Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц)

Глава 27

В конце марта казаки Филипп Соснин и Дмитрий Заливин, привезшие царские грамоты, собрались обратно в Тобольск и пришли в съезжую к Илье Бунакову.

– Илья Микитович! Мы повеление тобольских воевод исполнили, государевы указы доставили, – обратился к Илье Соснин, – пора нам вертаться…

– Я вас не держу! Поезжайте, сани велю вам дать, подорожную выпишу…

– Нет ли у тебя каких отписок в Тобольск аль в Москву, по пути можем отвезти.

– Ладно, езжайте!.. Отписки свои после отправлю…

– Как знаешь, тебе виднее!..

Накануне Соснин и Заливин были у князя Щербатого, который вручил им несколько важных бумаг, полагая, что гонцов, доставивших царские грамоты, никто трогать не будет. Среди них была подробная отписка в Москву его, князя Щербатого, и дьяка Ключарева о том, как были приняты царские грамоты, о том, что государев указ не исполнен и его по-прежнему не допускают к воеводской службе. Кроме того, была челобитная Петра Сабанского с арестантами, отписка о неудачном походе на Сакыла и прочие «грамотки советные к государевым боярам и окольничим».

Вместе с Сосниным и Заливиным Щербатый отправил своих холопов Матвея Петрова, Ивана Обуткова и Ивана Воронина и приказал им, как минуют Нарым, забрать все бумаги у Соснина и доставить как можно скорее в Москву. Холопы добыли у казаков нарты с двумя оленями в добавок к саням, выделенным Бунаковым, и поутру все отправились в путь по зимнику вдоль Томи.

Когда миновали устье Томи, на Оби наткнулись на заставу остяков Чепинской волости. Два остяка, вооруженные пальмами – ножами на короткой палке, схватили под уздцы лошадь и остановили ее. Ездовые оленьи быки, тянувшие нарты за санями, стали сами, потянулись к обочине и начали разбивать копытами наст. Подбежали еще десяток остяков с луками в руках и окружили путников. Из чума, крытого оленьими шкурами, вышли не спеша князцы Соголбай и Молтормас и направились к саням.

Соголбай спросил по-русски:

– Куда идешь?

– В Тобольск идем… В Томский город государев указ принесли…

– Воевода Илья отпускал? Бумага его есть?..

– Вот подорожная от него…

Соголбай долго разглядывал отпечаток бунаковского перстня, шевелил беззвучно губами, читая по слогам фамилии казаков.

– Про два человека тут писано, а эти кто?.. – кивнул он на холопов Щербатого.

– Да с нами по пути в гости в Нарым едут…

– Смотреть будем, – сказал Соголбай и по-остяцки велел обыскать всех пятерых.

Бумаги у Соснина нашли быстро и подали Соголбаю. Увидев городскую печать Щербатого, Соголбай резко что-то крикнул остякам, и они накинулись на казаков и холопов Щербатого. Не успели те и глазом моргнуть, как у них отняли пищали, сабли и ножи.

– Бумаги, князь Осип, везешь! – зло сказал Соголбай. – Князь Осип враг наш!..

Молтормас подскочил к Соснину, схватил за воротник полушубка, затряс казака и что-то забормотал яростно по-остяцки.

– Чего ему надо от меня? – вырываясь, крикнул Соголбаю Соснин.

– Он говорит, что у князя Осипа черное сердце!.. Говорит, что князь брал ясак с его людей за мертвых… Говорит, что князь убил его сына: жена его скинула от тяжелых волочки и тяжелых подвод для Осипа!.. Что он будет помощников князя убивать за сына… Он посадит вас всех в воду!..

– Нас нельзя трогать! Мы государевы люди, по государеву указу мы можем брать бумаги и у Щербатого, так повелел государь!..

– А Федька Пущин и воевода Илья приказывали людей с бумагами князя Осипа держать!..

По приказу Молтормаса остяки накинулись на задержанных и принялись их избивать. Затем содрали с них одежду, оставив в одних подштанниках и, подталкивая в спину ножами на палках, подвели к полынье.

