Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 43 страниц)

Глава 15

Осип Щербатый стоял у раскрытого красного окна горницы и дышал прохладным воздухом. Лето было на исходе, скоро ляжет полуночная тьма, и пойдет двадцать пятый день августа. За все лето домашнего заточения он только несколько раз покидал свои хоромы. Он-то выдюжит, а вот жене Аграфене такое сидение в тягость. Когда не удался отъезд три недели назад, с расстройства даже слегла, едва растормошил. Однако не сидел сложа руки, решил отправить жену тайно.

Из Тобольска через Сургут и Нарым в Томский город пришли дощаники большого московского гостя Кирилла Афанасьевича Босого с товарами из европейской Руси. Осип Иванович хорошо знал его зятя, стольника Данилу Ефимовича Мышецкого. Приказчик Босого, Григорий Матвеев, сопровождавший товары, продал ему, Осипу, один из дощаников. Мало того, несколько раз подъезжал к его двору, будто для торговли, и отвозил на дощаник одежду и провиант для жены. Сегодня в ночь решено было отправить жену на Русь. Пятеро верных холопов во главе с Федькой Ворониным посланы для охраны Аграфены и были уже на дощанике. С ними же был его, князя Осипа, ясырь – три калмычки. Помолившись Николаю Угоднику, Аграфена с холопом Аниськой Григорьевым уже направилась к двери, как тревожно и часто в ночи забил всполошный колокол.

– Погоди, Агаша, надо узнать, отчего в набат бьют… Пожар, что ли? Однако это был не пожар.

Конный казак Кузьма, Иванов сын, брат Васьки Мухосрана, припозднился с рыбалки. Когда причалил на лодке недалеко от пристани, увидел в темноте, как на одном из дощаников суетятся люди. Подкрался к ним и по говору узнал холопов князя Осипа. Из разговоров понял, что они ждут жену князя…

Кузьма прибежал к Бунакову.

– Осип тайно жену отправляет в Тобольск! Дощаник уже готов на пристани, сам только что видел!

– Немедля собирай народ! Бей в колокол! Я выезжаю к съезжей!

Едва раздались удары колокола, к съезжей избе со всех сторон побежали вооруженные казаки, многие прискакали верхом… Отовсюду слышались возгласы: «Отчего всполох?.. Калмыки?..»

Бунаков объяснил причину тревоги и велел Михаилу Яроцкому добавить караульных к воеводским хоромам и к городским воротам. Потом повернулся к стоявшему рядом с факелом десятнику пеших казаков Василию Болдырю и приказал:

– Бери казаков и беги на дощаник! Ежели княгиня там, возьми ее за караул и приведи сюда!..

Когда Волдырь прибежал с полутора десятком казаков к дощанику, холопы Осипа поначалу воспротивились, не хотели пускать на судно. Но Василий пригрозил покидать их в воду, и они с ворчанием отступили. Казаки стали обшаривать дощаник, а Болдырь подошел к стоявшим у борта бабам и, светя факелом, стал заглядывать им в лица. Это были калмычки.

Болдырь с казаками вернулся и доложил Бунакову, что жены Осипа на дощанике нет.

– Караул у дощаника оставили?

– Дак ты ж не велел!..

– Эх, Васька, борода велика, а ума на лыко! – с досадой воскликнул Бунаков. – А ежели она сейчас погрузится и отчалит?

Бунаков приказал Тихону Хромому:

– Ступайте с казаками и заберите судно! Ежели холопы будут противиться, убрать их, хоть с боем!..

Но взять дощаник не удалось. Завидев на берегу казаков с факелами, холопы князя по команде Федьки Воронина подняли сходни и, оттолкнувшись веслами от причальной стенки пристани, поплыли вниз по течению Томи.

– Стой, падлы! – закричал Тихон Хромой.

– Кричи громче! Не слышим!.. – издевательски прокричал в ответ Федор Воронин, хотя отошли от берега всего саженей на двадцать.

– Стой, стрелять будем!

– Стреляй! Получишь ответку!

Тихон насыпал на полку пищали порох и выстрелил. Следом выстрелил Остафий Ляпа. Пули впились в борт дощаника. Через минуту на борту дощаника вспыхнули два желтых огонька, и над головами казаков просвистели пули. Все попадали на землю. Пока перезаряжали пищали, беглецы отплыли саженей на сто и почти скрылись в темноте.

