Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 43 страниц)

Глава 23

На четвертые сутки пути погода наладилась. Дорога затвердела и на открытых взгорках даже начала припыливать под копытами. А до того лежала загустевшей грязью, изрытой лошадиными ногами, похожая на мятые старые соты, и оставалась за спиной Исака Микулина, ехавшего сзади отряда, прерывистой – поблескивали лужи во впадинах – лентой. Отряд шел теперь ходкой рысью, и только, когда дорогу обступали с обеих сторон высокие ели и пихты, под копытами чавкала грязь.

Ехали днем и ночью, делая короткие остановки в попутных деревнях, где меняли по возможности лошадей. На остановках солдаты валились вповалку спать. Но капитан Ступин много спать не давал – не успеешь глаз сомкнуть, опять ехать. Потники не успевали просыхать и источали резкий запах пота и преющего войлока. Иные солдаты умудрялись подремывать даже в седлах.

Дорога то уходила в сторону, огибая многочисленные протоки, соединенные еще водой с Иртышом, то прижималась к самому Иртышу, как сейчас, и шла вдоль берега. Давно все ждали остановки, чтобы размяться и сварить наскоро кашу, хотя и знали, что до привала еще далеко.

Неожиданно отряд стал. Поручик Маремьянов подал команду спешиться. Исак Микулин привязал коня к кусту и прошел вперед, разминая ноги. Невдалеке он увидел лодку у берега, на берегу костер, возле которого сидели какие-то люди. От костра к капитану Ступину подбежал сержант Данила Львов.

– Господин капитан, из Тары колодники под охраной…

– Из Тары? – оживился капитан и направился к костру, где сидели скованные по рукам и ногам арестанты. Рядом с ними стояли сопровождающие с ружьями и саблями.

– Кто такие? – подойдя, спросил капитан Ступин. – Тарские мы, господин офицер, – поклонился слегка Иван Гребенщиков, – по указу коменданта Глебовского везем колодников в Тобольск для розыску в великом государевом слове…

– Кто из вас начальный человек будет?

– Я и буду, – ответил Гребенщиков.

– Подойди ко мне…

– Слушаю…

– Послан я с командой в Тару для усмирения бунтовщиков, кои отпор противу государева указа учинили. Сказывай, что ныне в Таре обретается, что комендант учинил для усмирения бунтовщиков? Есть ли у оных умысел оружьем отбиваться?

– В Таре три дня тому было тихо. Отпорщики, как под письмом подписались, ждут из Тобольска указу и, чаю, отбиваться не умышляют.

– Где ныне главный бунтовщик – полковник Немчинов?

– Был на Таре в доме своем…

– Пошто Глебовский не возьмет его за караул?

– Доподлинно, господин офицер, о том я не ведаю… Чаю, опасается комендант, кабы озлобления не вышло середь отпорщиков.

– Не заодно ли комендант с бунтовщиками? – перешел на доверительный шепот капитан Ступин.

– Бог с тобой, господин офицер! Иван Софонович?.. Нет… Даже и в мыслях того не держите.

– Воля ваша, господин офицер, токмо говорю, о чем своим умишком разумею…

– Что за колодников везешь?

– Отца и сына Шераповых да неверстаного сына боярского Петра Грабинского, взятых за караул комендантом. Иван Софонович государю верен…

– Ступай! За колодниками гляди в оба, иначе не сносить тебе головы!.. – оборвал его капитан Ступин и, повернувшись к поручику Маремьянову, приказал:

– Подымай людей, господин поручик. Надобно спешить…

Как ни торопился капитан Ступин, отряд его был под Тарой только после Петрова дня поздно вечером 13 июня. Еще верст за шесть до города капитан приказал снять нагалища и зарядить фузеи. В виду города пустили коней в галоп, намереваясь войти за въездные Борисоглебские ворота с ходу. Но ворота были уже заперты. Капитан велел стучать. На площадку башни над воротами вышел дозорный с ружьем и крикнул:

– Кто такие?

– По его императорского величества государеву делу от стольника князя Черкасского капитан Ступин с командой! Открывай немедля! – крикнул Ступин, приподнявшись на стременах.

– Бумага есть?

