Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 43 страниц)

Омск, 2008–2010,2015-2018 гг.

ОТПОР

Глава 1

Глинобитная печь недавно затоплена, и дым из устья валит густыми клубами под прокопченный бревенчатый потолок к волоковому окну, заполняя избу почти наполовину, опускается вниз и колышется тонкими слоями.

Хозяин, Аника Переплетчиков, сидит на лавке и чинит рыболовную сеть. Перебирает поплавки из бересты, встряхивая, расправляет часть сети и, повернувшись на свет к окну, с которого по случаю тепла и близкого лета сдернута промасленная холстина, то и дело сердито качает головой, обнаруживая рвань.

С полатей над дверью слышатся глухой кашель и всхлипы.

– Как родителю-то перечить? – склонил голову набок Переплетчиков, глянув, как гусь, наверх.

– Аникей пущай слезет… Малой же… Задохнется… – подала голос с топчана больная жена Аники, последние полгода почти не встававшая с постели.

– Цыть, гнилушка, кабы не ты, можа, и делов таковых не надобно было!..

Жена молча отвернула к стене худое, с впалыми глазницами лицо.

Затопив печь, Аника поленом загнал четырнадцатилетнего сына Степку на полати в дым. Потому загнал, что напрочь отказался Степка жениться. Понимать надо! В доме разор и нужда, работница-баба нужна позарез, иначе – гроб. Был когда-то Аника Переплетчиков конный казак, да в 15-м году прошел из Тобольска на Ямыш-озеро подполковник Иван Бухолц, и старший брат Василий ушел с ним, увел одну лошадь да и сгинул где-то в калмыцких степях. Не захотела орда золотым песком поделиться, а, сказывают, есть у них такие места, где песку того золотого, что речного. А через три года после того по весне задрал медведь последнюю лошадь.

И не жизнь стала у Аники, а мука. Без лошади и здоровому непросто, а с его ногой не разбежишься.

Хром был Аника от рождения. Перестаралась повитуха, тягая его на белый свет, и ходит он, ступая с приседом на всю подошву. За это и кличут его тарчане Шлёп-нога. Кличут, конечно, за глаза, потому как служит теперь Аника у самого земского судьи Лариона Верещагина. Доверие от него имеет немалое.

Кашель на полатях усилился, и из дыма высунулись сначала босые грязные подошвы, затем серые латаные портки.

– Я те спущусь! Я те спущусь! – откинул в сердцах Аника сеть, встал, исчезнув на миг головой в дыму и взволновав его, потом, чуть пригнувшись и сильно прихрамывая, шагнул к печи, схватил березовое полено и жогнул по порткам.

– Папаня, не надо! Согла-асный я…

Аника остановил занесенное над головой полено, кинул его на пол и ласково заговорил:

– Ну вот… Ну и ладно. Седня, можа, и справим… Щас к батюшке Афанасию схожу, сговорюсь… А Федор-то Лоскутов был согласный Варьку отдать…

Накинув засаленный кафтан, Аника торопливо вышел на улицу и заковылял к Пятницкой церкви.

Утро выдалось теплое, солнечное. По городьбе острога, посеревшего и растрескавшегося от дождей и солнца, расселись грачи, чистили клювы, по застрехам башен городской стены гоношились воробьи (старики сказывают, появились они в Сибири с русскими), пели высоко жаворонки в стороне от земляного города… Избенка Переплетчикова стояла рядом с западными городскими воротами. Улица здесь поворачивала вместе с дорогой к базарной площади, и в дождь и в распутицу была полна густой грязью. К середине мая дорога подсохла, и сейчас только глубокие колеи, набитые колесами телег, напоминали о недавней хляби.

Возле Николаевской церкви с тремя деревянными главами, увенчанными деревянными же крестами, Аника услыхал пение. В храме шла воскресная служба. «Верно, и отец Афанасий в Пятницкой обедню служит», – подумал Аника и решил поначалу сходить к казаку Федору Лоскутову, дочь которого, Варьку, и присмотрел он своему Степке. Варьке было двадцать три года, а женихов ей не находилось, потому как косила девка на левый глаз. Оттого и Степка упирался, оттого и Федор Лоскутов был не против, когда Апика намекал ему насчет того, чтобы породниться. К Лоскутову Аника пошел через базар, к которому все еще тянулись пустые и груженые подводы из Чекрушанской и Такмыцкой слобод, из Ложникова и Знаменскова погостов, внизу у посада на Аркарке стояли лодки, качались на воде выводками.

Базарная площадь шумела и пестрела многолюдством. Было заговенье Петрова поста, и особенно бойко шла торговля в мясных рядах. С чавканьем врубались полумесяцы топоров, разваливали парные алые туши. Рядом висели связки битой птицы: гусей, лебедей, уток… Здесь и зазывать не надо – товар на сей день самый ходовой, без ног бежит. А все равно не удержится продавец и крикнет:

 
Алеша – три гроша,
Шейка – копейка,
Алтын – голова,
По три денежки нога!
Глядите, не моргайте,
По дешевке покупайте.
 

