Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 43 страниц)

– Не хочу, – отвернулся Федька, продолжая лежать, как лежал.

– Ладно, после поедим. Бог весть, где еще поживиться удастся…

Темнота наступила раньше обычного: небо затянуло сплошными тучами.

Караульщики зажгли факелы, но свет от них до башни не доставал, и Степка с Федькой проползли благополучно к овражку, заросшему черемухой и ольшаником.

– Теперь на дорогу к Ложникову погосту, а там через два дня у отца Сергия будем.

Отмахиваясь от комаров, шли по дороге не таясь.

– Ох и темень, – сказал Степка, – в десяти шагах не видать… Отойдем подальше от города, ночевать станем, а при месяце так идти б можно. Во, кажись, выглянул!..

На миг в узком просвете мелькнул серпик луны, но этого мига было достаточно, чтобы Степка увидел впереди трех всадников и метнулся в сторону, продираясь через кусты. При этом он схватил Федьку за рукав и увлек за собой. Конный патруль служилых татар тоже заметил их, и они услышали топот копыт и крики:

– Тукта!.. Стой!..

Но друзья, миновав кусты, бежали меж белеющих стволов берез. Раздалось почти одновременно два выстрела, и Степка вдруг упал, увлекая за собой Федьку.

– Степ, ты че, Степ!.. – тряхнул Федька обмякшее вдруг тело друга. В свете опять мелькнувшего месяца увидел блеснувшие чесночными дольками полуприкрытые глаза и все понял. Закусил ладонь и, сдерживая рыдания, уткнулся в грудь Степке. «Господи, за что, за что мне такое!..»

С дороги доносился говор:

– Малайлар?..

– Карарга иде?..

– Качтылар.

Глава 33

Полковника Немчинова внесли в Тарскую канцелярию и положили на лавку возле стены. Писарь Паклин приготовил чернила и бумагу и с любопытством тянул шею из-за плеча капитана Ступина. Поручик Маремьянов тряхнул Немчинова за плечо. Лицо полковника безбровое, будто голое, исказила гримаса боли.

– Поручик! – остановил его полковник Батасов.

– Прикажите дать ему водки, не подохнет, – сказал Маремьянов.

Сержант Островский влил полковнику Немчинову несколько глотков водки, и тот, приоткрыв обезресниченное слезящееся веко, прошептал, едва шевельнув губами:

– Добей, полковник… не мучай…

– Не стану мучить, коли говорить будешь. Указ его императорского величества о наследстве пришел в Тару какого месяца и числа? Комендант Глебовский тот указ в народе объявлял ли и к присяге призывал ли? Пошто ты к присяге не пошел?

– Месяца и числа не упомню, для того что грамоте не знаю… – прошептал, тяжело дыша, Немчинов. – И оной указ Глебовский мне и другим объявлял и к присяге призывал… А зачем не пошел к присяге, о том в ответном письме написано…

– Ответное письмо к коменданту приносил ли? – наклонился Батасов над Немчиновым.

– Кто то письмо писал и первым советовал к присяге не идти?

– Что к присяге не идти советовал… – полковник Немчинов перевел дыхание, – писал Василий Исецкий… А советовали все, кто в письме написаны…

– Поручик, – обратился вдруг Батасов к Маремьянову. – Взяли тех двоих, что до зажега вышли?

– Падушу? Нет…

– Взять немедля!..

Поручик Маремьянов выбежал из канцелярии. Полковник Батасов продолжил допрос.

– Велел ли комендант то письмо читать подьячему Андреянову пред народом, а прочитав, что велел сделать и ведал ли до подачи об оном письме?

– Читать велел… Прочитав, велел руки приложить… Прежде подачи комендант Глебовский о том письме не ведал…

Немчинов замолчал. Полковник Батасов исчез перед его глазами, и вместо него появился сначала неясно, расплывчато, азатем резко, будто в свете огня, мужик, зарубленный им восемь лет назад. Он внимательно и долго смотрел на Ивана Гаврилыча, потом поманил к себе пальцем. Иван Гаврилыч тронулся было за ним, но все тело опалило огнем так, что не смог пошевелиться. «Господи, если я умер, пошто так больно…» Вдруг полил дождь, и мужик исчез…

– Никак оклемался, господин полковник, – сказал сержант Островский, поливавший водой из ковша лоб Немчинова.

– На другой день после того письма по Петра Грабинского калмыка Дмитрия посылал ли и за себя и за другого кого руку прикладывать велел ли? – наклонился снова над ним Батасов.