– Есть указ за печатью стольника! Открывай немедля, шкуру спущу!

– Не шуми, господин офицер, ключи только понесли коменданту.

– Ступай немедля к коменданту, ежели через полчаса не откроете, буду ломать!

Дозорный исчез. Минут через двадцать зазвенели ключи и ворота распахнулись. Ступин приказал:

– Поручик Маремьянов, поставить у ворот наших людей! Где комендант? – спросил он открывавшего ворота.

– В хоромах своих…

– Веди!

Узнав о приезде команды из Тобольска, комендант Глебовский побледнел, перекрестился и стал одеваться. Перед капитаном Ступиным он предстал в накинутом на плечи кунтыше. Дабы скрыть дрожь, руки в прорези по бокам не просунул.

– Господин комендант, – подошел к нему капитан Ступин, – по причине учинившейся смуты город до прихода полковника Батасова с главными силами будет под моим началом. Посему быть тебе неотлучно дома, полагая себя до прихода полковника под арестом. Ключи от всех градских ворот, канцелярии и тюрьмы передать поручику Маремьянову. Везде будут стоять наши люди, а сейчас вели немедля кому-либо вести меня к дому главного вора и изменника – полковника Немчинова, коего велено взять в первую голову!..

– Денщик проведет, – осевшим вдруг голосом сказал Глебовский.

Иван Гаврилыч Немчинов вышел во двор проверить, все ли готово к близкому сенокосу. Калмык Дмитрий складывал отбитые им косы и горбуши в телегу. Иван Гаврилыч пробовал жало косы, когда в ворота сильно застучали. Дмитрий открыл калитку, и во двор вбежал запыхавшийся Федор Терехов.

– Беда, Иван Гаврилыч!.. Солдаты… С Тобольску…

– Где?

– Стоят у Борисоглебских ворот…

– Много ли?

– Не ведаю… Шел я по улице, гляжу: свояк мой торопится… Куды, говорю, ай отстоял… Нет, отвечает, за ключами к коменданту, гости-де из Тобольска пожаловали… Я сразу сюда… Уходить надобно!

– Не след нам зайцами бегать, чай, у себя дома… Ступайте с Дмитрием, созывайте ко мне казаков да узнай, сколь солдат-то…

– Ладно, Иван Гаврилыч, бегу…

Первыми прибежали Иван Падуша и Иван Казачихин. Падуша с ружьем, опоясанный саблей.

– Отбиваться будем, Иван Гаврилыч? – залихватски спросил он. – Погоди, народ обождем…

Подошли казаки Андрей и Иван Бушневы, сотники Борис Седельников и Яков Петрашевский, знаменщик Усков… Вскоре вокруг полковника Немчинова стояло уже несколько десятков человек.

– Че делать станем? – спросил сотник Седельников, обращаясь к Немчинову. – Может, уйти в леса ай в Барабу?..

– Кто знает, сколь их там, подождем Федора Терехова… – Я покуда за ружьем сбегаю да сынов приведу, – сказал Иван Казачихин и заторопился со двора. Прибежавший вскоре Терехов сообщил:

– Сотня их, Иван Гаврилыч!.. К коменданту пошли…

– Коли сотня, чаю, не посмеют теснить. Вместе держаться надобно и ждать, – сказал полковник Немчинов.

– А коли брать зачнут? – спросил Падуша.

– Запираться будем…

– А ежели штурмовать станут?.. В урман, в пустынь к отцу Сергию надобно уходить, там не достанут…

– Казаки! – воскликнул полковник Немчинов. – Я вам перед Богом не голова, такой же христианин. Коли порешите пробиваться – прольется кровь русская. Не хочу брать греха на душу! Братья мои, коли тесноту чинить будут, решил запереться и ждать государева указу по письму нашему.

Коли имя наследника будет означено, службу свою отечеству нести буду. А вы как похотите!..

– Остаемся! Остаемся! Вместе надобно держаться! – раздались возгласы.

– А коли остаетесь, то тут я вам голова! – сказал Немчинов.

– Солдаты! – вбежал во двор казак Степан Неустроев. – Улицей сюда идут…

– Закрывай ворота! – скомандовал Немчинов. – С ружьями кто, на поленницу!