Но тут Соголбай заспорил с Молтормасом. Стал его убеждать, что Бунаков велел только не выпускать людей с бумагами Щербатого, но убивать не велел, что от того от царя может быть на них опала великая…

Молтормас недовольно ощерился, но приказал вести пленных от Оби обратно.

– Одежду отдайте!.. – трясясь от холода, сказал Заливин.

– Дам! – усмехнулся Соголбай.

Возле чума им выдали по рубашке из рыбьей кожи. Но согревали они плохо, и Заливин попросил:

– Пустите в чум, нехристи!.. Иначе Бог вас накажет!..

– У нас свой бог Ас-ях-Торум, обского народа бог! – гордо сказал Соголбай и, хитро прищурившись, добавил: – Пусть ваш бог вам поможет и тепло даст!

– Господи Исусе Христе, спаси и сохрани!.. – перекрестился Заливин.

В это время на дороге со стороны Нарыма послышался возглас каюра:

– Ехэй – ехэй – ехэй!..

И скоро подкатили аргиши – сцепленные друг с другом трое нарт, – которые тянула четверка оленей.

К Соголбаю и Молтормасу подошли князцы Тондур, Кутуга и толмач Дмитрий Тихонов Новокрещен, возвращавшиеся из Москвы, куда ездили с Федором Пущиным. За ними подошел в тяжелой меховой дохе десятильник Григорий Пирогов, посланный архиепископом Герасимом в Томск.

Тондур и Кутуга заговорили с Соголобаем и Молтормасом, стали рассказывать о поездке в Москву, о том, как ласково принял их царь…

Оглядев трясущихся в рубашках из стерляжьей и налимьей кожи людей, Пирогов спросил:

– Отчего русские люди раздеты?

Соголбай и Молтормас наперебой заговорили по-остяцки. Толмач Дмитрий переводил.

– Бунаков приказал ловить людей с отписками Щербатого, но не приказывал их грабить! – сердито сказал Пирогов. – Верните жилецкое платье людям!..

Князец Тондур надменно сказал:

– Скоро Федька Пущин соберет всех ясашных остяков и татар, мы пойдем в город слушать милостивые царские грамоты и раскатим по бревнышку дом Щербатого! А князя и его людей посадим в воду!.. И этих посадим!

– А вы спросите Бунакова, хочет ли он, чтоб вы государевых людей морозили и в воду покидали? Верните жилецкое платье! Иначе будет вам от государя опала!

Князцы сбились в кружок и стали совещаться.

Затем Соголбай сказал Пирогову:

– Платье и ружье отдаем! К Бунакову человек поедет, будем ждать, что скажет…

К Бунакову на санях Соснина и Заливина поехал толмач Дмитрий Новокрещен, с ним же отправился Пирогов.

Весть о поимке посыльных с бумагами Осипа Щербатого взбудорожила казаков.

После совета в съезжей избе у Бунакова был послан отряд под началом Ивана Чернояра. Всех пятерых пойманных остяками избили, холопов Щербатого оставили добираться до города своим ходом, а Соснина и Заливина привезли в съезжую и учинили допрос с рукоприкладством, кто им передал бумаги Щербатого, кто помогал выбраться из города… Ничего не добившись, постановили на другой день пытать их «и огнем жечь».

Однако поутру запертых в чулане съезжей избы Соснина и Заливина не оказалось. Казаки допытывались у хозяина дома Девятки Халдея, как они могли сбежать, но тот только твердил, что ничего не слышал, и как сбежали арестанты, ему неведомо. Ни казаки, ни хозяин дома не могли и подумать, что сбежали арестанты с помощью Бунакова. Вечером он послал денщиков Митьку Мешкова и Семена Тарского к Халдею. Пока Мешков бражничал с хозяином, Тарский тихо открыл чулан и выпустил Соснина и Заливина, которые по темноте схоронились в доме Щербатого.