– К тому ответному письму… руку за себя Грабинскому прикладывать велел… А за кого другого он руку прикладывал, не упомню…

– Когда в доме у тебя руки прикладывали к ответному письму, в то время Василий Исецкий и Петр Байгачев книги читали ли, и какие? И толковали ли, что к присяге идти не надлежит?

– Читали… А какие книги, не упомню… Толковали, что идти к присяге не надлежит.

– Комендант при Исецком, Падуше, Шевелясове и Жаденове говорил ли о присяге, пойдете или нет, как хотите?

– Такого не говорил… А говорил, как бы-де лучше… И говорил, чтоб ожидать нам указа из Тобольска…

Последние слова Немчинов произнес едва слышно, и писарь Паклин переспросил:

– Чего лучше, господин полковник, не разобрал я?

– Черт его разберет! – с досадой ответил Батасов. – Опять в беспамятстве. – Он зачерпнул ковш воды и плеснул на голову Немчинова, но тот не пошевелился.

Громыхнув дверью, ввалился поручик Маремьянов.

– Господин полковник, вор Падуша заперся в своей избе! С ним еще не ведомо сколько народу…

– Сатана! Чего говорит?

– Говорит-де, погляжу, что учинено будет над товарищи, кои вышли, и без указу из Тобольску, говорит, не выйду. Сказывает, что в погребе у него десять бочонков с порохом есть… Коли, говорит, брать будете, зажгусь, подобно полковнику Немчинову.

– Доподлинно ли порох у них есть?

– Сие неведомо.

– Дом окружить солдатами, все строения вокруг обломать, еды и питья не давать… Покуда не штурмовать, проведывать, доподлинно ли сеть у них порох.

Полковник Батасов посмотрел на стенные часы: со времени взрыва прошло три часа. Он склонится над Немчиновым и побрызгал в лицо водой, пытаясь привести его в чувство. Но Ивану Гаврилычу не суждено уже было очнуться.

Ему осталось сделать только несколько шагов, чтобы оказаться в дверном проеме полыхающей избы, где стоял с черной от крови бородой мужик и манил его… Не было сил терпеть невыносимый жар от горящей избы и Иван Гаврилыч старался изо всех сил сделать несколько последних шагов, хотя понимал, что там смерть.

Наконец, это ему удалось, он окунулся во всеочищающий огонь, мужик исчез, и душа его ощутила блаженную легкость… Он не знал, что длилось это ещё целых четыре часа.

Пока Немчинов дышал, полковник Батасов не отходил от него в надежде расспросить до конца о Глебовском. Он так и не уяснил для себя, была ли поноровка бунтовщикам от коменданта.

– Все отошел… Прости, господи, душу раба твоего… – сказал писарь Паклин, приложив ухо к груди Немчинова и, выпрямившись, перекрестился.

– Остальные обгоревшие живы ли? – спросил Батасов вошедшего капитана Нея и доложившего, что все арестанты в тюрьму не вошли и половину пришлось запереть в амбаре Немчинова.

– Трое покуда осталось, и те плохи, остальные передохли…

– Пошли, капитан, с капралом команду, пусть похоронят всех, да призови попа…

– Иван Титович, чаю, непотребно хоронить самоубиенцев на христианском кладбище, – сказал капитан Ступин.

– Так похороните где-либо за городом, к примеру у часовни… – устало сказал Батасов. Вошел в кабинет, выпил стопку водки и позвал писаря Паклина.

– С расспросных речей полковничьих сымешь копию для отправления в Тобольск и приложишь к ведению, что сейчас писать будешь… Садись, пиши: «В указе его императорского величества из Тобольска, из губернской канцелярий, который получен в Таре 29-го дня, написано, – начал диктовать полковник Батасов, – велено к полковнику Немчинову послать и велеть его обнадеживать…»

И далее он с час диктовал обо всем, что случилось за этот день, 30 июня.

Глава 34

– Опять донос? – с любопытством уставился на провинциал-фискала Трофима Замощикова губернатор князь Черкасский. – На кого?

– На коменданта Глебовского тарский житель Аника Переплетчиков доносит, – ответил Замощиков.

– Переплетчиков? Не тот ли, что у судьи Верещагина на обеде кричал, что комендант – изменник?

– Он самый…

– Ну?.. Только покороче, Трофим Григорьевич.

– Изволите экстракт доложить?

Князь Черкасский кивнул.