Казаки вслед за Иваном Падушей взобрались на поленницу дров у заплота, положили ружья на верхнее бревно. В небе, хоть и стояла половина луны, но было светло. Солдаты, увидев ощетинившийся ружьями заплот, остановились. Капитан Ступин, выйдя вперед, закричал:

– Не стрелять! Говорит капитан Ступин! Пусть выйдет полковник Немчинов для разговору…

– Какой разговор в ночной час, он те не девка! – крикнул Иван Падуша.

– Сибирский губернатор желает с ним говорить лично!..

– О чем говорить? – крикнул Иван Падуша.

– Пошто он, полковник, учинил отпор государеву указу?

– О том в письме нашем написано!

– Письмо до губернатора не дошло, посему велено привести полковника Немчинова в Тобольск.

– Не отдадим вам Ивана Гаврилыча! – крикнул Васька Поротые Ноздри, вскарабкавшись на поленницу.

– Не отдадим! – закричали казаки.

– Не отдадите добром, силой заберем! – рассвирепел Ступин.

– Не возьмешь! Тут нас поболе вашего!

– Советую противность не чинить. Завтра будет полковник Батасов с пушками и солдатами!..

– Не отдадим полковника! – крикнул Падуша. – Вели своим солдатам ближе полсотни шагов к воротам не подходить, стрелять будем…

Ступин вспомнил наставления полковника Батасова и велел солдатам стоять и зажечь факелы. Вынырнув из темноты, от соседнего дома к капитану Ступину подбежал Исак Микулин.

– Господин капитан, господин капитан!.. Там еще бунтовщики заперлись, – доложил он, отпыхиваясь, – сержант просит еще людей…

– Где заперлись?

– Через три дома… Сюда бежали… Нас увидели и заперлись, человек с десять…

Капитан Ступин послал вестового и приказал поручику Маремьянову привести еще двадцать солдат.

Иван Казачихин, вернувшись в дом, сорвал со стены ружье и разбудил сыновей:

– Собирайтесь живо, оружье берите! Солдаты пришли… Старшие сыновья сразу стали собираться, и только Василий стоял столбом в нательной рубахе, не двигаясь.

– Че торчком встал, одевайся! – прикрикнул на него отец.

– Для чего?

– Да ты казак аль баба! – плюнул со злостью в пол Иван Казачихин.

Понурив голову, Василий пошел одеваться. А отец и братья тем временем выскочили, цепляясь оружьем за косяк двери, на улицу.

Известие, что пришли солдаты, как-то не тронуло Василия Казачихина вовсе. Пришли и пришли, и что из этого следует, ему не хотелось выводить, ибо голова была занята другим, занята мыслью, озарившей его днем, и теперь он думал, как приступить к ее воплощению.

С раннего утра он пошел на Аркарку сакать по заводям щук. Пройдя к верховью с версты две, он насакал их полтора десятка и повернул к дому. Щучья желчь шла добро на краску. Поднявшись от часовни Сергия Радонежского к городским воротам, он столкнулся почти сразу за ними у самой острожной стены с Дашуткой Кропотовой. Смутившись, поздоровался и заторопился дальше, но Дашутка остановила его, весело улыбаясь:

– С добрым уловом, Василий Иваныч! Одолжи щучку, муж наловит, отдам…

– Для тебя, Дарья Борисовна, знаешь, сердца свово не жаль, не токмо рыбины, – как можно шутливее сказал Василий, остановившись.

И, взглянув на Дашутку, остолбенел. Падавший из бойницы стены столб света восходящего солнца на кокошник Дашутки казался нимбом, тем самым беспримесным золотым светом, что дается на образах от твореного золота. Показалось даже на миг, что такой свет именно видел он во сне. Но даже не этот свет, воплотить который мечтает всякий мастер-иконник, а именно глаза Дашутки, излучавшие любовь и радость, поразили тогда Василия. И неважно было, что не на него, а на вернувшегося мужа Василия Кропотова была направлена эта любовь. Василий вдруг ощутил острое блаженство в груди… Таким именно, таким должен быть лик Богоматери!