По прибытии в город десятильник, сын боярский Григорий Пирогов, пришел к старой съезжей избе, чтобы исполнить поручение архиепископа Герасима и вручить богомольные грамоты о рождении царевича Дмитрия Алексеевича обоим воеводам и дьяку Ключареву. Но изба была запечатанной. Пирогов направился ко двору князя Щербатого. Но там его перехватили казаки Остафий Ляпа, Иван Чернояр, Тихон Хромой, Филипп Едловский, Филипп Петлин и другие и насильно повели к новой съезжей избе. Напрасно Григорий кричал, что он послан не к одному Илье, а к обоим воеводам и дьяку. Оказавшись перед Бунаковым, он сердито стал ему выговаривать:

– По государеву указу в городе должны сидеть два воеводы и дьяк, богомольные грамоты велено передать всем троим, а не тебе одному!..

– Меня выбрал весь город в воеводы одного, а Оське и Мишке до государевых грамот дела нет!

– То не по государеву указу! Надлежит быть всем вместе, а черному попу Киприану и всем белым попам велено петь молебны со звоном во здравие царской семьи!..

– Сказано, отдай грамоты Илье Микитичу, моль ты церковная! Не то получишь по сусалам! – подскочил к нему Ляпа и стал стягивать дорожный стеганый зипун. Обыскав десятильника, за пазухой нашли бумаги и забрали их.

– Приходи через час в Троицкий храм, отдашь мне при народе сии грамоты! – сказал Бунаков.

Однако, перед тем как направиться в Троицкий собор, Пирогов забежал к Щербатому и, когда Бунаков пришел из съезжей избы, к своему неудовольствию, увидел в храме Щербатого и Ключарева.

Неожиданно Пирогов достал из-за голенища сапога грамоту, протянул ее Щербатому и закричал:

– Вручаю государеву богомольную грамоту обоим воеводам и дьяку, как мне повелено!

К нему немедля подбежали Иван Чернояр и Остафий Ляпа.

– Ах ты, вор, к вору приехал и вору подаешь грамоту мимо Ильи Микитича! Мы тя на куски порвем, только выйди из храма!.. Илья Микитич всем городом избран на воеводство, и ему одному отдай грамоты!..

– По государеву указу, что к вам пришел, надлежит сидеть двум воеводам до прибытия новых воевод! Ежели отдам грамоты, одному мне будет поставлено в вину!

– Тот указ не прямой, а подменный! – крикнул Лаврентий Хомяков и схватил Пирогова за грудки. – Отдай грамоты Илье Микитичу!..

Вмешался Киприан:

– Оставьте грамоты у меня в алтаре, когда сговоритесь, тогда и приходите! Тут не место для свары!

После недолгого шумного спора так и порешили.

Целую седмицу каждый день Пирогов приходил к Бунакову и убеждал его принять грамоты вместе со Щербатым и Ключаревым. В конце концов Илья согласился. В первый день апреля, в день именин царицы Марии Ильиничны, в Троицком соборе Пирогов подозвал к Царским вратам Бунакова, Щербатого и Ключарева, и они все вместе дотронулись до грамот. Однако действо это прервали подскочившие к ним Кузьма Мухоплёв, брат Васьки Мухосрана, Лаврентий Хомяков и другие казаки.

– Гришка, тебе что было сказано, грамоты отдать Илье Микитичу! Видать, давно тебе бока не мяли! Так мы можем! – громко сказал Кузьма.

– Отдай Илье Микитичу! Или будешь гузно подтирать своими воровскими грамотами! – зло крикнул Хомяков.

Пирогов растерянно поглядел на Щербатого, взял грамоты и протянул их Бунакову.

– Ответите перед Богом и государем за свои поганые слова! – сердито сказал он, перекрестился и направился к выходу.

Бунаков отнес грамоты в съезжую избу, но распечатывать их не стал.