– Доношение от июня 10-го дня да к тому доношению прибавление от июня 26-го дня сего года… Аника доносит, будто комендант обо всем ведал и чинил бунтовщикам поноровку из корысти, что-де его императорского величества уставу оной комендант явный изменник, что-де полковник просил у коменданта сроку с понедельника до среды, от среды до пятка и от пятка до недели, и в те означенные три срока оной полковник с товарищи в доме своем советовали и к коменданту ходили, у коменданта-де в горнице запирались и с тем полковником Немчиновым советовали же…

– Есть ли тому свидетели? – прервал его Черкасский.

– О том в дополнении от июня 26-го дня писано…

– Читай.

– «Против доношения и в его пополнение о приходе его полковника Немчинова и других сотников и пятидесятников с товарищи к нему, коменданту Глебовскому, також и о призвании их к нему коменданту и о запирании в горнице и о сговоре за сукном ведает Тобольский неверстаный сын боярский Иван Степанов, сын Шемелин, человек его коменданта Александр, денщики Гаврила Ивкин и Петр Вставской, сын боярский Иван Новодворский…» – Тут Замощиков замялся, и сидевший до этого молча вице-губернатор Петрово-Соловово спросил:

– О чем у коменданта говорили, писано ли тут?

– Писано, что о том-де ведает подъячий Григорий Андреянов и оной-де подъячий у Верещагина говорил, что Глебовский чинит бунтовщикам поноровку.

– Александр Кузьмич, – обратился к вице-губернатору князь Черкасский, – велите секретарю Козьме Баженову составить указ, в коем повелеть всех вышеназванных Аникой людей выслать за крепким караулом в Тобольск, в дороге не давая собираться вместе…

– Чаю, Алексей Михайлович, надобно и Анику взять, ибо дело касается по второму пункту об измене.

– Непременно взять – доносчику первый кнут… Коли не откажется, пытать остальных;… Все дела на сегодня? – обратился Черкасский к полковнику Сухареву.

– Никак нет… Челобитная от тарских жителей, коих мы с июня 5-го дня после подачи отписки от земского судьи Верещагина держим под арестом.

– Кто поименно?

– Неверстаный сын боярский Михаил Чередов, служилый человек Федор Зубов с товарищи…

– Читай челобитье Чередова.

– «Сего 722 году марта 2-го дня по указу его императорского величества отправлен я был с Тары в Тобольску за рекрутными солдаты. И прибыл с теми рекрутными солдаты того ж 722 году апреля 4 дня и получил его императорского величества указ в Тобольске о присяге, и у присяги был и рукою своею подписался. А какие мои сродственники есть в Таре, у присяги были или нет, того не знаю, а ныне сижу под арестом и помираю гладом. Прошу вашего императорского величества, дабы повелено было указом меня из-под аресту освободить, чтоб мне, сидя под арестом, гладом не помереть.

О сем доносит тарский неверстаный сын боярский Михаиле Афанасьев, сын Чередов».

– Сего Чередова удержать покуда за караулом, понеже от дворян Чередовых и от полковника Немчинова бунт пошел… Кто следующий?

– Сын боярский Иван Немчинов, Стефанов сын… Пишет, что прибыл в Тобольск мая 13-го дня помолиться Пресвятой Абалацкой Богородице и сейчас просит освободить его с обвахты… Из Тары же выехал 3 мая, там бил челом, чтоб отпустили…

– Оной Немчинов – племянник главного бунтовщика, – напомнил вице-губернатор.

– Для того, что он племянник полковника Немчинова, удержать его за караулом, – приказал князь Черкасский.

– От Федора Зубова с товарищи четыре человека доношение. Пишет, что взяты они после подачи отписки судьи Верещагина и сидят на обвахте по сей день, просит освободить…

– Кто товарыщи его?

– Алексей Маладовский, Дмитрий Краснояров, Иван Сушетанов…

– Маладовского, помню, расспрашивали, остальных расспросить, коли к присяге идти готовы, отпустить.

– Дмитрий Краснояров показал при расспросе, что у присяги был, что-де прибыл для свидания с братом – гобоистом Санкт-Петербургского полка, а по справе коменданта Глебовского оной Краснояров у присяги не был, – сказал полковник Сухарев.

– Допросить Дмитрия Красноярова с пристрастием!.. По остальным подать указ.

Указ об освобождении Федора Зубова, Алексея Маладовского и Ивана Сушетанова был подписан Черкасским только через неделю, 6 июля, ровно через месяц после ареста.

