Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 43 страниц)

Глава 45

После Покрова ночи стали холоднее, и печь приходилось протапливать чаще. Уже давно были изрублены на дрова скамейки, стулья и полки, и теперь доканчивали стол. Василий Кропотов дорубил последнюю от него доску, наскреб из ларя остатки отрубей и, войдя в горницу, сказал:

– Все, братцы, последние две горсти замешиваю.

Архипов и Калашников, сидевшие на приступке печи, ничего не ответили, только Падуша отвернулся от окна и негромко проговорил:

– Видно, отвернулся господь от нас за грехи наши… Ни воды, ни муки… Не будет нам, по всему, указу, четвертый месяц сидим… И тут пропадать и там…

– Теперича здесь пропадать точно, а там, коли сами выйдем, милость царска будет, – сказал Калашников, поднялся, исчез головой в дыму и закашлялся. – За нами великой вины нет…

– А под отпорным письмом руку не прикладывал? – сказал Падуша.

– Та беда невелика… Кабы наследника указали, так и к присяге идти можно было…

– Какой седня день? – сносил Падуша Кропотова. – 16 октября… А какой день, не скажу, сбился…

– Да-а, – задумчиво протянул Падуша, – скоро, видать, Иртыш станет, уж шорох по нему, поди, идет… Ждать нам больше нечего, аль сразу себя решить, аль выходить надо… Каждый, верно, про себя уж давно решил, думать время было, говорите без утайки… Как скажете, так и будет…

– Чаю, выходить надо, но к присяге не идти, коли наследника не назовут, – сказал Кропотов.

– Ты, Константин Степаныч, че скажешь? – обратился Падуша к Архипову.

– Выходить буду… – грустно ответил Архипов.

– И я тоже, – поддержал его Калашников. Иван Немчинов, племянник полковника, ничего не сказал, только опустил голову.

– Коли так, помоги нам, Христос!.. Будем выходить… Василий, крикни им…

Полковник Батасов обрадовался, когда капитан Ступин сообщил ему о выходе последних отпорщиков из дома Падуши. Три дня тому в Тару с отрядом в пятьдесят человек прибыл вице-губернатор Александр Кузьмич Петрово-Соловово. Перед тем как отправиться зорить раскольничьи гнезда, он проверил дела по следствию и нашел, что полковник Батасов ведет их недостаточно ревностно. А когда тот отвечал, что он действовал по их указанию из Тобольска, по инструкции, Петрово-Соловово, выпучив бесцветные глаза, закричал, что-де инструкция есть инструкция, а командир есть начальник, и каждый начальник должен думать и действовать, коли надо, по своему усмотрению.

Полковник Батасов не знал о пришедшем из Сената указе ужесточить следствие и молча, с великой досадой, слушал, как вице-губернатор выговаривал ему за то, что он не достал Петра Байгачева живым, кричал, что ему плевать, что солдат, при котором зарезался главный бунтовщик, под арестом, ему нужен был живым Байгачев, а не солдат. Что дальше такого терпеть невозможно, чтобы пятеро бунтовщиков до сих пор не были взяты, и сидят в городе запершись, что надобно взять их немедля штурмом не позднее двух дней…

Досаднее всего было, что говорилось это все при судье Верещагине, сумевшем к вице-губернатору подластиться и просившего оказать честь: стоять в его доме. Петрово-Соловово хоть и не встал у него, но к словам Верещагина прислушивался, держал возле себя. Теперь судья стоял и поддакивал губернатору, мол, и он давно говорил, что надо всех похватать…

Потому и обрадовался Батасов, что не надо хоть штурмовать. Бог весть, чем кончился бы штурм, скорее, взрывом, как у Немчинова… Полковник Батасов немедля лично доложил о выходе бунтовщиков. Петрово-Соловово велел допросить вышедших с пристрастием в застенке в его присутствии.

Первым на допрос привели Ивана Падушу. С бледным изможденным лицом. Вице-губернатор в васильковом мундире сидел за столом и в нетерпении постукивал пальцами по столу. Батасов приступил к допросу.