Глава 28

Апреля в 6-й день в Томск вернулись наконец-то «московщики» с Федором Пущиным. И город стал, как растревоженный улей. На улицах города, на базаре, в домах «московщиков» томичи услышали «многие дива» о московских событиях: о том, как черные люди и стрельцы побили бояр и дома их пограбили, о том, что государь то в вину им не поставил и никого не казнил из простых людей, а казнил притеснителей и разорителей, о большом московском пожаре, о том, что государь принял томских челобитчиков ласково и в вину им за то, что отказали Щербатому, не поставил и дал милостивые грамоты…

Грамоты же, привезенные Пущиным, прочитали в съезжей избе. Когда Захар Давыдов закончил чтение вслух, установилось долгое молчание, и наконец Бунаков разочарованно сказал:

– Почто напрасно, Илья Микитович? Государь нас принял, жалованьем и сукнами дорогими одарил, остякам милость оказал, Осипа убирает!..

– С Осипом и меня убирает! – мрачно сказал Бунаков. – Да еще на том дело не станет… Ладно, надо сход собирать, будем думать, что делать далее!..

Однако в душе Бунаков уже знал, что будет делать далее: исполнять по мере возможности царский указ. Потому велел денщикам взять несколько казаков и без шума арестовать Григория Подреза и отвести его не в съезжую избу, а в тюрьму Тем самым будет исполнен один из пунктов царского указа. Но тихо исполнить приказ Бунакова не удалось. Когда Григория вели за тюремный тын, он кричал, что коли его под арест, то вместе с Оськой надо посадить в воду и Федьку Пущина и Илью Бунакова. Однако в этот раз никто за него не вступился…

Сход же собрался в трапезной Богоявленской церкви через два дня. Кроме «московщиков» пришли подьячие, десятильник Пирогов, поп Борис и более трех десятков казаков.

Начал Бунаков:

– Федор Иванович, как так вышло, что, по вашим сказкам, на словах государь говорил одно, а в указе другое?.. Ужели не смогли донести государю простое дело, доказать измену Оськину?..

– Все челобитные наши и от служилых казаков, и от оброшных, и от пашенных государю подали и челом били, государь нам обещал словесно наказать Осипа, и указ о том был написан…

– Отчего же не тот указ пришел?..

– Не ведаем! – пожал плечами Пущин.

– Чаю, когда к печати грамоту понесли, там и переменили на Оськину руку! – подал голос «московщик» Васька Титов.

– Стало быть, облапошили вас! – сердито воскликнул Бунаков. – Мишка Куркин хвастался боярскими грабленными животами, по боярским дворам шастали, за делом не ходили, а безголовье Оське не привезли!

– Я с товарыщи поеду в Москву, мы по боярским дворам воровать не будем, подадим государю челобитье и новый указ привезем! – прокричал Остафий Ляпа.

– Верно, сразу то надо было сделать! – поддержал Пущина Васька Мухосран.

– В Устюге Великом служилые убили дьяка и за то им государь в вину не поставил, а казнили только трех человек и то без государева указу!.. – сказал Пущин.

– А у нас указ есть! Теперь тронь их, пришлют рати из сибирских городов, побьют нас, как говорит Юшка Тупальский! – с досадой сказал Бунаков.

– Стало быть, остается одно – идти к государю с новой челобитной! – твердо сказал Пущин.

– Так тому и быть! – согласился Бунаков.

– Сподручнее челобитную готовить в доме Тишки Серебренника, между съезжей избой и двором Ильи Микитовича! – предложил Ляпа. – Ближе при надобности Илье Микитовичу идти и с другой стороны от съезжей избы удобнее приходить…

Бунаков согласно кивнул головой.

На другой день в съезжую избу вбежал запыхавшийся Михаил Яроцкий.

– Илья Микитович, Гришка Подрез из тюрьмы бежал!

– Как бежал!

– Перелез через тын и ускакал на лошади к себе во двор! Видно, кто-то из его похолопленных людей подогнал лошадь…

Бунаков немедля послал денщиков Мешкова, Тарского и трех караульных казаков к Подрезу, чтобы отвели его снова в тюрьму. Но Подрез отказался с ними идти, сказал, что пойдет только ко всем томским людям.