Дмитрий же Краснояров на допросе с пристрастием после нескольких ударов Яковлева повинился и показал, что он у присяги не был, глядя на других, и отказался, потому что наследник безымянный, и из Тары уехал специально, чтобы не присягать, обрекая себя тем самым на дальнейшие муки.

Глава 35

Ветрено. Сыро. Драной волчьей полстью накатывает от Аркарки низкая моросливая туча, почти задевает за деревянный крест на соборной церкви и, сыпанув мелкими брызгами на ее замшелый деревянный куполок, течет дальше, а следом – нет и просвета – другая, и так с утра беспрерывной чередой.

Во дворе Немчинова, окруженном по-прежнему солдатами, многолюдно. Дом, как и хозяин, смертельно обгоревший, с черной крышей, сползшей чуть не до земли, уже не дымится, и лишь струйки пара еще кое-где вьются из-под обгорелых бревен сруба. Клювы кокор, поддерживавших желоб, куда упирался нижний слой кровельного дранья, сломались, и дранина расползлась, образуя в крыше прорехи и дыры, – это полуденный скат. Северный же цел и прикрывает собой остатки дома.

Ночью умер последний из четырнадцати обгоревших страдальцев, и сейчас отец Афанасий совершает по умершим литию. Лицо его страдальчески морщится оттого, что выпала ему такая тяжкая доля – провожать в последний путь не во храме и не по чину, почти без родственников покойных.

Отец Афанасий читает заупокойную молитву, а следом идет старушка с тряпицей и убирает скопившуюся в глазницах покойных дождевую воду.

– Боже духов и всякия плоти, смерть поправый, и диавола упразднивый, и живот миру твоему даровавый, сам, Господь, упокой души усопших раб Твоих Ивана… Якова… Андрея… Григория… Бориса…

Шаг – имя, шаг – имя, машет кадильницей отец Афанасий над головами покойных. Разносится по двору запах ладана. Шаг – имя, шаг – имя… Четырнадцать шагов… Слезит око отца Афанасия…

– …В месте светле, в месте злачне, в месте покойно отбеже болезнь, печаль и воздыхание, всякое согрешение содеянное ими, словом или делом, или помышлением, яко благий человеколюбец бог, прости. Яко несть человек иже жив будет, и не согрешит, ты бо един кроме греха, правда твоя, правда во веки, и слово твое – истина…

Порывистый ветер то и дело бросает кадило из стороны в сторону, мешает кадить по чину: два раза вперед, один – поперек. Будто гневается на кого-то небо…

Немногочисленные родственники и знакомые пропели по знаку отца Афанасия:

– Со святыми упокой, Христе, душу раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхания, но жизнь бесконечная…

Отец Афанасий возгласил «Вечную память». Подобие панихиды кончилось. Не обращая внимания на родственников, тесня их, солдаты погрузили покойных в повозки и повезли под охраной к часовне возле кладбища, чтобы предать их земле, положив лицом к востоку. Но не всем телам суждено было еще обрести этот покой…

Ранним утром следующего дня жена тарского дворянина Якова Чередова вышла за ворота своего двора, вскрикнула в страхе и, мелко крестись, вернулась было в дом, но вспомнив, что в доме мужиков никого нет, кинулась к соседу, подьячему Сабурову.

– Лександр Петрович, что же это деется на белом свете! – запричитала она, всхлипывая и утирая слезы кончиком платка, повязанного поверх кокошника.

– Че стряслось, суседка?

– Там… Там… – показала она трясущейся рукой за спину.

– Че там? Говори толком! – начал сердиться Сабуров.

– Иван… Г-гаврилыч…

– Какой Иван Гаврилыч?

Сабуров выбежал на улицу и невольно перекрестился. Напротив двора Чередова на пике возвышалась голова полковника Немчинова. Чуть дальше вдоль улицы страшными флюгарками торчали руки и ноги, и против дома Ивана Жаденова на колу сидело обесчлененное туловище. Сабуров вернулся домой.

– Святотатство какое, Михайловна! – сказал он Чередовой. – Пойду до полковника Батасова. Узнаю, не по его ли это указу… Да нет, Иван Титыч не мог велеть… Ступай покуда, посиди с моей бабой…

Сабуров вышел со двора и засеменил, поминутно оглядываясь, к канцелярии.

На полпути его вдруг окликнули. Он остановился, но никого на улице не увидал.

