетворенно усмехнулся и обратился к дьяку Патрикееву:

– Список изменников, на кого Гришка сказал государево великое царственное дело, готов ли?

– На тех, что вчера объявил, готов…

– В тот список добавить надобно тех, кто помог увести печать из съезжей, ибо сие явная измена! – сказал Федор Пущин.

– Верно, верно! И под замок бросить и Юшку Тупальского, и Родьку Качалова, и Макарку Колмогорца!.. – воскликнул Васька Мухосран.

Илья Бунаков сел на лавку за стол и сказал:

– Давай обсудим, как далее дело вести.

Рядом с ним и напротив расселись Борис Патрикеев, Федор Пущин, Василий Ергольский, Иван Володимирец, Васька Мухосран да Иван Коломна. За спинами сгрудились казаки.

– А где Гришка Подрез? – спросил Бунаков.

– У Мишки Яроцкого за приставом… – ответил Федор Пущин.

– Гришки глаз не спускать, дабы не сбежал, ибо он главный наш изветчик. Завтра пусть укажет всех изменников. Борис Исаакович, догляди, чтоб все бумаги были написаны верно! – сказал Бунаков Патрикееву. – Чаю, надобно немедля об измене воеводы отписать государю и направить к нему посольство. Челобитную от всего города писать…

– Надо, чаю, и врозь от каждого сословия написать, – сказал Федор Пущин. Я от имени ясашных составлю и подписи соберу, от посадских и крестьян порознь же писать надо, ибо все непотребства и воровство воеводы в одной челобитной и описать невозможно!

– То верно! – согласился Бунаков. – Посему завтра и писать надо, Мещеренин и Хромой пусть помогают подьячим в съезжей у Халдея Девятова. Повинные челобитные собрать от тех, кто еще не дал и все ко мне в съезжую же…

– Изменников всех арестовать надо, дабы не мутили город! Верно, казаки? – вскочил Васька Мухосран.

– Так! Верно! – раздались крики казаков, уже битком набившихся в трапезную.

– Кто Родьку Качалова пойдет брать? – крикнул Бунаков.

– Я пойду! – протиснулся к столу казак Логин Сургутсков. – У меня с ним свои счеты! Казаки, кто со мной, на выход!

– Я же к Тупальскому наведаюсь, честь окажу! – усмехнулся Федор Пущин.

– А мне с Макаркой Колмогорцем поквитаться надо… – зло сказал Бурундук Кожевников, тронув опухший нос.

Глава 25

– Вор Васька Былин повинился! Мы же правду мирскую до государя доведем! О всех своих нужах и непотребствах первого воеводы извещайте в съезжую либо мне лично, о том в челобитной государю всё будет писано! С сего дня съезжая будет в доме казака Халдея Девятого, ибо воевода ночью скрал городскую печать из государевой съезжей избы, чем истинное лицо изменника государю явил… – сказал Бунаков.

– Забрать у него печать с боем! В Ушайку его! – закричал Васька Мухосран.

– Как вчера приговорили, делать все с воли государевой, так и будем дела вершить! – остановил горячие головы Бунаков. – Ко двору воеводскому приставлен крепкий караул, и боле воевода никуда не выйдет со двора своего… А дабы государь чаял волю всего мира томского, челобитные надобно написать порознь и послать государю и от служилых людей, и от посадских, и от ясашных, и от крестьян пашенных!..

– Верно! Так!.. Пусть государь накажет воров воеводских!

В трапезной разговор о челобитных продолжился.

– Времени-то много уйдет на челобитье ясашных людей, пока все волости объедешь да подписи соберешь, – сказал Федор Пущин, обращаясь к Бунакову и Патрикееву. – Как бы кто не опередил нас с известием государю о делах наших да ложно ему о тех делах не поведал…

– Челобитная от ясашных непременно нужна, ибо у инородцев на князя Осипа не один зуб имеется, – сказал дьяк Патрикеев. – За иными князцами гонцов пошлешь, к иным сам съездишь, в иных волостях толмач Иван Жадная-Брага один управится!