Тогда Бунаков вызвал пятидесятника Мартына Гиринского и послал его с полутора десятком казаков взять Подреза силой. Мартын вернулся через два часа и доложил, что Гришка им не дался, набивает пищали и во дворе его лошади осёдланы.

Бунаков приказал денщикам бить всполошный колокол. Прибежавшим к съезжей избе казакам Бунаков прокричал:

– Гришка Подрез сбежал из тюрьмы и может уйти в калмыки! Коли изветчик по государеву делу уйдет, будет нам большая опала и наказание! И будет, что напрасно мы отказали всем городом Щербатому!

– В железа Гришку! На цепь его! – раздались возгласы из толпы.

Воодушевленный поддержкой Бунаков уже собирался послать к дому Подреза отряд казаков, как появился всадник и, разрезая лошадью толпу, сошел у крыльца на землю и подошел к Бунакову. Это был Григорий Подрез.

– Илья Микитович, пойдем в избу перемолвимся! – сказал он.

Бунаков с денщиками, с Федором Пущиным и десятком казаков вошли в избу.

– Илья Микитович, не дело творишь! По моему слову Щербатого убрали от места, и за то мне благодарность от вас?

– Сам знаешь, по государеву указу тебя надлежит арестовать! Ты и так вольно жил целый год! Ныне посидишь за тыном, чтоб не сбежал! – сказал Бунаков.

– Чего вы ждете, убить надо Щербатого и его ушников, и все дела!

– Без тебя знаем, что делать! – оборвал его Федор Пущин. – Верно говорит Илья Микитович, посидишь в тюрьме, чтоб не сбежал и всё дело не испортил!

– Нельзя меня в тюрьму, я на поруках у всего войска! И о том писана сказка!

– Войско, – махнул рукой Бунаков в сторону окна, – в железа тя просит заковать, так что не противься и ступай в тюрьму!

Подрез злобным взглядом окинул присутствующих и опустил голову.

Глава 29

После того как Подреза увели в тюрьму, Бунаков пригласил на обед к себе в дом Федора Пущина и Василия Ергольского. Когда сели за стол, Бунаков сказал:

– Федор Иваныч, как так вышло, что не привез ты смертного указу для Оськи?

– Видно, в Сибирском приказе князь Трубецкой за него перед государем хлопочет, чтоб, как и прежде, в поваду ему воровать было! Государь молодой, многих, кто боярину Морозову дружен, слушает… А Алексей Никитич из таких! За воровство государь воеводу не казнит!..

– За воровство не казнит, а за измену бы казнил, – сказал задумчиво Бунаков. – Мы его изменником называли в челобитных потому, что разоряет город, но того мало… Есть у меня думка сделать, будто он мимо государя калмыцкого контайшу подговаривал воевать вместе телеутского князца Коку, который России дружен… Того бы ему государь не простил!..

– Мы уже о том вписывали в статейный список Немира Попова, который был у Коки. Сейчас хорошо бы от самого Коки те слова добыть… Пошлю к нему посольство, только человек нужен верный. Кого посоветуете послать?

– Десятника Ваську Бурнашова! Этот не выдаст, – предложил Василий Ергольский.

Бунаков послал денщика за Бурнашовым. Когда тот пришел, Бунаков рассказал ему о своем важном поручении.

– А ежели Кока не согласится вписать нужные статьи в статейный список, как быть?

– Тогда добудь чистый лист бумаги, чтоб в конце листа было его знамя – лук, – что вместо прикладывания руки нарисован. Что надо, сами напишем! На возьми с собой медовухи и поминок добрый, чтоб был покладистее! Сегодня и отправляйся! Кого с собой возьмешь?

Бурнашов слегка задумался и сказал:

– Якушку Булгакова, Неудачу Жаркого да без Чацкого служилого мурзы Тосмамета Енбагачева не обойтись!