Одевшись, Василий направился было к выходу, как во дворе залаял кобель, грохнул выстрел. В избу вбежал брат Петр:

– Не успели к полковнику… Солдаты!

Василий вышел на крыльцо и увидел, как несколько человек запирали ворота, подпирая бревном.

– Пособи! – крикнул ему кто-то.

Спустившись, Василий узнал казаков Георгия Каргина и Егора Гладского. Едва успели запереться, как увидели движущуюся цепочку огней факелов по улице и на огороде.

Это солдаты обложили их двор и двор полковника Немчинова. Перекрыли улицу.

Глава 24

Перед заставой, перекрывающей улицу, недалеко от дома полковника Немчинова, толпились колгоча бабы, остановленные солдатами, среди которых был Исак Микулин.

– Че фукалку-то выставил, пущай! – напирала на него жена Терехова.

– Осади! Не велено! Бунтовщики там…

– И-их, ежели б наши забунтовали, так ты тут не стоял бы! Кочан-то с плеч живо снесли б! – продолжали напирать на Микулина бабы.

– Прочь! Стрелять буду!

– Стреляй, стреляй, Аника-воин, те только с бабами воевать, голорожий! – крикнула жена Падуши, стоявшая чуть сзади с годовалым сыном на руках.

– Да он, чай, и не мужик вовсе, на щеках-то ни волосинки! – крикнула жена Терехова.

– А ты возьми на постой, узнаешь, мужик я ай нет! Защекочу усами! – огрызнулся Микулин.

– Больно нужен, у меня свой мужик, не чета тебе, голорожему! Борода в честь, а усы и у кошки есть!

Последние слова разъярили баб, и они навалились на цепочку солдат, перегородивших улицу фузеями с примкнутыми штыками.

Вдруг раздался выстрел. Из соседнего дома выбежал поручик Маремьянов с пистолетом и шпагой и скомандовал:

– Фузеи к бою! Пали!

Но выстрелов не последовало. Матерясь, поручик взмахнул шпагой:

– Первый выстрел над головой, пали!

Прогремел нестройный залп, и бабы с воем и причитаниями кинулись врассыпную.

Услышав выстрелы, Немчинов выбежал во двор, опасаясь, не начался ли штурм.

– С бабами воюют, – объяснил Иван Падуша, оставшийся в дозоре на поленнице у заплота. – Пужанули…

Ночь для всех собравшихся во дворе выдалась бессонной, хотя Немчинов расставил охрану у ворот, на конюшне у оконца, и остальные могли бы и спать. Но никто не ложился. Завалили поленьями и чурками въездные ворота. Соединенные бревенчатым высоким заплотом дом на подклети, сараи, амбары, конюшня надежно оградили укрывшихся. Двор стал похож на крепостцу. Иван Гаврилыч прикинул, что провианту на всех должно хватить более чем на месяц. Во дворе собралось, не считая его семьи, шестьдесят девять человек разного званья: здесь и дети боярские, и сотники, и рядовые, и отставные казаки, и дети казачьи… Немало людей. Можно б и пробиться, но куда идти, коли дело правое, да и ружей-то всего двадцать. Знать бы, что сейчас в городе, да не выйдешь… Думая обо всем этом, Иван Гаврилыч вспомнил, что ни в эту суматошную ночь не видел сына, ни сейчас, утром.

– Катерина, где Федька? – спросил он жену, войдя в дом.

– На сеннике, верно, с дружком своим…

– Шлеп-ноги парнем?

– С им… Умоталась я ноне, забыла о них вовсе.

Иван Гаврилыч залез на сеновал и увидел, что Федька и Степка безмятежно спят на медвежьей полсти.

Он разбудил их.

– Че, тять? – спросил спросонок Федька.

– Идемте в избу.

Шагая через двор, друзья с удивлением таращились на стеченье народа на заваленные ворота… Дома узнали о приходе солдат.

– Дядя Иван, давай я выйду и все узнаю… Коли пристанут, скажу, что приходил вчера, заигрался и остался ночевать, а ночью вернусь, я ловкий, меж ног проползу, не почуешь, – гордо сказал Степка.

– Ладно, попробуй…

Расставшись с отцом Сергием, Степка вернулся домой, чем несказанно обрадовал братишку. Варька же, как и в первый раз, днем, испугалась. Был дома и отец. Отнесся он к Степке равнодушно.