– А чтоб нас никто не опередил и Осип не мутил, глядеть накрепко, чтоб от него ни одна бумажка не ушла, чтоб он со своими советниками, кои на тюремном дворе, не стакався, никого к ним не пускать! Караульным о том строго наказать! На дорогах поставить заставы, и всех, кто без моей печати едет, задерживать и отправлять ко мне для расспросу! – сказал Бунаков и приказал своему денщику Семену Тарскому: – Скажешь подьячему Давыдову, чтобы указ по сим делам приготовил! А сейчас давайте составлять черновую челобитную от служилых людей…

Подьячий Тихон Мещеренин обмакнул гусиное перо в чернила и стал писать: «Царю государю Великому князю Алексею Михайловичу Всея Руси бьют челом холопи твои государевы из дальней твоей государевой вотчины из Сибири Томсково города дети боярские Федка Пущин, Мишка Ероцкой, Пересветко Тарканов, Семка Вознюков…» Тихон поднял голову, оглядел присутствующих и продолжил: «… и пеших казаков пятидесятники Ивашко Володимирец, Микитка Росторгуев, ИвашкоТолстой, Оска Филимонов, Фока Палтырев да десятники пеших и конных казаков Сенка Кожевников, Федька Лыков…»

– Непременно обо всех обидах вписать надо, кои нам учинил Оська, – воскликнул Васька Мухосран, – особо о тех делах, кои токмо государя касаемы. Он ведь, как и мы, на государевой службе, а государится!

– Написал я, что воевода Осип Щербатый государевым людям чинил обиды, – сказал Тихон Мещеренин, – сказывайте, какие обиды…

Глянув через плечо подьячего на лист бумаги, Федор Пущин сказал:

– Пиши: «Да он же, князь Осип, многих нашу братью служивых людей сажал за пристава и в тюрьму без вины, не против твоего государеву указу (т. е. не по указу – П.Б.), для своей бездельной корысти. И тою своей изгонею и привяскою многих нас, холопей твоих, зделал без животов…»

– О том, как калмыцкий торг на себя перевел, написать надо, – подсказал Бунаков.

– Верно, верно, – закивал Иван Володимирец, – издавна сами торговали у белых калмыков и коней и меха, а он все перенял со своими советниками: и китайскую камку, и рыбий зуб и иргизей…

– Напиши, как посылал Петьку Сабанского в Енисейский острог торговать своими дублеными кожами и тот покупал ему мягкую рухлядь, как Петька Копылов да Митька Вяткин на ясашных людей государевых подводах его, князь Осиповы, товары из киргизских земель вывозили, отчего ясачным людям была великая изгоня! – прокричал Васька Мухосран.

Федор Пущин кивнул и продолжал диктовать:

– «Да он же, князь Осип, отнял у нас, холопей твоих, колматцкие торги и торговал на собя. А нас, холопей твоих, с колматских торгов он, князь Осип, велел збивать советникам своим Петру да Тимофею Копыловым. А которые мы, холопи твои, почнем ему говорить, что-де не против государева указу делаешь, сам торгуешь, а нас, холопей государевых збиваешь с торгов, и он, князь Осип, за то многих нас, холопей твоих, служилых людей, бил батогами и кнутьем…»

– Непременно указать надобно, как промыслы служилых людей, кои мы многие годы пользовали, и бобровые, и пушные, и рыбные, отбил со своими советниками, особливо капканные промыслы на себя перевел, у ясашных лучшие меха забирает, отчего государевой казне убыток… – подсказал Иван Володимирец.

