Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 43 страниц)

Глава 9

Подьячему Ерохину своего начальника по сыску пришлось ждать долго. Письменный голова Степан Скворцов прибыл в Томск лишь в ноябре 4-го дня. В этот же день воеводы Волынский и Коковинский выделили ему особую съезжую избу, в помощь денщиков и подьячих, толмачей и служилых людей для исполнения их поручений. Кроме того, передали им бумаги с расспросными и пытошными речами Василия Бурнашева и тех, кто был с ним в посольстве к телеутскому князцу Коке. Передали и самих арестантов сыщикам.

Скворцов сразу взялся за дело с рвением, дабы завершить сыск как можно скорее. Допросил Василия Бурнашева, допытывался, верно ли то, что записано в статейном списке, будто князь Осип просил контайшу вместе воевать Коку. Бурнашев отвечал, что ту правду он подтвердил под пыткой и иного ему сказать нечего.

Однако словами его Скворцов был весьма недоволен. Хотел было вновь пытать Бурнашева, но воевода Волынский подсказал сыщикам, что лучше спросить о том у самого Коки. И в телеутскую землицу было отправлено посольство во главе с сыном боярским Семеном Лавровым, который в противности Щербатому не был. Толмачом с ним пошел татарин Каргаяк. При этом Лаврову было велено никаких поминков Коке не давать, дабы он правду говорил не поминков ради…

Скворцову же скоро стало понятно, что сыск простым не будет. Ноября в 9-й день томские воеводы прислали к нему в съезжую десять человек во главе с Федором Пущиным, которых, по царскому указу, надлежало выслать из города.

Одиннадцатым надлежало выслать и Зиновия Литосова, но он уже уехал в Москву с соболиной казной.

Скворцов надменно оглядел вошедших и объявил:

– По государеву указу всем вам, а имянно: Федьке Пущину, Ваське Ергольскому, Ивашке Володимерцу, Тишке Хромому, Остатке Ляпе, Богдашке Паламошному, Ваське Мухосрану, Пашке Капканщику, Фильке Петлину и Фильке Лученину – надлежит немедля ехать из города Томска в Сургут…

– На зиму глядя? Для чего нам туда ехать, че делать? – недовольно спросил Пущин.

– Че хотите, то и делайте! Мне все равно, государь указал, надо исполнить!

– Где о том указ? – спросил Васька Мухосран.

– Указ у воевод!

– Воеводы нас в Сургут не отправляли, по-всему, ты сам то придумал по наущению князя Осипа! – усмехнулся Васька.

– Кто нас там ждет, где там жить? – недовольно сказал Федор Пущин.

– Тюрьма там есть, будет где жить! – пошутил Скворцов и тут же пожалел об этом.

– Ах ты, тля бумажная! Бл…дин сын! Ты кого пугать удумал! – подскочил к нему Остафий Ляпа и схватил его за грудки.

– Не лапай! – оттолкнул его Скворцов. – Я государем поставлен сыск вести. А вы тому помешку чините!

Служивые угрожающе придвинулись к нему.

– Не государем ты поставлен, но Шереметевым да Щербатым!

– Никуда мы не поедем!

– Да и не на чем ехать!

– Найду каждому по нарте! – успел вставить Скворцов.

– До весны в Сургут не поедем! А весною человек пятьдесят, сто или того больше поедем к государю в Москву! – веско сказал Пущин. – Пойдемте отсюда, казаки!

Через два дня Скворцов и Ерохин второй раз попытались отправить в Сургут служилую десятку, но вновь наслушался много неласковых слов. Он попробовал добиться помощи от воевод, но те уже отправили отписку государю о том, что десятерых служилых людей передали сыщикам, а самим сыщикам сказали, что дело сыска по указу их отныне не касается…

Еще через десять дней Скворцов и Ерохин попробовали действовать более решительно. Они назначили к высылаемым приставами казаков Постника Васильева и Степана Мельникова и велели им сопровождать Пущина и других до Сургута. Федора Пущина «с товарищи» вызвали в съезжую избу и объявили им, что дается им две седмицы на сборы, а после они должны отправиться в Сургут. Однако вновь получили от них отказ. Тогда сыщики решили действовать силой. В помощь Васильеву и Мельникову назначили еще десятерых приставов во главе с конным казаком Афанасием Кулаковым.