Чем дальше по базару, тем больше гаму. Уговоры-разговоры.

– А вот то сукно покажи-ка мне, я на него погляжу, – просит чернобородый мужик крестьянин.

– Изволь, – отвечает тобольский купец, – этот товар. Мы и еще можем показать, у нас товару барка. Товар вишь – ягодка! Прямо малинка!

– Да уж и малинка. А цена как?

– Опять о цене! Цена у нас не как у других – всегда дешевая, тобольская…

Чешет мужик затылок: и подать платить скоро, а и нечем, и Абалацкой чудотворной иконе помолиться съездить хочется в новом зипуне, сколь годов уж собирались. Махнул рукой. Бог даст, хлеб уродится – деньги будут…

К Анике подлетел незнакомый бойкий парень:

– Смотри, смотри, что даем! Кафтан – из всех на базаре! Сшито, как сшито! Ни боринки, ни морщинки!

Кафтан и вправду хорош, да денег стоит. Аника, крякнув, идет дальше. Давно бы свой кафтан заменить пора. Уж и подклад, когда-то лазоревой китайки, весь нынче в дырах.

Тут Аника увидел сгрудившийся народ. Не похоже, чтоб здесь шел торг. Аника начал было проталкиваться. Невесть откуда вынырнувший пацан дернул его сзади за полу и закричал громко, дразнясь:

– Шлеп-нога, Шлеп-нога! Продал бороду куда? За полушку продал, потому и захромал!..

Борода же у Аники и за тридцать лет была реденькой, как у последнего калмыка. Сколько насмешек он из-за нее претерпел! И потому, когда в 705 году дошел до Тары указ брить бороды, он, Переплетчиков, признал государев указ с радостью. Бороду сбрил, хотя все казаки отказались. Может, потому с тех пор и не жаловали Анику, косились. Вот и сейчас, когда Аника подошел, плотнее сомкнулись – не пройти. Как ни вытягивал Аника шею, а не смог разглядеть, что там в середине делается. Мал ростом. Только голос услышал будто знакомый, уж не пустынник ли Михаило Енбаков?

Прислушался…

– …в Тобольску на гостином дворе сам слышал. Купец сказывал, что нонешний царь не печется о народе, а печется о немцах, потому что-де он и сам ихней породы, а не царского корня. Живал тот купец в Москве, и было их человек двенадцать, и сиживали они ночи над святыми книгами, а с ними говорил верховой священник и сказывал им, как-де воцарился государь и царь великий князь Алексей Михайлович и совокупился с царицей Натальей Кирилловной, и она-де, государыня, рождала царевен, и близь рождения он, государь, изволил ей, царице, говорить: «Ижели-де будет царевна, я-де тебя постригу». И она, государыня царица, призвав Артамона Сергеевича Матвеева, сказала ему ту тайну, что царь гневен. И когда родила царевну. Артамон Сергеевич учинил сокровенно: взял из немецкой слободы младенца и подменил вместо той царевны, а царевну отдал в немецкую слободу вместо того младенца. И поныне-де она в немецкой слободе жива…

– Говорю вам, не истинный государь наш, но антихрист. Сие в книге Кирилла Ерусалимского и Ефрема Сирина прямо указано, шлюся и на божественное писание. Ныне уж в мире антихрист есть, никто души свои не спасет, – так писано. Сына своего, царевича Алексея, убил за то, что он старой веры держался, нас всех пятнать будет меж пальцами, как солдат. Клейма уж заготовлены, – услышал новый голос Аника и узнал пустынника Дмитрия Вихарева. «Опять народ мутит окаянный. Видать, из скита пришел».

– А я вот слыхал, что государь наш истинный, в церковь ходит и на клиросе поет, бают, сам, – подал кто-то неуверенный голос.

– Га, дьявол он те и ангелом обернется! А щепотью молиться кто заставляет? Скоро и мясо в посты заставлять есть будут! – горячо воскликнул тот, кто рассказывал о подмене царя.

Храбер же, однако, Переплетчиков был только в мыслях. Слово и дело бъявить – не шутка! И положены за правый донос денежки. Да вдруг не сознаются расколыцики, так познаешь хомут на виске.

Доносчику – первый кнут! Да и разглядеть не дают, кто речи государю противные толкует. И дело не ждет, пора к Лоскутову бежать. Солнце над Аркаркой уж высоко стало.

У ворот дома Лоскутова встретил его жену и дочь.

– Доброго здравия, Никитишна! Ай, в храм принарядились?

– Здравствуй, Аникей Иванович! В церкву Николаевску к причастию хотим сходить.