– Отчего к присяге не пошел и идти намерен ли?

– Отчего к присяге не пошел, о том в отпорном письме было писано. К присяге пойду, коли имя наследника будет означено…

– На виску!.. – скомандовал вице-губернатор, и дюжий гренадер завернул Ивану Падуше руки за спину, вдел в хомут и потянул веревку вверх.

– Отчего к присяге не пошел? – подбежал вице-губернатор к арестанту и поставил сапог на веревку, связывавшую ноги Падуши. – Отвечай!

Лицо Падуши скривилось от боли, на лбу выступил пот.

– Оттого не пошел, что в Книге Кирилла Иерусалимского сказано, придет-де безымянный антихрист и восхитит государеву власть, и должно быть то в 7230 году…

– Государя антихристом называл ли?.. – нажал носком сапога вицегубернатор на веревку так, что хрустнули в плечах Падуши суставы.

– На государя говорил… только, что он не благочестив, бороды бреет…

– Называл ли кто другой?

– Что-де он сам антихрист, то говорили Василий Исецкий и Петр Байгачев…

– Кто при оном толковании был?

– При оном толковании были пятидесятник Иван Жаденов… сотник Яков Петрашевский да Иван Белобородов… посадский Василий Лозанов… сын боярский Иван Садовский… других не упомню…

– На толковищах у полковника Немчинова в доме умышление обороняться было ли?

– Обороняться не хотели…

– Коменданту Глебовскому дачу какую давали ли? О противности до подачи письма комендант ведал ли?

– О письме комендант не ведал… Дали пять рублей подьячему Андреянову, чтобы в письме нашем чего лишнего не написал, да сержанту Островскому дачу давали, чтобы узнать, о чем в указе писано, у казака Федора Лоскутова…

Вице-губернатор отошел от висящего на дыбе арестанта.

– Душевного отца имеешь ли и как крестишься? – спросил Батасов, заканчивая допрос.

– Душевный отец мой старец Сергий да, кроме того, поп Николаевской церкви Дмитрий Дмитриев… Крещусь двумя перстами.

– Ведал ли Дмитриев, что ты на исповедь к старцу Сергию ходишь? – спросил еще вице-губернатор, но Падуша в беспамятстве обвис на веревке.

Следующим на виске был Константин Архипов, который сказал, что, коли имя наследника помянуто не будет, к присяге не пойдет. После десятого удара, дабы смягчить расспросы, поведал, что в подполе у Падуши был не порох, а песок… На четырнадцатом ударе лишился памяти. И остальные: и Калашников, и Немчинов, и Кропотов – сказали, что, если имя наследника не помянут, к присяге не пойдут. Бывший заместо мастера заплечных дел гвардеец взмок, нанося им удары кнутом. Вице-губернатору казалось, что делает он это неумело, и вспоминался Яковлев. Особенно раздражал его Василий Кропотов. В сравнении с остальными был так крепок, что после двадцати ударов только кривил в презрительной усмешке рот, глядя на вицегубернатора. Тот не выдержал, выхватил у гвардейца кнут и, откидываясь всем корпусом, стал бить по обнаженной спине Василия. Остановился только на тридцать пятом ударе, увидев, что Кропотов обвис. Вытерев со лба пот, приказал Батасову:

– Всех отправить в Тобольск по первопутку, сам бы душу из них вытряхнул, да расколыциков надобно искать… Нашел ли проводника до пустыни Сергия?

– Покуда нет, – ответил Батасов, – говорят, не бывали, не знают тех мест…

– Знаю я человека, который был у Сергия с года два тому, да сейчас он за караулом, – вступил в разговор Верещагин.

– Кто такой? – спросил вице-губернатор. – По какому делу сидит?

– Аника Переплетчиков, в слове на коменданта Глебовского…

– Привести! – приказал вице-губернатор.

– Дорогу в пустынь к раскольнику Сергию знаешь? – спросил он, когда Анику привели.