Ноября в 26-й день в съезжей высылаемые вновь отказались выезжать, хотя Скворцов выделил каждому по нарте.

– Мы те уже говорили не раз, что до весны нам в Сургут не хаживать! – заявил Скворцову Федор Пущин. – А по весне поедем к государю в Москву!..

– И слушать тебя не надлежит, ибо ты самовластвуешься и государишься! – объявил Филипп Петлин.

– За такие слова ответишь! – пригрозил Скворцов и приказал Кулакову: – Арестуйте их и отправьте их в Сургут силой!

– Ты шибко-то рот не разевай! – сказал Кулаков. – Филька-то верно говорит, своей властью казаков высылаешь! Вот ваша наказная для нас память, к которой вы руки приложили, и в ней государя даже не помянули, а себя с «вичем», Степаном Львовичем величаешь! Мы по такой памяти ничего делать не будем!..

Скворцов и Ерохин отправили в Тобольск и Москву отписку, что Федор Пущин «с товарыщи» «твоего государева указу не послушали… в Сургут ноября по 26 нынешнего 159 году (1650. – П.Б.) не поехали, и ехать не хотят, а говорят, что им того указу не слушать, чем-де им быть в Сургуте десяти человеком, и они-де поедут к тебе государю весною, человек пятьдесят или сто, или и больше…» Сыщики просили «дать им оборону, чтоб впредь такие воры твоему государеву указу были послушны».

Однако им предстояло отправить до весны еще не одну подобную отписку с жалобами на непокорность казаков.

Глава 10

Не добившись желаемого с «пущинцами», Скворцов и Ерохин взялись за попов, которые были с бунтовщиками заодно, занимались не подобающими их сану мирскими делами. Здесь сыщикам главным помощником и обличителем стал поп Богоявленской церкви Сидор Лазарев, духовник Щербатого и Ключарева. Он показал, что поп Благовещенской церкви Борис и поп Воскресенской церкви Пантелеймон всегда были в казачьих кругах, подписывали челобитные смутьянов, допускали в трапезные для сходов и участвовали в составлении челобитных. Напрасно поп Борис и Пантелеймон твердили, что они подписывали челобитные лишь за своих неграмотных прихожан, что они сами были биты и страдали от бунтовщиков. Скворцов, дождавшись одобрения тобольского архиепископа, сослал Пантелеймона в Кетский острог, а Борису было запрещено вести службу. И те почли за благо, что сохранили сан.

Видя такую несправедливость и творимую неправду, казаки вступились за своих духовных отцов и отправили государю челобитную, забыв прежние распри, в которой писали: «Да по князь Осипову ж и дьяка Михаила Ключарева, и Петра Сабанского, и товарищей их промыслом, и по ложному челобитью – отцов наших духовных, которые служили в Томском лет по дватцати и по тритцати, и те разосланы в твои, государевы, дальнея городы, на Лену, а иныя от служб отставлены и волочатся меж двор, без твоево государева указу и без сыску, рьняся за то, что отцы наши духовныя прикладывали руки к градцким челобитным вместо детей своих духовных, которые грамоте не умеют».

При встрече с Сидором казаки-прихожане грозились, что аукнется ему его рвение в сыске и обличении их духовных отцов, что ответит он за всё перед Богом и государем. И скоро попу Сидору пришлось держать ответ перед государевыми воеводами.

Казак Остафий Ляпа объявил на попа Сидора извет в государевом деле. А дело было и впрямь государево: Остафий извещал, что поп Сидор по просьбе дьяка Михаила Ключарева отслужил заупокойную панихиду по жене дьяка в день царского ангела Алексея, человека Божия.

При этом Остафий слался на свидетелей: Федора Пущина, Филиппа Лученина, Тихона Хромого, Павла Капканщика. Волынский и Коковинский допросили их, и все они дружно подтвердили извет Остафия Ляпы. Воеводы, зная, как недружен был поп Сидор свидетелям, призвали к ответу из духовенства попа Богоявленской церкви Меркурия, дьякона Ивана Кирьянова и дьячка Кирилла Меркурьева. Они также показали, что такая панихида была, Иван Кирьянов, правда, оговорился, что не упомнит, в какой именно день та панихида была. Меркурий же говорил, что заупокойная панихида была в день царского ангела, и при том был поп Воскресенской церкви Пантелеймон. Пришлось воеводам вызвать из Кетского острога Пантелеймона. По прибытии тот подтвердил извет Ляпы. Скворцов и Ерохин отправили отписку архиепископу Герасиму о деле попа Сидора и стали ждать его решения…