Выстрелив в их сторону еще раз, Тихон зло сплюнул:

– Ушли, гады!..

А колокол звонил и звонил до полуночи, наполняя души людей тревогой.

Под утро, когда город успокоился, под прикрытием темноты незамеченный караульными город покинул холоп дьяка Ключарева, Андрей Викулин, увозя отписку дьяка о том, как его встретили в городе. В Нарыме копию отписки Викулин вручил воеводе Афанасию Самойловичу Нарбекову, а сам двинулся в Москву, где отдал отписку хозяина в Сибирский приказ в 13-й день января 7157 (1649) года.

Глава 16

Царь Алексей Михайлович проснулся в слезах. Эти слезы пришли из сна, который накатывал уже не в первый раз. Он видел себя будто со стороны: с иконой Спаса стоит он на Красном крыльце над толпой. Лица у черни злобные, речи гневливые: смели ему говорить, что ежели не выдаст Плещеева, Траханиотова и Морозова, то будет в Кремле большая кровь… По совету с боярами пришлось выдать Плещеева и Траханиотова. Но не успокоились бунтовщики, требовали выдачи Морозова. А Бориса Ивановича выдать для него, что отца родного на смерть послать! Со слезами умолял народ сохранить жизнь своему воспитателю… Целовал икону и крест в руках патриарха, что отстранит Бориса Ивановича от всех дел навсегда… Более трех месяцев миновало, а душа болит и нет ей покоя. Новолетие наступило без радости, ужель и весь год будет таков же безрадостный?

Синие глаза Алексея Михайловича потемнели. Уставясь недвижно в небо над постелью из червчатой камки, он еще малое время полежал, затем отдернул камчатую же драпировку, и свесил ноги. С лавки у изразцовой печи, расписанной цениной – синей травяной росписью, – вскочил постельничий Федор Ртищев и подошел к кровати.

– Как попивалось, государь?

– Опять бунт снился, Федя!.. Давай помолимся…

Они подошли к поклонному кресту в переднем углу спаленки, сотворили утреннюю молитву и направились из опочивальни по переходу в мыленку. Вечером прошлого дня царь в ней мылся и парился. В чанах вода была еще теплой. Подавалась вода по свинцовым трубам водовзводной машиной, построенной иноземцем Галовеем при батюшке Михаиле Федоровиче за два бочонка золота. Пол в мыленке тоже был свинцовым, дабы вода вниз не протекала, свинцовые доски пропаяны оловом…

Когда царь умылся, Федор Ртищев подал ему кипарисовый гребень и поднес к лицу ручное зеркало. Алексей Михайлович расчесал русые волосы, пух бородки и спросил:

– Как дела, Федя, по моим тайным наказам?

– Деньги твои, государь, стрельцам раздаются, и они под челобитной к тебе руки прикладывают, дабы вернуть Бориса Ивановича из монастыря… Да Патриарх же по четыре рубля дает. Скоро челобитную, государь, тебе подадут… По второму твоему повелению, государь, пищали и мушкеты в боярские дворы розданы для обережи от грабежей… Однако, узнав про то, многие из Москвы бегут, опасаясь ареста…

– Никите Ивановичу Одоевскому я говорил, чтоб он в Уложение записал беглых возвращать бессрочно… Как в Земском соборе работают?

– Шумят!.. – усмехнулся Ртищев. – Почитай, по каждой статье спорят, прежде чем в Уложение утвердить…

– Пускай шумят! Лишь бы от того для царства была польза…

– Как дела в Устюге Великом?

– Иван Григорьевич Ромодановский там сыск завершил, главных заводчиков июльского бунта повесил!..

– Эх, Федя, о делах без Бориса Ивановича поговорить не с кем! Яков Куденетович Бориса Ивановича не любит…. За все неустройства его винит!.. Тесть Илья Данилович только о своих каменных палатах думает, кои строит заместо сломанных деревянных!.. Один ты, Федя, мне верный друг!

– Государь! До конца дней своих буду служить тебе верой и правдой и радеть о благе твоего царства!.. – растроганно воскликнул Федор.

Вернулись в опочивальню. Федор помог государю одеться.

– Государь, есть у меня думка выписать из Киева монахов для обучения богослужебным книгам наших попов да единогласию на обедне… Что посему укажешь?