– Бывал в тех местах с года два тому… Смилуйся, господин вицегубернатор, – повалился вдруг он на колени, звякнув цепью, – завсегда за благо государя и отечества радел, а ныне умираю гладом, и дети Христовым именем кормятся…

Из деревни Шериповой Анику привез сержант Данила Львов чуть не насильно, сказав ему, что берет свидетелем, что Байгачев зарезался сам.

– Ладно, ладно, – недовольно поморщился Петрово-Соловово. – Коли Сергия достанем, будет тебе облегчение…

Петрово-Соловово пошел после расспросов в дом Глебовского, где он остановился на постой. У высокого крыльца его ждали татарский князец Ахмед с двумя телохранителями и капитан Рублевский.

Увидев вице-губернатора, князец застыл в полупоклоне, приложив руку к фуди, а капитан Рублевский, вытянувшись, проговорил в ответ на вопросительный взгляд Петрово-Соловово:

– Господин вице-губернатор, служилые татары требуют задержанное жалованье за два месяца…

– Скажи, что комиссар скоро будет, получат жалованье… – Князя Александр, – приподнял голову князец Ахмед, – моя люди есть мало, мука купить нет, акща юк, деньга надо…

– Будут, будут деньги, сказал, комиссар из Тобольска едет, будут деньги! Получите у полковника Батасова… Капитан, объясни! – сердито сказал вице-губернатор и поднялся в дом.

Но не успел он и присесть, как услышал на лестнице шум. Вышел.

– Баба, ваше сиятельство, до вас рвется, – сказал денщик, – дело, говорит, важное…

– Пусти.

Войдя в горницу, Дашутка Кропотова остановилась в нерешительности.

– Чего надо, кто такая? – сурово спросил вице-губернатор.

– Кропотова я Дарья, Борисова дочь, смилуйся, господин губернатор, – упала Дашутка на колени.

– Встань, встань, я не губернатор, я вице-губернатор, – подошел к ней Петрово-Соловово. – Ишь, ты какая! – невольно проговорил он, плотоядно впиваясь в нее глазами. Дашутка потупилась под этим взглядом и сбивчиво сказала:

– Муж мой в доме Падуши сидел… Василий Кропотов… Отпустите его, нет за ним никакой вины… Смилуйтесь!

Петрово-Соловово надул бритье щеки, приподнял за подбородок указательным пальцем ее лицо и, пожирая глазами, пробормотал:

– Как же, ласточка, вина за ним великая, государя ослушался… Кропотов, Кропотов, – проговорил он и, вспомнив крепкого упрямого арестанта, надменно сказал: – Не в моей воле решать сие дело…

– Смилуйтесь, не виноват он, – всхлипнула Дашутка. Петрово-Соловово обошел петухом вокруг стоявшей на коленях Дашутки, тронув за локоть, велел подняться и проговорил:

– Слезами мужа не выкупить…

– У меня десять рублей есть, я принесу, – обрадовалась Дашутка.

– Нет, нет, – поморщился вице-губернатор, – мне деньги не надобны… Я с красавиц денег не беру…

Он положил холеную ладонь на шею Дашутке, стянул с плеча сарафан, полез под сорочку. Оцепенев от неожиданности, Дашутка стояла, не двигаясь, чувствуя холодную с выступившим потом вожделения ладонь. Ее вдруг передернуло от омерзения, показалось, что вся она покрывается слизью, холодной, лягушечьей… Она уперлась локтями в грудь Петрово-Соловово, но тот, распаленный, потянул ее к кровати. Тогда она впилась зубами в кисть его руки. Он громко взвизгнул, ударил ее другой рукой и крикнул денщика. Когда тот вбежал, в бешенстве заорал:

– Татарам ее, суку, татарам!..

– Матур кыз, матур… – прищелкивая языком, проговорил князец Ахмед, когда в его юрту привели Дашутку со связанными руками. Он кивком головы велел телохранителям выйти, подошел к Дашутке, сорвал одежду и кинул на бухарский ковер… Через час князец Ахмед отдал ее телохранителям.