– Хозяин-то дома?

– Нетути. На службе он. У таможни, верно, стоит. На ночь уходил. Дело ли какое?

– Эх, проходил мимо, знатье бы дак уж и поговорил… А дело, матушка, у меня, большое дело! Вот хочу вашу Варвару за Степку свово сватать!

Варвара вспыхнула и, кося, бросила:

– Больно надо! Сопли за ним подтирать!

Мать ударила ее по руке:

– Поговори! – И уклончиво Анике: – На таможне Федор-то, на таможне…

– Ладно. Никитишна, пойду я. А ты, Варвара, не взбрыкивай. Степка и щас жилист да ловок, а через годок-другой – мужик настоящий!

Федора Лоскутова, опоясанного саблей, встретил Аника неподалеку от Пятницкой церкви, когда тот подымался от часовни, что стояла у самой речки Аркарки. Рядом с ним шел военный с палашом на боку, в треуголке, в красном кафтане с линялыми галунами, обличавшем принадлежность его к Московскому полку, и в сапогах с засохшей на них грязью. Поздоровавшись, Аника отозвал Лоскутова в сторону.

– Что за служивый? По делу к нам аль как?

– Сержант Островский. По государеву делу к коменданту Глебовскому. Только на таможне пожитки его смотрели… На постой веду к себе…

– Какое дело?

– Не сказывал. Грит, не велено…

– Так, так… Слышь-ко, Федор, так че, обвенчаем Варвару-то со Степкой, а?

– Ну! Кто на нее позарится?

– Дак Степка-то малолеток, не повенчают, чай, да и Петровки завтра зачнутся. Ни свадьбы!..

– Кака те свадьба! В своем уме? С отцом Афанасием сговорюсь, вечером обвенчаем, выпьем за молодых без шума… А для других, быдто я ее в работницы взял, покуда жена в болезни… Ну, дак как?

– A-а, давай! Много за ней не жди, рубль серебром, боле не могу. Конь старой, менять пора!..

– Ладно, ладно, бог с ими, с деньгами! Побегу я, – заторопился Аника, увидев подходившего от базара Василия Исецкого.

Поп Пятницкой церкви Афанасий строг с прихожанами не бывал. Службы правит по старопечатному требнику. Никонианской щепотью креститься прихожанам не только не велит, но и сам двуперстно крестится. В совершении проскомидии на просфоре истинный осьмиконечный крест изображает, оной просфорой и мирян причащает. Однако же, протопопа соборной церкви Алексея опасаясь, на дискосе для отвода глаз и печатанную латинским крыжем о четырех концах просфору держит.

Литургия верных подходила к концу. Дьякон отдернул завесу, открыл Царские врата и возгласил::

– Со страхом божиим и верою приступите… Люди придвинулись к амвону, преклонились пред святыми дарами, напоминающими о воскресении Христовом, и стали читать молитву перед причащением:

– Верую, Господи, и исповедую, яко ты есть воистину Христос, Сын Бога живаго, пришедший в мир грешный спасти…

Аника стоял со всеми и шептал:

– …Вечеря Твоея, тайныя днесь. Сыне Божий, причастника мя приими: не бо врагом Твоим тайну повем, ни тя дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя. Господи, во царствии Твоем. Да не в суде или в осуждение будет мне причащение святых Твоих тайн, но во исцеление души и тела.

Молитва окончилась, и причастники, отдав земной поклон, подходят к отцу Афанасию, целуют край чаши и принимают со лжицы, которая дрожит в сухих руках отца Афанасия, Святые Дары. Отец Афанасий устал. Потертая, потускневшая риза висит на нем мешком. Едва слышно, скороговоркой, он повторяет: «Причащаются раб Божий честныя и святыя крови Господа Bora и Спаса нашего Исуса Христа во оставление грехов и в жизнь вечную…»

Отец Афанасий стоял у ризницы справа от алтаря и снимал облачение. Отдав дьякону закапанные воском поручи и епитрахиль, он вопросительно посмотрел на Анику.

– Дело, батюшка, до тебя имею, поговорить бы… – замялся Аника. – Наедине…

Дьякон недовольно покосился на Анику и вышел.

– Степана, сына свово, хочу с Варварой Лоскутовой повенчать…

Отец Афанасий удивленно вскинул брови.

– Греха брать не стану. Малолеток не венчаю, тем паче Петров пост с завтрева…

– Знаю, отец, знаю, да ведь невмочь: дом валится – жена хворая лежит… Сноха бы самый раз…

– Без родительского благословения и без венечной памяти не стану!

– Благословение есть, а без венечной, чай, не впервой, – вкрадчиво зашептал Аника.