– Ладно, пусть едут! Государю я отпишу, что вы отправляетесь для проведывания калмыцких вестей…

Когда Бурнашов ушел, Василий Ергольский обратился к Бунакову:

– У меня тоже думка есть!.. Может, Осипу сказать, чтоб покаялся перед всем миром, тогда-де допустим его до воеводства…

– Я, что ль, его о том буду просить!

– Не ты, Гришка Подрез! В обмен Гришка пообещает ему отказаться от извета в государевом деле! А мы Гришке обещаем выпустить его из тюрьмы!

– Пробуй, – махнул рукой Бунаков, – хотя ежели Осип повинится, то, значит, в челобитьях наших правда, а он ту правду никогда не признает!.. А кто передаст ему слова Подреза?

– Да попы передадут: духовник Гришки, поп Борис, да твой духовник поп Меркурий…

– Ладно, пробуй переговори с Подрезом…

Апреля в 19-й день в дом Щербатого пожаловали попы Борис и Меркурий. Войдя в горницу, перекрестились.

– Здравствовать тебе, Осип Иванович! – сказал Борис. – Мы к тебе из тюрьмы пришли от арестанта Гришки Подреза-Плещеева с его просьбой…

– Какой еще просьбой? – презрительно спросил Осип.

– Просил он, чтоб ты вышел из хором и бил челом перед казаками, что ты перед ними виноват и ушников своих назвал бы перед миром виноваты х…

Щербатый побагровел, задохнулся от ярости и не сразу прокричал:

– Хотите, чтоб я этого придурка слушал! Как у него язык поганый такое сказать смог!

– Но за покаяние тво, он обещает отказаться от извета на тебя в государевом деле или даже признать, что извет тот ложный! – добавил Меркурий. – А за ложный извет, как ведаешь, кнут!

– И без него знаю, что извет ложный, и каяться ни перед кем не буду! Много чести!

– А еще он сказал, – продолжил Меркурий, – коли ты не согласишься, то казаки напишут на тебя государю вторую челобитную, он, Гришка, объявит на тебя новый извет в государевом деле, пусть даже его сошлют хоть в Енисейск! Объявит, что ты всей Сибирью хотел завладеть!

Щербатый в изумлении вскинул брови и расхохотался:

– Когда это я хотел Сибирью завладеть?!

– Говорит, письма писал, чтоб рати на Томск присылали… А о том только государь может указывать, стало быть, ты государился!..

– Ступайте, отцы, подобру и передайте тем, кто вас послал, что я перед ворами и изменниками каяться не буду! Правда на моей стороне!

Глава 30

Таможенный целовальник Иван Каменный объявил извет на енисейского гулящего человека Лаврентия Хомякова за то, что он говорил «непотребные страдничьи слова» о государевых грамотах. Получив извет, Илья Бунаков принялся уговаривать целовальника:

– Иван, не ко времени ты затеял такое дело! Ведаешь, что миром порешили ни от кого изветы по государеву делу не принимать!.. Лаврюшка, пьяным обычаем ляпнул не подумавши, а ты сразу государево дело заводишь!.. Не могу я принять ныне твой извет!..

– Ты у нас власть, должон принять! Ежели каждый ярыжка будет государевы грамоты обзывать непрямыми, то порядка в России не будет!.. А то, что он сказал про государевы богомольные грамоты, я вслух и молвить не могу! Как только у него язык не отсох-от!

– Как же я откажусь, коли я его уже подал! Что написано пером, не вырубишь топором!

– Напиши повинную челобитную, что подал ложный извет по недружбе… Хоть и полагается за ложный извет кнут, но тебя в таком случае не трону!

– Илья Микитович, что ж ты из меня полудурка делаешь? Не стану я никакую повинную писать, мой извет верный, принимай! – рассердился Иван Каменный.

– Как знаешь! Гляди не пожалей!

– Коли не дашь делу ход, в Тобольск подам явку! – пригрозил Иван и вышел из съезжей избы.