А покуда было дело поважнее – узнать правду по Статейному списку Василия Бурнашева. И хотя они не верили, что от Щербатого могла быть измена, но и Бурнашев, и Яшка Булгаков, и Неудача Федоров стояли на своем, что в статейном списке подлинная правда и Осип Щербатый изменник…

Марта в 13-й день вернулся в Томск от князца Коки сын боярский Степан Лавров. Но яснее дело не стало, Кока будто бы подтвердил написанное в статейном списке. Скворцов хотел было пытать Василия Бурнашева и тех, кто был с ним в посольстве к Коке, но тут ему пришлось самому отвечать перед воеводами по извету Фильки Петлина, что он государится… Вместо помощи от воевод пришлось перед ними оправдываться…

В Тобольск же воеводе Шереметеву отписал, что пытать арестантов ему «не уметь, потому что-де они, Васка с товарыщи, на них, на Степана и на Петра, являли всякие воровские статьи, и подавали явки в съезжей избе воеводам Михаилу Волынскому с товарыщи, и по церквам церковным старостам. И сидят-де они в тюрме все вместе и ко всякому воровству сговариваютца. А порознь за приставов их дать некому, потому что-де томские всяких чинов люди им, Васке и товарыщам его, свои и в друзьях и хлебоядцы, и из тюрмы тайно выпущают. И многие-де томские люди, которые к тому делу причинны, они ходят к тюрме, наговаривают их… на всякое воровство».

Глава 11

Вот уже и зима миновала, шумело в Ушайке и Томи весеннее половодье, а письменный голова Степан Скворцов и подьячий Петр Ерохин в сыске по томским бунтовщикам не продвинулись ни на шаг. Да и Федор Пущин «с товарыщи», как обещал однажды отправиться по вешней воде в Сургут, никуда из города не собирался, а лишь мутил народ, подбивал к сыску не идти.

Смирив гордыню, Степан Скворцов пришел мая 2-го дня в съезжую избу к воеводам Михаилу Петровичу Волынскому и Богдану Андреевичу Коковинскому.

– Михаил Петрович, помогите совладать с казаками! Не хотят идти к сыску, смутьяны!..

– Как же я вам помогу? – ухмыльнулся Михаил Петрович. – Князь Осип Иванович да боярин Алексей Никитович Трубецкой нас от следствия убрали!.. Так что ныне сыск – ваша забота!..

– Михаил Петрович, мы ж люди подневольные, что указали нам, то и делаем! – разволновался Скворцов так, что борода его с седыми извилистыми полосками от уголков губ, будто струйки молока протекли, затряслась. – Помоги, за ради Христа!

– Да как же я тебе помогу? – повторил Михаил Петрович.

– Хоть бы объяви смотр всем служилым подле моей съезжей избы, а там уж я сам с ними буду говорить!..

Волынский задумался, выпятив гузкой алые маслянистые губы, затем махнул рукой:

– Ладно, смотр объявить можно! Через час денщики объявят с барабанным боем! Так что жди казаков!

Однако напрасно Скворцов и Ерохин ждали у своей съезжей избы до вечера. Никто не пришел. Лишь на следующий день казаки подтянулись к съезжей избе сыщиков.

Скворцов с крыльца возвестил собравшимся:

– По государеву указу надлежит нам провести сыск, отчего в городе случилась смута! Сыск будем вести по пятидесятням, кому из казаков которого числа быть велят, тот должен к сыску быть!.. Начнем с пятидесятни Ивана Володимерца!..

Скворцов нарочито умолчал, что к сыску, как о том сказано в царских грамотах, будут призывать тех казаков, которые под челобитными рук не прикладывали. Им запираться причин нет, скорее других на заводчиков укажут…

– Мы уже были в сыске у воевод и к вам не пойдем! – крикнул пятидесятник Иван Володимерец.

– Верно, не пойдем!.. – поддержал Ивана Филька Петлин.

– А вы за всех не базлайте! – перекрыл гул одобрения словам Володимерца и Петлина казак Матвей Трубач. – Я к сыску пойду! И другие многие пойдут!.. Не дело отказывать от места воеводе, государем поставленному!..