– Войди во двор, – услышал из приоткрытых ворот Никиты Ефтина.

– Чего тебе? – с опаской спросил Сабуров. – Войди, не бойся… Сабуров вошел в калитку.

– Чаю, доложить о злодействе торопишься и узнать, чьих рук дело?

– Ну… Тебе что?

– А то не узнать вам… Нечисти силы кругом расплодилось, дьявол миром правит…

– Зачем звал? – прервал его Сабуров.

– А затем, что я ведаю, кто святотатство свершил…

– Ну!..

– Не нукай, не запряг!.. Шел я улицей после полуночи от Семена Радионова. Корова, вишь, у него плохо доиться стала… Мои ж чары после полуночи силу и действо имеют… Дело пустяшное было, опять доиться будет… Прочитал я наговор и домой иду. Слышу, телега катит… Время позднее, я схоронился у забора. Гляжу, супротив дома Чередова стали. Аккурат месяц выглянул, я его и узнал…

– Кого?

– Его, судью Верещагина… Он этому делу начальный был, с ним еще трое, их не разглядел. По походке так один вроде Шлеп-нога, врать не стану… Ты только не говори никому, что от меня узнал. Полковник уедет, а Верещагин останется, со свету сживет… Сейчас домогается, грит, ты со своего колдовского доходу десятую часть мне отдавай… А какие тут доходы?

Полковника Батасова Сабуров застал на месте в канцелярии. Тот просматривал списки, поданные писарем Паклиным, вышедших из дома Немчинова и выписывал тех, кого надлежит расспросить в первую очередь.

– Господин полковник, Иван Титыч, дело непотребное, неугодное богу и государю нашему сотворено.

– Ну!

– Тело полковника Немчинова расчленено и по улице на пиках и кольях растыкано…

– Его ж вчера схоронили!

– Ночью из могилы, прости господи, извлекли и расчленили.

– Кто посмел? Ну! – хлопнул ладонью по столу Батасов.

– Судья Верещагин и его люди…

– Собака! Откуда сие ведаешь?

– Один человек сказывал, видал…

– Кто?

– Просил не говорить, судьи убоясь…

– Кто, я спрашиваю?! – яростно закричал полковник.

– Никита Ефтин, за колдуна у нас слывет…

– Иди за мной!

Батасов вышел на улицу и быстро зашагал к канцелярии земских дел. У порога, увидев Анику Переплетчикова, сердито спросил:

– Судья тут?

– Тут, тут, господин полковник, – сделал Аника стойку и вошел следом за Сабуровым.

– Ты тело Немчинова расчленил и по кольям растыкал? – раздувая ноздри, подступил к судье полковник Батасов.

– Я. Так что из того? – встал с кресла судья и посмотрел на полковника Батасова насмешливо сверху вниз. И тот, едва сдерживая ярость, проговорил:

– Для чего сие учинил?

– В устрашение другим, чтоб не повадно было против государя бунтовать! Всех их на кол пересажать!

– А ежели в таком разе все жители разбегутся, кто их имать будет, ты? По данной мне в Тобольске инструкции озлобления среди жителей чинить не велю! Пошто мешаешь вести розыск как подобает?

– Вот и веди как подобает! – прошипел Верещагин. – Чтоб другим неповадно было! А то скоро поноровку изменникам чинить начнешь! Падушу пошто упустил и дал запереться?

– Думай, че болтаешь, судья! – схватился угрожающе за эфес шпаги Батасов. – Коли еще раз будешь лезть не в свое дело, арестую.

– Кого? Меня! Да я вот пошлю еще губернатору, пошто ты до сих пор не отправил ему главных заводчиков и возмутителей – Василия Исецкого и Дмитрия Вихарева! Гляди, полковник, кабы самому под арестом не быть! Кабы я вел следствие, а сие было б по справедливости, для того что по моей отписке ты тут обретаешься, то у меня бы все изменники давно изловлены были. А ты главного зачинщика Петра Байгачева не ищешь!

– Байгачева мои люди ищут. А розыск чинить буду по данной мне инструкции… Не мешай!

Батасов с Сабуровым вышли. Верещагин процедил сквозь зубы:

– Сабуров доложил, падла! Ниче, сочтемся еще…

Вернувшись в канцелярию, полковник Батасов приказал писарю Паклину:

– Готовь отписку в Тобольск для отправки колодников Исецкого да Вихарева да напиши, что отправляю пушки, канонеров, ибо нужды в них нет. Господин поручик, – обратился он к Маремьянову, – изволь приготовить капрала да солдат… Да пошли ко мне капитана Ступина.