– Беглый явился!.. – глянул он на него, обсасывая рыбью кость. – Че, ай жрать захотел?

Степка смолчал.

– Че насупился? Где шлялся?

– В лесу, – коротко ответил Степка.

– Окажи, Варвара, честь блудному сыну и мужу, накорми да приласкай, как жене полагается!..

Варька вспыхнула, а Степка проговорил:

– Не стану с ней жить!

– И она, чай, плакать не станет! – ехидно сказал Аника. Степка удивился спокойствию отца, но через два дня, застав их с Варькой, пришел в ярость. И, испугавшись собственных мыслей, ушел утром из дому.

Весь день просидел у могилы матери, а вечером, пострекотав сорокой, вызвал Федьку Немчинова из дома и сказал, что завтра решил уйти снова к отцу Сергию. Федька накормил его, и они пошли ночевать на сенник…

Проскользнув в прорубь оконца из конюшни, Степка присел и прислушался. Было тихо. Ярко светила половинка луны. Держась в тени конюшни, он дошел до ее угла и, выглянув, увидел в конце огорода силуэты солдат с поблескивавшими штыками. До соседнего двора было шагов полсотни. Степка прополз их, прячась за грядками с луком и морковью. Нырнув в тень сарая соседнего двора, обогнул его, перевалил через заплот и оказался на другой улице.

Поздно вечером вернулся тем же путем и предстал перед ожидавшим его в нетерпении полковником Немчиновым.

– Можно ли пройти?

– Можно… Покуда только с трех сторон обложили. Был я у Шевелясова, заарестовали его… Передовых также взяли тайно… Из города не выпускают, ворота закрыты…

– Солдаты из Тобольска еще были ли?

– Не видать покуда…

– Ты молодец, Степан. Веди Федьку с матерью, покуда можно…

– Я с тобой останусь!.. – подбежал к нему Федька.

– Знаю, сынок, что ты у меня казак настоящий. Да кто о матери позаботится?.. Опасно вам здесь ныне… Пробирайтесь в пустынь к отцу Сергию, там не пропадете… Спаси вас Христос!

Немчинов перекрестил сына, обнял подошедшую жену и проводил до оконца. Сначала вылезли ребята, за ними спустилась Катерина. Небо было затянуто облаками, и им не пришлось даже ползти, стояла сплошная темь.

Федька с матерью остановились у брата Ивана Гаврилыча, Максима, а Степке ничего не оставалось делать, как идти покуда домой.

Глава 25

– Ко времени, ох ко времени, господин капитан, к нам пожаловали. Не чаял уж, как с бунтовщиками совладать, а теперича они запоют у нас! – говорил оживленно земский судья Ларион Верещагин, шагая в Тарскую канцелярию рядом с капитаном Ступиным. – Людишек у меня мало верных, а комендант своими распоряжаться не давал. Вот я и взял только одного из начальных изменников – Дмитрия Вихарева. Кабы людей комендант давал, так всех бы на цепь посадил! А кого и на кол, чтоб не повадно было!.. Хорошо, что пожаловали… Коль уж по моей отписке за бунтовщиков взялись, то дозвольте мне самолично над ними розыск учинить.

– Сие полковнику Батасову решать. Он прибудет сюда скоро с главными силами. До его прихода без моего ведома никого за караул не брать, понеже солдат у меня малое число… Посему помощь от тебя, судья, нужна… Возьми верных людей и поставь в помощь моим солдатам у ворот до прихода полковника Батасова.

– Сколь же у тебя солдат, господин капитан?

– Сотня… Главное, сей день продержаться без смуты, а там и Батасов будет. А ныне большее число солдат поставлю на удержь запершихся изменников, чаю, главные смутьяны там засели…

– Главный-то изменник тут сидит, – пробормотал Аника, хромавший следом за Верещагиным. Ступин услышал и строго спросил:

– Ты про кого?

– Про коменданта, кого ж еще… – кивнул Аника на Тарскую канцелярию.

– Доложим, доложим! – весело ответил Аника, взглянув на Верещагина, который при словах Ступина перекрестился едва приметно, и даже сквозь щелки прищуренных маленьких глазок его пробивалась нескрываемая радость.