– Выписывай, выписывай, дело нужное! О том же радеют Стефан Вонифатьевич и архимандрит Никон…

– Едва не забыл: Алексей Никитович Трубецкой просит принять его по челобитным из Сибири от жителей Томского города…

– Пусть приходит сегодня перед обедом.

Глава Сибирского приказа боярин князь Алексей Никитович Трубецкой стоял без шапки в приемном покое и докладывал Алексею Михайловичу:

– В двадцатый день августа поданы из сибирского Томского города челобитные от служилых людей и от посадских, и от тягловых, и от ясашных на насильства и разорение от воеводы князя Осипа Ивановича Щербатого. С челобитными подана отписка воеводы Илейки Бунакова о том, что апреля в двенадцатый день всем миром Щербатому от места отказано и он сидит в своих хоромах, здесь же расспросные речи Гришки Подреза-Плещеева, который племянник покойному Левонтию Степановичу Плещееву, объявил великое государево слово на воеводу Щербатого… А через десять дней после сих челобитных пришла отписка от князя Щербатого с его верным холопом, где князь пишет, что в городе бунт и измена, что лучшие люди посажены в тюрьму, а дома их разграблены….

– Всё, как у нас, случилось!..

– Точно так, государь! Токмо убийства и пожаров там не было…

– Что думаешь по сему делу?

– Думаю, что о Щербатом правду пишут, слишком много под себя грести стал. Однако, государь, то у нас в обычай с давних пор на кормление воевод в города ставить, но, видать, воевода перегнул палку… Бунт же есть бунт, ныне Никита Иванович Одоевский в уложение не зря статью вводит, что, коли кто на воеводу посягнет, тот смертью казнен будет…. Томский же город, полагаю, озлоблять не следует, ежели другие города в Сибири, как у нас на Руси забунтуют, сладить будет трудно… Как то не раз бывало прежде, по твоему, государь, указу сменим обоих воевод в городе, народ и успокоится!..

– Ладно, готовь указы по челобитным. А сколько челобитчиков пришло?..

– Из Томского города сорок человек в челобитчиках…

– Челобитчиков не обижать, приветить ласкою, деньги в обратную дорогу приготовь да подарки… Когда указы подготовишь, приму человек десять и объявлю свою волю!..

Глава 17

Через седмицу после наступления Новолетия 7157 (1649) года в Томск вернулись посланные еще в мае в Тобольск на трёх дощаниках за хлебными припасами полсотни казаков. Уходили они под началом сына боярского Пересвета Тараканова, а вернулись под началом казака Ивана Чернояра. Как это случилось, Иван поведал Илье Бунакову с его «советниками» в съезжей избе.

Еще перед отправкой Федор Пущин наказал Чернояру приглядывать за Таракановым, ибо тот городскую челобитную не подписал, и Федор видел, как во двор к Тараканову заходили холопы Щербатого. Не зря опасался Федор Пущин. В 20-й день мая пришли они в Нарым. Нарымский воевода Афанасий Нарбеков встретил томичей неласково, приказал быть им в съезжей избе для следствия об их буйном поведении в Томском городе. Казаки дружно отказались, только Тараканов уговаривал пойти в съезжую и держать ответ. Чернояр в сердцах схватил его за грудки и почувствовал, что под кафтаном что-то есть. Содрали с Тараканова кафтан и нашли зашитые под подкладкой письма Щербатого тобольским воеводам, письма попа Сидора Лазарева и десятильника Корякова архиепископу Герасиму. Щербатый писал, что в городе бунт и измена и просил прислать силу, дабы оружьем подавить бунт. Поп Сидор и Коряков писали архиепископу, что томские жители забыли крестное целование и скопом и заговором воеводе, государем поставленному, от места отказали и лучших людей покидали в тюрьму…

Тараканову надавали тумаков и посадили на цепь под палубу дощаника. Потом пошли всей ватагой в острог к церкви, где шла обедня, отматерили воеводу Нарбекова и пригрозили на обратном пути, поднять нарымских казаков и раскатить воеводский двор по бревнышку.

Июня в 11-й день они были в Тобольске. И тобольский воевода Иван Иванович Салтыков выдал Ивану Чернояру хлебный запас, который и был благополучно доставлен в Томск.