Когда Ступин пришел, Батасов приказал ему:

– Господин капитан, возьмешь фальшивую инструкцию и попробуй уговорить выйти Ивана Падушу и засевших с ним…

Глава 36

Под утро перед восходом солнца Василий Кропотов сменил у дверей в сенях Архипова. Дозор приходилось держать день и ночь, дабы не проспать внезапный штурм. В просверленную буравом в двери дыру следили за тем, что делалось во дворе, и если кто из солдат подходил близко к дому, кричали, чтобы те убирались, и грозили сжечься. Василий прилег на портище, постланное у двери, и заглянул в дыру, круглую, будто сучок вытащили. На дворе никого не было. Василий потянулся, чувствуя в мышцах истому и тоску по движению и работе. Вздохнул, подумав, что трава поспела и сейчас бы ее в самый раз покосить. Или вскочить на гнедка да поскакать бы к Иртышу по колено в слоистом тумане. Василию казалось, что, за месяц сидения он понял, как хороша жизнь, и кончись все ладно, так радовался бы во сто крат сильнее каждой травинке… Отворилась дверь, из горницы вышла Дашутка.

– Ты че?

– Душно, не спится…

– Посиди тут со мной.

Дашутка села рядом, склонила ему голову на грудь.

– Вася, долго еще сидеть будем?

– Бознат, покуда указа не будет…

– В еде ведь скоро оскудение выйдет, муки осталось с пуда три, рыбы сушеной с пуд, а вода вовсе кончается, так холодной с колодца испить хочется… А вовсе кончится, что тогда?

Василий не ответил, только обнял жену за плечи и притянул к себе.

– Солнце взошло, – сказала задумчиво Дашутка, глядя на луч света, упавший из просверленной в двери дыры. – Вась, че я тебе сказать хочу…

– Ну?..

– У нас дите будет…

– Верно? – обрадованно привстал Василий.

– Верно, – смущенно опустила глаза Дашутка и прижалась к нему.

– Назовем его Федором в честь деда, лады?

– А ежели дочка…

– Не-е, парень должен быть, а ежели девка, Дарьей наречем. Будет у меня две Дашутки, – поцеловал Василий жену в переносицу. Но тут же, услышав во дворе шаги, прильнул к глазку. Возле дома увидел капитана Ступина и пятерых с ним солдат.

– Эй, вы там! – закричал Ступин. – Выходите, зла вам чинить не станут. О сем имею инструкцию из Тобольска.

– Подойди к окну, только без солдат! – крикнул Василий и вошел в горницу.

Иван Падуша, услышавший шум, уже встал.

– Иван, инструкцию какую-то принес офицер»…

– Ладно, поглядим!..

Капитан Ступин застучал в окно. Иван Падуша взял инструкцию, просмотрел ее и сказал, ухмыльнувшись:

– Сию инструкцию мы уже видели.

Он вернул инструкцию капитану Ступину и сказал:

– Сей указ не по нашей челобитной и до нас не касается. Желаем видеть указ его императорского величества по нашему ответному письму. Покуда такового указу не будет, я от своего дома не пойду… А ежели штурмовать начнете, пороху у меня в подполье десять бочонков.

– Дурак! Все одно без воды и без жратвы передохнете, выходите, покуда указ милостивый от губернатора есть.

– Ступай и передай полковнику, че я говорил!..

Капитан Ступин ушел.

– Иван, вода кончается, – сказал Василий Кропотов.

– Знаю, доставать надо… Дожди вон частые какие…

Бог даст, снова скоро польет, с поток кровельных воду брать можно.

– Как возьмешь, не выйти ведь за дверь-то…

– Бери топор, – сказал Падуша и полез на чердак.

– Вот тут внизу в трех самцовых бревнах прорубишь, к шесту ведро приладим, и до конца желоба достать можно!

– Верно! – обрадовался Кропотов. – Так руби, че стоишь!

Через два часа дыра была готова. Падуша сбросил связки веников, висевших на шесте, и привязал к концу его долбленое ведерко. Примерился. Шест оказался длинным. Василий отсек лишнее.

Ночью полил дождь. «Бог нам помогает, ишь как льет!» – бормотал Падуша и подставлял ведерко под хлещущую с конца желоба струю воды. Когда ведерко наполнялось, Василий помогал переливать воду в кадушки и бочонки.