Матюшка, ты язык свой поганый прикуси, не то мы тебе его укоротим! – пригрозил Федор Пущин.

– И Федьку Пущина с товарыщи надлежит расспросить, когда они в Сургут поедут! – поторопился прервать спор Скворцов.

– Никуда мы не поедем! – Федор Пущин взбежал на крыльцо и оттолкнул Скворцова. – Нету государева указу, чтоб нас в Сургут высылать, то ты, Степка, сам собой по наущению Оськи Щербатого придумал! Казаки, мы писались в градские челобитные от всего города, все, как един человек, и ныне хватать и сыскивать по одному человеку не по правде!

– Верно!

– Не пойдем к сыску!..

– Когда мы были у государя, – продолжал Пущин, – он обещал нам учинить в городе справедливый сыск!.. А ныне Щербатый, Сабанский да Ключарев сыск воевод Михаила Петровича и Богдана Андреевича оболгали, учинили новый сыск, хотят порознь весь город повинить и нас всех разорить!.. Многое творят не по государеву указу! Подьячего Ваську Чебучакова надлежало выслать из города вместе с Петром Сабанским, а дьяк Михаил взял его в съезжую избу и допустил к государевым и тайным делам, и Васька чинит там обиды многие!

– Верно, Федор, гад он ползучий! – крикнул Остафий Ляпа.

– Сыск надобно вести не порознь, а во всем городе и в уездах по новой Уложенной книге! И о том надобно подать вновь челобитную государю от всего города! Казаки, мы напишем челобитные, а вы говорите, кого послать с ними в Москву!

– Федьку Батранина!..

– Ваську Паламошного!..

– Карпа Аргунова!..

Долго шумел сход. В конце концов решили, что челобитные повезут семь человек.

Федор Пущин, Василий Ергольский, Василий Мухосран, Остафий Ляпа, Филипп Петлин, Федор Батранин и еще с десяток казаков пошли в трапезную Благовещенской церкви составлять челобитные. Писарем взяли десятника пеших казаков Ортюшку Чечуева. В челобитной от всего города повторили кратко о нехороших делах Осипа Щербатого, написали, что сыск назначенных государем воевод Волынского и Коковинского оболган и новый сыск ведется в угоду Щербатому и Сабанскому. Особо написали о дьяке Михаиле Ключареве, что пишет мимо воевод ложные «многие затейные статьи». «И по ево, государь, Михайловым и советников ево воровским умыслом и ложным отпискам приходят с Москвы в Томский твои государевы грамоты. И по тем твоим государевым грамотам мучит и пытает, и сжет он, Михайло, нас, холопей и сирот твоих безвинных, без сыску и без очьных ставок, и вымучивает повинных…

И призывает он к себе в дом многих градцких людей и напаивает, а иным уграживает, велит говорить и сказывать по князь Осипе и по Петре Сабанском с товарыщи и по себе, как ему надобе. А буде не учнете-де по нас сказывать, и и вам-де так же пытаным и зженым быть, как и вашей братье, которые в Тобольском и Томском мучаны…

…Составливает многие затейные челобитные на нас, холопей и сирот твоих, и, запоя допьяна, у собя в дому, велел многим градцким людям пьяным к тем своим заводным челобитным руки прикладывать, рьняся нашему градцкому челобитью, хотя нас, холопей и сирот твоих, до конца разорить и твою государеву вотчину дальную запустошить».

Напомнили, что государь принял ласково Федора Пущина и обещал провести розыск по преступным делам Осипа Щербатого. А ныне без его, государя, ведома Пущина высылают в Сургут… Просили освободить арестованных Василия Бурнашева и членов его посольства…

За несколько дней собрали под челобитной сто сорок семь подписей служилых людей, причем несколько десятников подписались за весь десяток, руки приложили также восемнадцать посадских людей и тринадцать пахотных крестьян.