В 9-й день сентября с письмами, отобранными у Тараканова, из съезжей избы в трапезную Богоявленской церкви пришла орава возмущенных казаков во главе с сынами боярскими Василием Ергольским, Юрием Едловским, Юрием Трапезундским. Казак Тихон Хромой подошел к церковному старосте казаку Сергею Алексееву и громко приказал:

– Зови попа Сидора для обличенья в кругу!

– Он сейчас свершает таинство крещения… В чем его вина?..

– Письмо против мира написал архиепископу, потакая сыну своему духовному Щербатому! Закрой покуда двери, чтоб не сбежал, как покрестит…

Алексеев позвал пономаря, и они вдвоем закрыли все двери.

Закончив крещение, поп Сидор скрылся в алтаре.

Казаки сгрудились у иконостаса, и Василий Ергольский закричал:

– Выходи, Сидор, не доводи до греха!

– Мне надобно к обедне готовиться!.. Я вам для какой надобности нужен?

– На круге расскажем! Выходи!

– Мне надобно к обедне готовиться!

– Выходи, Сидор! Иначе войдем в алтарь, и не сдобровать тебе!

– Ладно, выхожу!

– Господи, спаси и сохрани! – прошептал Сидор и приложился к образам Спаса и Богородицы.

Едва ступил за Царские врата, как его тычками погнали к двери и вытолкали на паперть, у которой толпились казаки.

– Казаки, слушайте, что сей рясонос про вас написал! – крикнул Василий Ергольский и прочитал письмо Сидора архиепископу Герасиму.

– А вот чему он научал писать Оську Щербатого!

Ергольский прочитал письмо Щербатого тобольским воеводам.

Раздались злобные крики:

– Христопродавец! Крови нашей захотел!..

– В железа его!

– Воевода свои письма сам писал, а мне десятильник Коряков писать велел!.. – попытался оправдаться Сидор.

– А ум у тебя черт отнял? – ткнул его в плечо Тихон Хромой. – Против мира идешь, нас жить по Христу учишь, а сам сатанинские дела творишь!

– Бей изменника! – крикнул Остафий Ляпа и столкнул Сидора с паперти. На попа посыпались удары. Его повалили на землю и стали пинать ногами. В это время раздался истошный женский крик:

– Ироды, не бейте его!

Это была жена Сидора, Анна. Она налетела на обидчиков мужа и стала их отпихивать. На помощь ей кинулась взрослая дочь. Но досталось и им. С попадьи сдернули волосник, разбили лицо. У дочери сорвали летник, располосовали от горла рубашку, и она, закрывая грудь, побежала прочь. Попадья пронзительно голосила и швыряла комья земли в казаков. Но казаки отстали от Сидора, лишь когда он перестал шевелиться. Так его и оставили лежащим замертво на площади перед церковью.

Глава 18

Государь Алексей Михайлович принимал в Приемном покое томских челобитчиков. Накануне вместе с боярином Алексеем Никитовичем Трубецким разбирал томские челобитные, по иным докладывал Трубецкой, иные государь читал сам. И вот томские челобитчики стоят перед ним без шапок и ждут его высокого слова. Возле трона недвижными истуканами замерли рынды в белых терликах-кафтанах, в белых же сафьяновых сапогах и в рысьих шапках с топориками на плечах. Накануне казаки выбирали десять человек, которые предстанут пред царскими очами. Порешили так, чтоб от всех сословий слово государево услышали их посланцы. Потому с Федором Пущиным пошли от казаков Иван Володимирец, Васька Мухосран, Семен Паламошный, Федор Батранин, Пятко Тарский, войсковой подьячий Тихон Мещеренин, остяк Тондур Енгулов, толмач Дмитрий Тихонов, оброчный Василий Титов. Перед входом во дворец их обыскали. Да они сами ведали, не дай бог прийти в Кремль с оружием!

– Я прочитал ваши челобитные, – заговорил Алексей Михайлович, и Трубецкой торопливо снял шапку.

– По всем челобитным мною даны указы. Над князем Щербатым по вашим жалобам будет учинено следствие и суд! Указал я поставить в ваш Томский город новых воевод. Указ о том отправится немедля, наперед вас, дабы смуты в городе не было… Следствие будет в Тобольске и Томске и над теми, кого вы держите под арестом…

Указал я казенную десятинную пашню, как и прежде, пахать и засевать мерою в одну тысячу восемьсот квадратных сажен, а не вдвое больше, как повелел дурном князь Щербатый….

При этих словах Василий Титов одобрительно закивал головой.