В Тарской канцелярии сидели созванные капитаном Ступиным сержант Островский, фискал Семен Шильников, поручик Княгинкин, пристав Калашников.

– Господа, понеже почти все мои силы ныне вокруг дома изменника Немчинова, где заперлись бунтовщики, вам надлежит обеспечить спокойствие и порядок в городе, и охрану ворот… Поручик, – обратился он к Княгинкину, – назначаю тебя до прихода главных сил в помощь прапорщику Этекраусу отвечать за ворота. Поставишь людей, коих господин судья укажет… Тебе, сержант Островский, отвечать за охрану гарнизонной гауптвахты и тюрьмы. Судье и приставу надлежит обеспечить порядок на базаре, у церквей и на всех улицах… Дабы сговору меж отпорщиками не было, в кучи более трех сбираться не дозволять! Главное, не дать смуте быть день-другой, а там и полковник придет… Все, господа!

Весь день капитан Ступин пребывал в беспокойстве. Как бы не надумали изменники пробиваться из города с оружием. Но на улицах было тихо. Стояли только расставленные судьей пикеты и караулы из верных присягнувших людей. Отпорщики, отделенные от начальных людей, не выглядывали из своих домов.

А через два дня с главными силами в Тару вошел полковник Батасов.

Глава 26

К деревне Мешковой Петр Байгачев подошел далеко за полночь, продрогший и промокший до костей. Дождь застал его еще в середине дня в одной из проток Иртыша на левом его берегу, где он бросил лодку и направился на полдень, решив пробираться к учителю своему, отцу Сергию. Но без коня и еды туда дойдешь нескоро. По дороге Петр заголодал и, только подкопав саранки, заглушил сосущую тошноту и дошел к ночи до деревни из трех дворов, в которой жил кум его, Иван Кубышев, тридцатилетний хозяйственный мужик из захребетных переселенцев.

Чтобы не подымать шума, Байгачев зашел с огорода, перелез через прясло и, скользя сапогами по разбухшему от воды междугрядью, зашагал к едва приметно чернеющему дому. Проходя мимо баньки, он почуял, как на него пахнуло приятным теплом, и продрогшее тело так потянулось к желанному теплу, что Байгачев, забыв про голод, решил тут переночевать. И хозяина беспокоить среди ночи не надо. Он вошел в предбанник, распахнул двери баньки – и оцепенел от увиденного. В свете горящей лучины взгляд выхватил сначала выпирающий чудовищной репой живот, затем над грудью, перехваченной из-под мышек холстиной, искаженное страданьем лицо под самым потолком. Он только успел сообразить, что перед ним нагая баба, как злой старушечий окрик вывел его из оцепенения.

– Закрывай, сатана!

Ошалело захлопнул дверь, выскочил из предбанника и едва не столкнулся с подошедшим к баньке мужиком. Шарахнувшись в сторону, спросил:

– Иван, ты?

– Он… А ты кто, чей-то не признаю? – спросил Кубышев.

– Петр я, Байгачев… Ф-фу, че это у тебя в баньке-то? Едва не помер со страху…

– Баба моя разродиться не может… Подвесить пришлось, не знаю уж, поможет ай нет, беда… С вечера мучается…

– A-а… Заглянул я, как кто-то гаркнет, вот и бежать…

– То мать ейная… Ладно, идем в избу, щас только узнаю, че там…

В баньке раздался вдруг дикий крик, и Иван, заторопившись, исчез в темноте. Тут же Байгачев услышал голос новорожденного. Через некоторое время вышел Иван, перекрестился, облегченно и радостно сказал:

– Сына господь послал… Обошлось, слава Христу… Идем в избу, теперь уж без меня мать тут управится…

– Детва-то спит? Как крестник мой?

– Спят… Крестник Ивашка-то, слава богу, растет, ноне бороновать уж помогал… Проходи, проходи, Петр Иваныч, – открыв дверь, пропустил хозяин Байгачева вперед.

– К радости большой, вишь, пожаловал… Ой, да я не спросил, че ты в таку пору и одежка не по погоде, ай стряслось че?