Бунаков задумался: примешь извет, недовольство казаков будет, не примешь – от государя опалу можно получить…

Он вызвал из соседней комнаты подьячего Михаила Сартакова и приказал:

– Напиши повинную челобитную от имени Ваньки Каменного, что он подал ложный извет на Лаврюшку Хомякова…

Сартаков замялся:

– Иван Никитич, для чего сие надобно?

– Сам понимаешь, не время ныне заниматься изветами! Есть повинная – нет извета! Так что пиши! После зачтется!.. А не напишешь, сам будешь на козле!..

Скрепя сердце Сартаков повинную за Ивана написал.

На следующий день Ивана Каменного поставили на правеж. Растянули на козле и стали бить ослопами.

– За что, за что? – кричал Иван.

– А не подавай ложный извет, не подавай! – злорадно сказал Бунаков.

– Извет не ложный, правильный!

– Как же правильный? Вот твоя повинная челобитная, что ты объявил ложный извет! – помахал листом бумаги у него перед носом Бунаков.

– Не писал я повинную челобитную, то подлог!

– Кто же, по-твоему, я написал? За ложный извет будешь бит кнутом, даю тебе сто пятьдесят ударов!

– Смилуйся, Илья Микитович! – морщась от ударов, прокричал Каменный. – Не вынести кнута, не лишай живота!

Сартаков, наблюдавший наказание, стоял с опущенной головой. Накануне всю ночь молился и просил у Господа прощение за свой грех…

– Вынесешь, не клепай напрасно! – сказал Бунаков и дал знак палачу Степану Паламошному, тот стал разматывать кнут.

– Не бей, Илья Микитович, заплачу Хомякову пятьдесят рублей!..

– Плати за каждый прощеный удар по рублю, сто пятьдесят рублей! И десятую деньгу, пятнадцать рублей, в казну!..

– Много, Илья Микитович!

Бунаков дал знак палачу, и тот ударил по голой спине кнутом.

Иван взвизгнул и закричал:

– Согласный я, согласный!

– Принесещь после обеда деньги в съезжую, иначе вздерну на виску!..

Иван Каменный слово сдержал, деньги принес. Бунаков положил их в ларец. Но когда Иван направился к двери, неожиданно подьячий Михаил Сартаков упал перед ним на колени и воскликнул:

– Прости, Иван, за ради христа! Это я заместо тебя повинную написал!.. Прости!..

Иван остолбенел, а Бунаков подлетел к нему и тычками погнал к двери:

– Пошел вон! Пошел! Мишка с ума сбрендил!

Когда Каменный оказался за дверью, Бунаков подбежал к стоявшему на коленях Сартакову и пнул его в бок.

– Что творишь, падаль! Прикуси язык, иначе прибью!..

– Повинюсь я перед всем миром в непотребстве бездумно сотворенным!

– Я те повинюсь! На дыбу подвешу!..

– Воля твоя! Моя душа такой неправды не терпит!

Денщики Мешков и Тарский с караульными казаками привели Сартакова к дыбе и подвесили на связанных за спиной руках. Степан Паламошный стал бить его по голой спине. Степан за год набил руку и работал умело так, чтоб на спину ложился лишь конец кнута. И после пятидесятого удара на спине не было живого места. Но подьячий стоял на своем, что будет виниться.

Положили конец бревна между связанных ног, и Бунаков самолично запрыгнул на него, Сартаков вскрикнул и обмер, явно послышался хруст вывороченных в плечах суставов. Выплеснули на него ведро воды.

– Будешь молчать? – допытывался Бунаков.

– Буду виниться… – едва слышно прошептал Сартаков.

Вновь загулял кнут. После полутора сотен ударов Сартаков обмер окончательно, его опустили на землю и оставили лежащим замертво.

Вечером под причитания жены поп Воскресенской церкви Пантелеймон соборовал Сартакова, отпустил ему невольный грех, а ночью Михаил отдал Богу душу.