После того как Анику взяли под арест, Варька хозяйничала в доме одна с младшим сыном Переплетчикова, Мишкой.

Однажды рано утром, выйдя за водой, услышала у ворот стон. Со страхом глянув в щелку, увидела полураздетую Дашутку. Цепляясь руками о заплот, она пыталась подняться, дрожа всем телом под порывистым ветром, но обессиленно опускалась на тронутую ледяной коркой грязь, чуть слышно бормоча:

– Федечку уб-били… Федечку…

Варька выскочила на улицу, огляделась, на улице никого не было. Подойдя ближе к Дашутке, охнула:

– Никак скинула!.. – Подхватив Дашутку под мышки, потащила ее в избу. Уложив на лавку возле затопленной печи, прикрыла полушубком и засуетилась, доставая горячую воду.

– Гсюподи, господи, что деется:!..

Дашутка приподнялась и выцветшим, блуждающим взором уставилась перед собой и зашептала:

– Василий… Федечку убили…

– Лежи, лежи, голубушка, вот попей-ка горяченькой воды с кровохлебкой, попей… Лежи, милая, лежи…

Дашутка сделала несколько глотков и притихла с раскрытыми глазами.

– Полежи, полежи, я сейчас за мамкой сбегаю, она тебя попользует, все образуется, – растерянно пробормотала Варька и побежала к матери.

Вернувшись через четверть часа, Дашутки на месте не нашла, лишь полушубок, которым она была укрыта, валялся на полу. Перепуганный Мишка, высунув лохматую голову из-за занавески на печи, протараторил, что она побродила, побродила по избе и ушла на двор.

Нежданно полуденный ветер принес хоть и короткое, но тепло. Выглянуло солнце, и Иртыш скоро почти очистился от «сала». Полковник Батасов, посоветовавшись с вице-губернатором, решил отправить вышедших с Падушей бунтовщиков водой. Закованных арестантов под охраной десяти солдат и капрала повели на пристань, где ждала большая лодка. Перед спуском к посаду произошла заминка. Из проулка перед солдатами, шедшими впереди, появилась вдруг полураздетая баба. Солдаты невольно остановились.

– Да-а-ша! – хлестанул дикий крик Василия Кропотова, и он, зазвенев цепями, повис на фузеях, преградивших ему путь.

Дашутка на миг встрепенулась, будто вспомнила что-то, оглядела сгрудившихся людей бессмысленным взглядом и побрела дальше, ступая босыми ногами по жидкой грязи.

– Спятила никак бабенка, – перекрестился пожилой солдат.

– Разговоры! – крикнул капрал, и арестантов повели дальше.

Лодка была шестивесельной. У бортов посадили колодников к веслам да по солдату. Только Василий Кропотов, будто окаменевший, сел на корме в окружении пятерых солдат. Сколько на него ни орали, сколько ни колотили, весла он не взял.

И все время, пока не скрылась из виду Тара, он сидел, уставившись в одну точку. Но за поворотом реки неожиданно метнулся к борту, перевалился через него, но упасть в воду не успел. Солдаты схватили его и привязали ноги к скамейке.

– Ишь, ровно кузнечик сиганул… – переговаривались меж собой солдаты. Но Василий Кропотов не слышал, он был так же недвижен и молчалив.

После полудня подул холодный ветер, пошел снег с дождем. И к вечеру идти по реке стало трудно: весла вязли в снежно-ледяном крошеве и лодка шла вниз, увлекаемая только течением. Когда на высоком берегу показалась деревня и капрал велел причаливать, все обрадовались. Лишь Василий Кропотов не выказал никаких чувств.

Колодников заперли в сенях одного из пяти домов. Приставили двух караульных. К ночи дали хлеба и каши. Василий Кропотов к еде не притронулся. Когда все улеглись спать, он приник к щели двери. За дверью горела свеча. Караульные подремывали. Кропотов снял с груди медный крест и стал осторожно вострить его конец о железный хомут на ногах.

– Ты че, Василий, бежать надумал?.. – спросил Падуша.

– Нет… Спи… – впервые за день разжал губы Василий, продолжая свое дело.