За это же время справили челобитную от Василия Бурнашева, мурзы Тосмамета Енбагачева и толмача из крестьян Ивана Козлова, ходивших с посольством к Коке. Они написали, что «с пыток, с огня и з стрясок» они сказывали, что написанное в статейном списке правда, что Скворцов и Ерохин ведут следствие «дружа князь Осипу Щербатому», что они, Васька Бурнашев «с товарыщи», обличая изменника, готовы за государя «помереть в правде». А правду их, что князь Осип звал контайшу идти войной на Коку, могут подтвердить брат Коки, Сургай, шурин Урзутак и толмач Неудача Федоров. Писали, что ходившие с сыном боярским Семеном Лавровым к Коке посадский Кузьма Батура и служилый татарин Каргаяк принародно говорили, что Кока подтвердил верность статейного списка Бурнашева, однако Скворцов и дьяк Михаил заставили Семена Лаврова исправить свой статейный список им в угоду. Потому следует провести розыск по сему делу без Скворцова и Ерохина…

Через пять дней после смотра, обратившегося в сход, в съезжую избу к воеводам Волынскому и Коковинскому пришли казаки и подали от всего города челобитную с просьбой разрешить мирским выборным отправиться в Москву, чтобы «бить челом… государю о всяких своих нужах». Волынский поначалу засомневался, помня указ, чтоб челобитчиков в Москву не пускать, но затем, не желая новой смуты в городе, выдал им воеводскую отписку с разрешением. Однако сказал, что денег на поездку нет.

Мая в 8-й день 7159 (1651) года в третий раз из Томска к государю повезли челобитные. Челобитчиками отправились Федор Батранин, Иван Баранчуков, Василий Паламошный, Степан Володимирец, Беляй Семенов, Карп Аргунов и Тихон Хромой.

Глава 12

Илья Бунаков пребывал в раздвоенных чувствах. Наконец-то воеводы Волынский и Коковинский отпускали его из надоевшего Томска, выдали подорожную память до Москвы. Эта определенность приносила облегчение, но туманность будущего в столице тяготила. Как тягостно было ждать одному, когда же его смогут «счесть» воеводы согласно указу. Жену свою на дощанике он отправил еще летом с половиной своего имущества. Однако тут пришел государев указ о том, чтобы «животы» его «отписать на государя» безо всякой поноровки. На пути в Тобольск в конце июня прошлого года в Самаровском Яме тобольский казачий голова Гаврила Грозин с пятнадцатью казаками отобрал все пожитки, а тобольский подьячий Атарский обобрал жену до нитки уже в Тобольске… Обо всем этом поведал Бунакову бывший его денщик Семен Тарский, который теперь служил у Коковинского. С бумагами от воевод он был в Тобольске и своими глазами видел, как Атарский сдирал с жены телогрею и волосник. Сколько же ей пришлось претерпеть покуда добралась до Москвы!..

Надеясь на заступу бояр Пушкиных, Григория Гавриловича и Степана Гавриловича, он написал письмо двоюродным своим братьям:

«Государям моим братьям Федору Сидоровичу, Аникею Сидоровичу братишка ваш Илейка челом бьет.

Будитя, государи мои, здоровы на веки. А про меня изволитя, и я в печалех своих от варвара от князя Осипа Щербатого едва жив, пишет на меня измену. Да он же промыслом своим меня осадил, велено меня считать и за его годы.

Пожалутя, государи, просити милостивой заступы у боярина Григорья Гавриловича и Степана Гавриловича, что меня не выдали такому льву на снеденье, велели бы меня счесть с моего приезду, а не с князя Осипова. А челобитною я послал к вам, и вам бы пожаловать, вычесть с приказными людьми.

Пожалутя, светы мои, вымитя меня из дна адова, а я вам челом бью. А о Михаиле Ключареве я писал, что ево звали в приказ, и он сам не пошел и городом на нево бьют челом. А нынеча мне от него великая теснота и позор.

А я вам, государям своим, многа челом бью».

Но «счесть» так оказалось непросто. Воеводы Волынский и Коковинский запутались в бумагах и книгах, которые Патрикеевым велись плохо. Да и не только Патрикеевым. Захар Давыдов не оприходовал присланные в Томск две тысячи рублей. Хотя расходные бумаги на эти деньги были… Видя, что «счет» затягивается, Бунаков направил челобитную на имя государя, чтоб его выслали из Томска. В ней он даже, покривя душой, написал, что Волынский затягивает «счет», «дружа» Щербатому…

То ли эта челобитная помогла, то ли заступа бояр Пушкиных, но марта 20-го дня пришла грамота из Сибирского приказа, в которой боярин Алексей Никитович Трубецкой выговаривал воеводам: Илью-де можно было «счесть и в два месяца, не токмо в два года». Однако сделано послабление: за годы Щербатого считать не велено. А ежели долг казне мал, взыскать с Ильи и отправить из Томска. Ежели долг будет велик или «счесть» его невозможно все равно отправить Илью в Москву. Воеводы решили, что «счесть» невозможно, и отпустили Бунакова.