– После, после расскажу, а сейчас согреться бы мне да поесть, с утра ни маковой росинки.

Иван сменил догоравшую в деревянном, из расщепленной палки, светце лучину и, порывшиесь на печи, сказал:

– Возьми от сорочку мою, зипун накинь да садись к столу, сейчас шти подам.

Он убрал с шестка деревянную заслонку, достал из печи горшок с постными щами из капусты и ячменной крупы, налил в деревянную чашку.

Байгачев с наслаждением съел щи и почувствовал, как сразу заклонило в сон. Наверное, так и уснул бы прямо за столом, но вернулся хозяин.

– Щас паренку подам. В прошлом году репа-то была славная и хлеб был ладный, а уж ноне, как будет, господь ведает. Вишь, на Мокия-то дожжило, так, пожалуй, все лето мокрень простоит, не дозреет хлебушко, беда… Ишь, глубник опять задул… Ешь, ешь…

Байгачев отказался от репы, выпил квасу и спросил:

– Как там пополнение-то?..

– Ниче, слава богу, скоро в избу перенесем… Ты че это, Петр Иваныч, без лошади, и одежка на тебе, гляжу, недорожная?..

– Заарестовать меня хотели, бежать пришлось… Никого чужих нету в деревне?

– Нету.

Байгачев рассказал об указе и отпорном письме.

– А нашего брата, крестьянина, гришь, не трогают? – спросил Кубышев.

– Ты вот мне, Петр Иваныч, растолкуй насчет подушного окладу… Не то в прошлом годе налетели, переписали, а платим все со двора четыре с полтиной да запросные деньги, коих боле двух рублей набирается. Вон три года тому не хватило денег, пришлось лошадь продать за полтора рубля, и отнес комиссару… Не в тюрьму ж садиться! Спасибо тебе, выручил тогда, ежели б не ты, быть мне той весной без лошади – пропадать! Сколько ж ноне с души брать хотят, ведаешь ли?

– По рублю с пятиалтынным без копейки с кажной мужской души…

– Ишь, как… Погоди, погоди, вот он только родился, не работник ишо, и за него сполна плати? Можа, его за четверть души почесть можно будет?..

– Ива-ан, че несешь-от?

– Тьфу, унеси те леший, попутал окоянный! – перекрестился Кубышев. – Все одно, погоди… Стало быть, вот меня взять: три мужские души ноне, ведь меньше выходит, чем со двора платить… Скорей бы уж тогда по-новому, что ль, отдавать… Чаю, царь понимат, что коли мы будем в разоре, то и ему прибытку не будет…

– Не то говоришь, Иван, толкую ж тебе: в книге Кирилла Ерусалимского прямо писано, что воцарится в 7230 году безымянный антихрист, и через три года станет конец свету… А переписывают всех, дабы клеймить его антихристовой печатью…

– Свят, свят, спаси, Христос!.. – перекрестился Кубышев. – Че ж делать-то?

– Не даваться слугам антихристовым. В пустынях спасаться аль огнем жечься, ибо токмо в огне душа очищается…

– Сжечься-то немудрено… Скинули б вот налог, и тут жить можно. Токмо на ноги дали б стать, корни пустить… Ежели тут не получится, уйду дале на восток, вон ее там, земли, сколько!

– Куда бы мне лечь, притомился я, в сон клонит, – зевнул Байгачев, не в силах вести далее разговор с хозяином.

– Дак вот на печь к ребятишкам ложись, места хватит, прогреешься… А я пойду за своими… Байгачев влез на печь и мгновенно заснул. Проснулся он от нудного скрипа где-то возле самого уха.

– Прости, Петр Иваныч, что потревожил, – сказал Кубышев, увидев, что Байгачев проснулся. – Вот так и живем: щас радость, тут же и забота. Чтой-то с кобылой неладно. Зашел утресь, вся дрожит, на месте не стоит, в руки не дается… Хочу древесный огонь добыть да обкурить. Чай, нечистая сила, ай хозяин балуется.

Было уже светло. На кровати рядом с туго спеленутым младенцем спала жена Кубышева. Сам хозяин тёр сосновой палкой о деревянный кутный брус печи, держа наготове трут.