В середине ночи вершковый почти конец креста стал острым, как нож. Кропотов перекрестился и, отвернувшись от спящих товарищей, вонзил острие креста в горло слева и рванул поперек, рассекая хрящи.

Глава 46

Отряд под командой вице-губернатора в полусотню человек вышел из Тары ранним ноябрьским утром через полуденные ворота на Такмыцкую слободу. Петрово-Соловово велел пустить слух, что отряд идет в Омскую крепость. Но, проехав на полдень верст с пятнадцать, отряд круто повернул на запад.

Шли в седлах налегке. Амуниция солдат – по-зимнему Земля, уже схваченная морозами всерьез, гулко отзывалась под копытами коней. Снег, покрывший землю еще всего на вершок, летел из-под копыт круглыми ошметками.

Впереди отряда ехал сам вице-губернатор, рядом – поручик Маремьянов и Аника Переплетчиков с калмыком Дмитрием. Последнего Аника просил взять с собой, говоря, что он ему будет надобен.

Несмотря на то, что шли ходко и останавливались только по ночам, к Ояшенским вершинам, что на Ишим-реке, добрались только на третьи сутки.

Отряд спешился и стал ждать темноты. Аника пошел к пустыне и вернулся через несколько часов.

– Острогом весь скит обнесен, – доложил он вице-губернатору. – Народу много собралось, землянок понаставили… Я за ними с горки наблюдал… У ворот караульные стоят… Коли увидят солдат, запрутся, чаю, и успеют сжечься… Ночью надобно брать их…

Когда стемнело, отряд поднялся в стремена и двинулся к пустыне. В сотне шагов остановились, скрытые кустами. Аника с калмыком Дмитрием подошли к закрытым воротам и застучали. Караульный, глянув в оконце, спросил, кто такие.

– Иван Падуша я, – прохрипел Аника, – со мной человек полковника Немчинова покойного, калмык Дмитрий…

– Падуша? – удивился караульный и обратился к своему товарищу: – Говорит, будто Падуша. Не знал ты его?

– Не знал, надобно отца Сергия позвать, тот у него бывал…

– Отец Сергий сейчас служит…

– Смилуйтесь, братцы, замерзаем… Две ночи не спали…

Второй караульный подошел к воротам, глянул в оконце:

– Падуша, знаю, сидит в доме своем…

– Бежал я, бежал, вот калмык скажет.

– Бежала, бачка, бежала, – пробормотал Дмитрий.

– Ладно, заходите, коли так… Караульный отпер калитку, держа в руке берестяной факел. Приблизившись к нему, Аника ударил его ножом в живот. Выронив факел, караульный сел на снег.

Другой караульный выдернул из-за пояса топор и раскроил подбежавшему калмыку череп. Аника выхватил из-за пазухи пистолет, выстрелил в убегавшего караульного и пронзительно свистнул.

Подскакавшие солдаты помогли ему открыть ворота и побежали к моленной, откуда слышалось пение. Отец Сергий заканчивал вечерю, когда в моленную ворвались солдаты. Не давая пустынникам опомниться, сгрудили их штыками к стене. Маремьянов, дико взвизгнув, замахнулся шпагой и подбежал к отцу Сергию, солдаты заломили старцу руки за спину, оттащили от остальных пустынников.

– Богохульники, слуги антихристовы! Службу прервали! – вскричал отец Сергий. – Падет на вас кара господня!

– Отслужил ты, вор, свое! – закричал вошедший вице-губернатор. – Давно по тебе дыба плачет. Поручик, в железа его! Держать под особым караулом! Остальных держать тут досветла, никого не выпускать. Ишь, наготовили… – кивнул он на ворохи бересты и соломы вдоль стен. – В огне спрятаться захотели.

– Будет вам огонь, будет! – воскликнул старец Сергий.

– Не стращай, пуганые! – скривился в усмешке подошедший Аника.

– Ты, христопродавец, сыноубийца, еще раньше падлой валяться будешь! – так яростно вскричал отец Сергий, что Аника невольно спрятался за спину вице-губернатора.