– Ему же князю указал, дабы он ясырь не перекрещивал и на Русь не отправлял, дабы ясашных наших людей не обижал, за мертвых людей соболей бы не брал…

Довольный, заулыбался Тондур Енгулов.

– Казаку, что был в ленской посылке восемь лет без жалованья… – Алексей Михайлович приостановился, посмотрел на Трубецкого, и тот подсказал: – Роману Немчинову, государь….

– Роману Немчинову выплатить жалованье за два года!.. Вам всем, кто с челобитьем пришел, дадут подорожные, деньги в подъём и на дорогу, по пять аршин камки и грамоты наши вам будут даны…

Федор Пущин вышел вперед, поклонился в пояс и сказал:

– Дозволь, государь, слово молвить!

– Говори!

– Да сохранит Бог мудрость твою и здравие твое на многие лета! Благодарим за милость твою, а мы, холопы твои, народились, иные как вот Иван Володимирец и состарились в Сибири. Иван Томский город ставил с другими казаками. Мы, холопы твои, служили отцу твоему блаженной памяти великому царю и великому князю Михаилу Федоровичу верою и головами своими и кровь за государя проливали и проливаем! Вот у Романа Немчинова семь ран в ленской посылке было, и другие многие изранены, и головы складываем за тебя, государя, и никакого дурна от нас не бывало. И впредь, государь, будем служить тебе в Сибири безизменно!.. Только избавь, государь, нас от воров и хищников в человечьем обличье!

– Как я сказал, так и будет! – сдвинул сурово брови Алексей Михайлович. И под русым пушком бороды запунцовели щеки. – Всегда буду судить по справедливости! Ступайте с Богом и служите на благо наше!

Грамоты, подписанные государем в 19-й день сентября 7157 (1649) года, были отправлены с двумя тюменскими казаками в 28-й день сентября. Тобольскому воеводе Салтыкову приказывалось немедля отправить их в Томск, «чтоб меж томских воевод и служилых людей розни и нашему делу порухи не было». Через четыре месяца и семнадцать дней царские грамоты прибудут в Томск.

Федор Пущин с челобитчиками тронется из Москвы через два месяца после отправки грамот.

Глава 19

Давно облетели листья с деревьев, под березами будто лисьи шубы брошены. Миновало бабье лето. Над городом нависали темно-синие клочьями рваные тучи, грозя дождем. Через седмицу закончится октябрь месяц, а там уж жди снега. Илья Бунаков шел к съезжей избе мимо отстроенного нового города, белеющего срубами стен и башен и, довольный, отметил, что плотники уже прорубают бойницы в стенах, притворах и городовых воротах. Надо отписать в Москву, что новый город срублен, при нем срублен!

Отныне можно не опасаться шальных набегов калмыков. Вовремя по его письму прислали из Тобольска и пятьдесят пищалей. Правда, указали, прежде чем раздать кому-либо, узнать, получал ли он ранее пищаль. Ежели пищаль утрачена в бою, выдать ему новую пищаль, а ежели потерял, отдал в заклад или пропил, тому тоже выдать, однако взять с него три рубля за пищаль… Пищали были розданы служилым, посадским и пашенным людям.

Пришла пора проверить, как с ними умеют управляться.

В съезжей избе Бунаков приказал денщикам Семену Тарскому и Дмитрию Мешкову:

– Известите всех служилых людей и детей боярских и всех казаков, которые будут не в караулах, чтоб назавтра с утра пришли на смотр к озерку за задней острожной стене с пищалями!.. А как известите, приготовьте плахи, в которые стрелять, да батоги – нерадивых учить!..

Через полчаса Мешков и Тарский с барабанным боем пошли по улицам города, по острогу и посаду, оглашая приказ воеводы Ильи Никитовича Бунакова.

С утра в 24-й день октября у задней острожной стены, напротив пологого склона, где были установлены пять досок-мишеней, собрались дети боярские, конные и пешие казаки около полутора сотен человек. За столом из плах, прибитых к вкопанным столбикам, сидел подьячий Захар Давыдов.

По команде казачьего головы Зиновия Литосова казаки построились по десяткам в две шеренги. Илья Бунаков стал перед ними и огласил:

– Всем приготовить пищали к осмотру! После осмотра будем стрелять каждый по два выстрела, кого я выкликну! Пищаль будете заряжать на время… Кто с двадцати пяти сажен стоя из пищали в доску два раза попадет, тому будет угощение вином из казенного погреба. Дети боярские получат четыре чарки, казаки – две чарки!..