– Коли соседушко баловать начал, дак лучше ему саломаты на ночь положить, – сказал Байгачев. – Раньше так было ль?

– С той лошадушкой, что у тебя брал, не бывало, жаль, задрал медведь… А эту в позапрошлом годе уж каку паршивеньку купил, а как на опаре выкисла, веселая сделалась да гладенькая… Каку ведь шерсть полюбит хозяин-то. Кому идет гнедая масть, кому серая… А у нас вороная, так, может, и не глянется…

– Пойдем глянем, коли ране не баловал, так, может, и не соседушко.

Когда вошли в конюшню, кобыла передернула мокрой от пота кожей. С трудом обуздав, вывели ее во двор. Обойдя вокруг лошади, Байгачев сказал:

– Вздутие в паху у нее… Кабы не язва, пасть скотина может… Сулема есть у тя? Аль у соседа Мешкова?

Сулемы у Кубышева не было, а у Мешкова, говорит, даже ежели сам подыхать будет, не выпросить. Полаялись-де они крепко: захватил Мешков лучшие еланки в округе, распахал, а слова не скажешь. К Верещагину, судье, подкатил, то соболя пошлет, то на сохатого наведет…

– Вот что, Иван, – оборвал его причитания Байгачев, – возьми у него коня, коли что, пообещай пятиалтынный да поезжай ко мне домой. Я отпишу жене Маремьяне, чтоб дала тебе сулемы, есть у меня порошком, в волновом жару выстояна на вине. Сыну Матвею передай: пусть приведет коня, привезет оружие, денег и одежду. Коли его не будет, тогда сам уж привези. Токмо тайно…

– Дак ведь по дому делов много, баба ничего не может еще…

– За домом я догляжу… Пока принеси мыла кусок да огарок. Ежели изурочена кобыла, то я наговор знаю.

Кубышев принес обмылок и наполовину сгоревшую лучину. Петр подошел к привязанной лошади, спутал ноги. Обвел вокруг припухлости обуглившимся концом лучины, другим концом начертил на куске мыла восьмиконечный крест и, намыливая опухоль, забормотал:

– Благослови, Господи, раба Божьего Петра. Встану, благословясь, пойду, перекрестясь, в чистое поле, широко раздолье, под восточну сторону. Под восточной стороной стоит белая береза, под березой белый камень, под белым камнем рай-щука; у рай-щуки жабры медны, зубы железны, глаза оловянны.

Сними, рай-щука, с кобылы раба Божьего Ивана уроки и призоры, и щепоту, и ломоту, и раны, и язвы…

Кубышев уехал после полудня, а вернулся утром следующего дня.

– Матвей-от с рыбного промыслу еще не вернулся, – стал он рассказывать. – Дак, вишь, Петр Иваныч, караулят ведь тебя выбл…дки Верещагина… Все от меня допытывались, пошто я в твой дом приходил.

– Сказал им, что долг отдал… Чаю, уходить те надо отсель, могут по моим следам прийти… Сулемы-то, однако, привез, как лошадушка-то?

– Покуда без сулемы, кажись, обойдется нашими молитвами… Приспала опухоль, может, жилу какую натрудила… Так, значит, ищут?

– Ищут, ищут… Так что из одежки только кафтанишко привез, а оружье Маремьяна дать не посмела, догадаться, грит, могут, увидавши… Нож вот только передала.

Кубышев протянул Байгачеву нож с костяной ручкой. Таких ручек много прошлой весной понаделали, когда сын его Матвей нашел торчащий из крутого подмытого вешней водой берега Иртыша огромный рог неведомого зверя. Ладные ручки выходят из рога того.

– Спасибо и за то, что принес, – сказал Байгачев хозяину, – пойду я, стало быть, далее. Неровен час, и правда, схватят тут… А коли язва появится у лошади-то, проколи шилом, вотри порошок-то и сверху сала привяжи… Но, чаю, и без этого жива будет лошадка…

– Бог тебя послал, Петр Иваныч, кабы не ты, бознать, как бы оно вышло… Помоги те Христос!.. Щас харч на дорогу соберу…

Через час Петр Байгачев с котомкой за плечами ушел от Кубышева.