– «…велел проведовать про лисицы добрые и, проведав, писать велел на собя и приносить те лисицы велел ясашным людем себе за грозами мимо твоей государевой казны… Да он же, князь Осип, посылал от собя товары во многие земли и в твои государевы в ясашные волости на Чулым, в Мелеской острог многие русские товары и вино с сыном боярским, с Юрьем Тропизонским, да служивыми людьми и велел на те свои товары покупать у твоих государевых служилых ясашных людей всякую мяхкую рухлядь…»

– Добрых коней у казаков поменял на плохих и отправил тех добрых коней с сыном к Руси! А когда вернул нас пятьдесят человек из Енисейского острога с ямской службы, то выманил себе взятков 106 рублей, о чем доподлинно ведомо! – прокричал Логин Сургуцкой.

– В казаки верстает не казачьих детей, как государем определено, но из гулящих людей, из посадских да мужиков, а жалованье их за то на два года вперед себе имает! – со злостью вставил Васька Мухосран.

– Казаки, хором не кричите, обо всем запишем, так запишем, что измена Осипова будет явно видна! – сказал Федор Пущин. – Вот и новый город по найму не без корысти, а наверняка ради взятков строить стал наймом!..

– В сем деле его не ущучишь покуда, не пойман – не вор! – сказал дьяк Патрикеев. – А вот то, что он ясырь ваш отнимал, перекрещивал да отправлял к Руси, то явно против указу государева. Ведь покуда жены и дети полоненные в Томском городе были, то и иноземцы к ним приезжали и были под государевой рукой послушны, а не видя детей своих и жен, сделаются непослушны и воевать станут!..

Пущин, соглашаясь, кивнул и продиктовал:

– «Да мы же, холопи твои, в прошлом во 154-м году ходили на твою государеву службу, на твоих государевых изменников и непослушников, на колмацких людей. И твоим государевым счастьем колматцих людей побили. И что взяли мы, холопи твои, колмацкова живота и ясырю, и он, князь Осип, тот колмацкой живот и ясырь у нас, холопей твоих, насильством своим сильно поотнимал всякими бедами да привясками. И тот наш ясырь перекрестил без твоего государева указу и вывесть хочет ис Томского к Русе…»

– В конце напишите, что хоть воевода пришлый изменил, а мы тут, в Сибири, народились, умрем и государю всегда верны были и будем без измены! – сказал Иван Володимирец.

Выполняя этот наказ и заканчивая челобитную, Тихон Мерщеренин написал: «А мы, холопи твои, народилися и состарились под твоею царьскою державою в Сибири и в русских городех, а некакова дурна от нас не бывало. А служили мы, холопи твои государевы, отцу твоему государеву блаженной памяти великому царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Руси и тебе, государю, верою и головами своими, за тебя, государь, складываем головы свои против твоих государевых неприятелей и служим безызменно, измены нашей в Сибири никакие не бывало».

– Все ли повинились из Осиповых ушников? – озабоченно трогая ус, спросил Бунаков. – Нельзя оных оставлять на воле, дабы государя ложными вестями не смутили и на нас бы опалу не навели…

– Из первых изменников Родька Качалов да Макарка Колмогорец к миру не являлись и ответ не держали! – зло крикнул казак Логин Сургуцкой. – С руки воеводской немало лет кормились, добра немеряно нахапали, нас живота лишая!..

– Коли к миру не явились, надобно нам самим к ним пожаловать для разговору! – воскликнул Васька Мухосран. – Верно, Илья Микитович? – повернулся он к Бунакову.

– Верно! – согласился воевода. – И приказал Сургуцкому: – Собери казаков да ступайте на двор к Родьке Качалову немедля, поучите мир уважать!

– А что уворовал да награбил живота казачьего, меж собой поделите! – добавил Федор Пущин.

Илья Бунаков встрепенулся при этих словах, намереваясь что-то возразить, но промолчал и опустил глаза.

– Проучим, уж как проучим! – весело сказал Сургуцкой и вышел из трапезной.

Несмотря на густеющие сумерки, на церковной площади толпилось немало казаков, и Логин без труда собрал охотников явить Качалову волю круга.