Раздался одобрительный гул и смешки.

Бунаков с Литосовым двинулись вдоль строя. Проверяли фитильные замки у пищалей, на банделерах-перевязах осматривали берендейки – коробочки с порохом, обтянутые кожей, – да чтоб в одной берендейке был затравочный порох, проверяли, чтоб было стальное огниво и рог для засыпки пороха в ствол… Когда подошли к пешему казаку Ивану Трофимову сыну Тренке, Илья Бунаков спросил:

– Где твоя пищаль?

– Потерял… – виновато опустил голову Иван.

– Да проиграл он ее Гришке Подрезу! – сказал Литосов. – Да и себя проиграл! Похолопил его Гришка…

– Пятьдесят батогов ему! – приказал Бунаков. Денщики подскочили к Ивану, содрали с него кафтан и уложили на бревно, рядом с которым стоял палач Степан Паламошный. Паламошный принялся за свою работу.

У сына боярского Пересвета Тараканова все было на месте, но, вспомнив, что Тараканов вёз отписки Щербатого, Бунаков, заглянув в дуло ствола, злорадно сказал:

– Скоро ржа проест, пищаль не чищена!

– Да вечером чистил!

– Я сказал не чищена, значит нечищена… Полсотни ударов!

Осматривая пищаль Василия Балахнина, которого месяц назад по просьбе попа Бориса выпустили из тюрьмы, Бунаков спросил:

– Где фитильный замок?

– Да сын озоровал и сломал, я о том не ведал… Починю седня…

– Не ве-едал! А ежели калмыки, пальцем будешь стрелять!.. Двадцать пять батогов, чтоб лучше помнил!..

Когда Василия денщики поволокли к Паламошному, Василий закричал:

– Придумал смотр, воровство свое укрепляючи, чтоб заединщикам своим потакать!..

– Сто батогов ему, а после батогов в тюрьму!.. – рассвирепел Бунаков.

Затем продолжил наставление:

– После первого выстрела пищаль надлежит немедля перезарядить, да чтоб более трех минут не перезаряжать, – кивнул он на песочные часы, стоявшие на столе перед Давыдовым, – ежели кто больше время потратит, тот винной чарки не получит, пусть даже и в доску попадет, ибо за то время калмык может три стрелы всадить!..

– Кузьма Сапожник, к рубежу! – вызвал он брата Васьки Мухосрана, одного из лучших стрелков. – Покажи, как надлежит стрелять!..

Кузьма подошел к воткнутой в землю палке, откуда следовало стрелять, огнивом запалил зажатый в замке фитиль, насыпал затравочного пороха на полку, прицелился и плавно нажал спусковую жагру, фитиль опустился на полку, затравочный порох вспыхнул, и раздался выстрел. Все увидели, что пуля ударила в центр доски. Кузьма быстро засыпал в ствол порох, запыжил, вставил пулю, закрепил пыжом и вновь удачно выстрелил.

– Кузьме две чарки! – сказал Бунаков, и Захар Давыдов записал на листе.

– Далее стреляем залпом по пять человек! Выходите, Ергольский, Неверов, Гречанин, Петлин и Ляпа…

Пальба за острожной стеной продолжалась до самого вечера. По окончании удачливые стрелки пришли к винному погребу, где целовальник Степан Моклоков выдал по списку Захара Давыдова обещанные чарки.

Через пять дней, в 30-й день октября, Бунаков провел второй смотр, куда были вызваны «всякого чину люди и служилые, и оброчные, и жилецкие, и гулящие» из посада и слобод. Дабы порох понапрасну не тратить, им стрелять не приказывали, а надо было лишь сделать вспышку затравочного пороха на полке пищали. Но и тут без батогов для нерадивых не обошлось…

Князь же Щербатый о смотре так писал в Москву: «Илья Бунаков, укрываючи свое воровство и своих советников, затеял дать у конных и пеших казаков смотр с оружием за задними острожными воротами. А на смотре велел стрелять, идучи, по щепке, как чуть имя кликнут. И которые к воровству его не пристали, дети боярские и конные и пешие казаки и тех велел батогами бить нещадно. А которые его советники были на смотре, не только что стреляли не метко ис пищали, ино и замков у многих нет…»