Отца Сергия отвели в его келью, приставили шестерых солдат.

Утром пустынников стали готовить к дороге в Тару. Чтобы не разбежались, вязали ноги веревками и конскими путами так, чтобы можно было шагать. Крепким мужикам вязали к тому же руки. Солдаты сгоняли в табун лошадей раскольников, выводили из хлевов коров… Другие под командой поручика Маремьянова грузили скарб пустынников: холст, сукно, одежду, посуду, медные большие котлы… Из амбаров грузили в сани пшеницу, рожь, ячмень, муку…

Аника бродил, прихрамывая, среди этой суеты, мрачно поглядывал по сторонам, хмурый и злой. Всю ночь мучила мысль: отчего Сергий назвал его сыноубийцей. Может, и правда чего со Степкой стряслось… «Ну и черт с ним, не бегай!» – думал он уже в следующий миг, но досада и злость не проходили. Он зашел в моленную, где держались пойманные пустынники. Из окна, прорубленного в виде креста, падали косые столбы света, и он сразу заметил знакомый взгляд, тут же исчезнувший.

Аника побрел среди сидевших на полу арестантов и нашел того, кому принадлежал этот взгляд, – Федьку Немчинова. Поначалу обрадовался: за сына главного бунтовщика может милость быть…

– Пошел! – подтолкнул он Федьку к выходу. Солдат у двери остановил было их, но Аника, повысив голос, сказал:

– На расспрос к вице-губернатору…

Во дворе Аника завел Федьку за угол часовни и зашипел:

– Где Степка? Говори, змееныш! Ты его с пути истинного сбил!

– Не я!.. От тебя да от Варьки бежал…

– Цыц, возгривый, говори, где он?

– Убили его…

– Как убили? – схватил Аника Федьку за грудки и притянул к себе. – Кто убил, кто?

– Татары на заставе… Когда мы с городу уходили.

– Где?

– Недалече от Ложникова… Я его неглубоко закопал, только нож был…

Аника опустил голову. Хоть и сам был сын виноват, в груди саднило и жгло…

– Едем! Покажешь, где, покуда снегом не засыпало… Чай, не нехристь, не бродяга, схороню рядом с матерью… А после ступай, куда хочешь, живи… Да помни Анику – Шлеп-ногу!..

Аника привел двух оседланных коней, Федька вскочил в седло. Подъехали к воротам. Аника сказал караульным солдатам, что парень, который с ним, покажет дорогу в Конску пустынь, где расколыцики, коих тоже надо взять…

Ворота открыли, и они поскакали. Но версты через три, когда дорога сошла незаметно на нет, поехали шагом. Вдруг раздался выстрел, и ехавший впереди Федька услышал за спиной вскрик и, оглянувшись, увидел, как валится из седла Аника. Послышался шорох обледенелых веток, и из кустов вышел Михаило Енбаков и с ним незнакомый Федьке мужик с ружьем в руках.

– Ну, Федор, чуть тя не стрелил Егор… Ладно, я узнал… А этой собаке – собачья смерть! Егор, забирай лошадь – и айда…

Михаил Енбаков жил в двух верстах от пустыни Сергия в логу. Рассорился со старцем и построил себе землянку отдельно. Рассорился же из-за того, что старец не послушал его, не стал жечься сразу, не дожидаясь солдат. А вот теперь вышло, что прав был он, Енбаков. Да Христос ему ныне судья! В ночь, когда пришли солдаты, кое-кому удалось бежать, и в землянку Енбакова пришли три пустынника. Каждый день по два человека ходили они на дорогу, чтобы узнать, когда уйдут солдаты и вернуться в пустынь.

Но вернуться туда было не суждено. К вечеру того дня, когда они встретили Анику с Федькой, к западу от них над лесом поднялись черные клубы дыма. Уходя, вице-губернатор дал приказ разорить раскольничье гнездо.

Енбаков со спасшимися пустынниками решил идти за Ишим к старцу Софонию на Ир-реку.