Досадно лишь оттого, что теперь и казнокрадство Щербатого уже не откроется…

Остатки имущества были загружены на дощаник, и наутро будет отплытие в Тобольск.

Вечером же по приглашению Федора Пущина Бунаков пришел к нему в дом. Сели за стол. Хозяин потчевал ухой, пирогом с рыбой, пирожками с яйцом и луком… К пиву работница, чернобровая красавица Татьяна Полтева, подала копченого муксуна. Бунаков невольно загляделся на нее. Хороша баба! Федор отбил ее, законную жену, у сына боярского Леонтия Полтева «насильством», как не раз писал Полтев Осипу Щербатому в челобитных, писал также, что Федор грозил ему смертью. Чем бы дело кончилось неведомо, но три года тому назад Полтев умер «скорой смертью» и Татьяна осталась у Пущина и работницей и, как всем ведомо, полюбовницей…

– Значит, уезжаешь, Илья Микитич! – с сожалением сказал Пущин, разливая по кружкам из ендовы пиво.

– С утра отчаливаю…

– От всего мира хочу благодарить тебя, Илья Микитович! Что был с городом вместе супротив лихоимца и изменника, что не испужался его угроз! Не зря враги наши тебя величают атаманом! Ты и впрямь был, для нас, как атаман!..

– Да ладно благодарить! Супротив Осипа идти у меня свои причины были… А ныне вот думаю, надо ли было во всё это встревать… Щербатый-то все одно нажился, а у меня последние животы поотбирали, да неведомо, что еще ждет в Москве…

– Как же было не встревать! Ты людям помог! Вон пашенным государеву десятину уменьшили против Щербатовым и Старковым установленную… А главное, вора Щербатого убрали! Новые воеводы, какие бы ни были, хуже него не будут! А государь милостив, он помазанник Божий!..

– Государь-то милостив, однако. – Бунаков перешел на шепот. – Молодёхонек, в рот боярам глядит… Что ему нашепчет Трубецкой, бог его ведает!..

– Твоя правда! Придется, видно, и мне в Сургут ехать: супротив государева указу не попрешь, хоть и после боярского приговора… Обидно, что мы тут служим, кровью и потом государю земли новые добываем, а кособрюхие в Москве токмо богатство свое прибавляют… – с досадой мотнул начинающими седеть кудрями Федор.

– Что верно, то верно!.. – согласился Илья.

Надвинулись сумерки, и Татьяна разгребла в загнетке угли, запалила от них маленькую лучинку, зажгла три свечи и поставила их в медном шандале на стол.

– Однако, как ни крути, а нам, русским, без государя не прожить… – продолжил Федор. – Без государя в царстве сразу смута и разор, будем бить друг друга на радость иноземцам, а бояре, как уже то бывало, призовут на царство какого-нибудь короля или хана…

– А коли государь слаб умом или здоровьем уродится? Тогда как? – вновь перешел на шепот Бунаков.

– Тогда на соборе надобно избрать нового! – сказал Пущин. – Нынешний, слава богу, здоров и рассудителен, с годами наберется мудрости… Без мудрости правителя царству – беда!..

О многом проговорили до полуночи. Захмелевшего Бунакова Пущин оставил ночевать у себя.

Утром на дощанике бывший воевода отправился в Тобольск. Тронуло душу, что около сотни казаков пришли проводить его. Но неласково обошлись с ним в столице Сибири. Остаток имущества, бывшего на дощанике отписали на государя, согласно его указу. Даже книги отобрали: три рукописных и две печатных. Илья просил оставить ему любимую книгу киевской печати «Цветник Сафрония патриарха Иеросалимского», но подьячий Василий Атарский злорадно усмехнулся и бросил небрежно: «По указу поноровку чинить не велено!»

Августа 21-го дня 7159 (1651) года бывший воевода Илья Никитович Бунаков был отправлен из Тобольска в Москву, куда он прибыл в начале декабря и сразу был отдан за пристава.