– Не стану венчать, грех… – начал было отец Афанасий, но Аника неожиданно прервал его громким криком:

– Станешь! Станешь! Не то слово и дело объявлю, мне терять нечего! Пусть порасспросят на виске, отчего ты, батюшка, паству двоеперстно молиться учишь! Отчего за благодетеля отца Отечества государя Петра Алексеевича на великой ектенье не молишь? Кнута захотел?!

Аника преобразился. Это уже был не Шлеп-нога, а орел! Глаза сверкают, лицо свирепое… Закон на его стороне!

– Не богохульствуй в храме, – устало промолвил отец Афанасий, разом поникший, – подождал бы до осени…

– Жизнь нудит. Сегодня и повенчаешь! После всенощной придем… Да чтоб тихо! Шум нам ни к чему.

Глава 2

Мужик убегал вдоль прясла, то и дело в страхе оглядываясь. Он не добежал до желанных кустов несколько шагов. Иван Немчинов достал его. Осаженный конь взвился на дыбы и в развороте завис над мужиком, раскрывшим в беззвучном крике черный рот. Он пытался защититься, выставив над головой дубинку на вытянутых руках. Немчинов ударил с оттягом со всего плеча, рассек дубинку, будто соломинку, и развалил концом сабли мужицкое тело наискось от плеча до груди. Объехал несколько раз вокруг упавшего, придерживая коня. А кругом стояли крик, вопли, конский топ, выстрелы… Казаки его сотни брали на пики непокорных бунтовщиков, сгоняли в кучу сдававшихся. Горело несколько изб. На ближней к Немчинову соломенная посеревшая крыша еще не полыхала, но густо дымилась в середине вперемежку с желто-зелеными струями. Но вот пламя громадными лепестками вырвалось из-под застрехи, обнимая кровлю, которая вмиг вспыхнула, взметнула в небо красные россыпи соломенных червяков. От огненного шатра палило жаром.

Вдруг Немчинов заметил, что зарубленный им мужик встал. Левой рукой он прижимал разъятое плечо со взбухшим от крови зипуном и, не мигая и не закрывая оскаленного рта, уставился на убийцу. Немчинов хочет рубануть еще раз, но неведомая сила сковала руку с опущенной саблей. Душу охватил страх, от которого бросило в жар. А мужик, покачивая черной, слипшейся от крови бородой, поманил его за собой. Пятясь, он приближался к горящей избе. Немчинова будто потянуло. Он спрыгнул с коня и медленно пошел за мужиком. А тот стоял уже в дверном проеме полыхающей избы и снова поманил Немчинова кивком. От близкого бушующего огня нестерпимо жгло, и Немчинов приостановился, но вдруг услышал тихий голос:

– Войди, войди, Иван Гаврилыч, очистись от греха…

Задыхаясь, Немчинов приблизился. Рухнула кровля, полыхнуло в лицо огнем, мужик на мгновенье исчез, но тут же вдруг из пламени вытянулись его руки, схватили Немчинова за плечи и потянули внутрь. Немчинов закричал и проснулся. Жена Катерина трясла его за плечи.

– Иван Гаврилыч, Иван…Ты чего?

Иван Немчинов откинул край заячьего одеяла и сел, тяжело дыша.

– Опять, Катерина, он снился.

– Осподи, наказание! Помолись, отец, помолись…

Немчинов перекрестился на тябло, где среди прочих стояла особо почитаемая им икона темноликого Спаса старого верного письма, данная ему пустынником отцом Сергием, и зашептал:

– Господи, да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом Твоим накажеши мене; яко стрелы Твоя унзоша во мне…

Он шептал слова молитвы, но думы его невольно возвращались к тому мужику. Немало ведь за свои полвека порешил он жизней, особливо нехристей, а этот мужичишко всю душу истерзал, а минуло ведь, слава богу, восемь годков, а от крови сей душу его господь очистить не желает.

– …Яко на тя, Господи, уловах, ты услышиши, Господи Боже мой. Яко рех: да не когда порадуются ми врази мои, и внегда подвижатися ногам моим…

Восемь лет назад, в 1714 году, разудалый сотник Иван Гаврилов, сын Немчинов, гроза степняков, послан был из Тары для усмирения бунтовщиков-крестьян Ишимских слобод и деревень в помощь отряду полковника Парфеньева. Мужички воспротивились указу и отказались сдавать подать на провиант для пленных шведов. Казаки в сотне Немчинова были бравые, пролетели служивые вихрем по Коркиной слободе да деревням Сладкой и Поганой, похватали заводчиков, передали для следствия полковнику Парфеньеву. За усмирение того бунта отметили Ивана Немчинова – стал он вскоре главой казачьего полка Тарского. Все бы ничего, да стал по ночам мужичок, убитый им, наведываться. Поначалу думалось, пройдет со временем. Но годы шли. а мужичок все так же манил его к себе в снах.

И только два последних года, после исповеди и отпущения грехов отцом Сергием в скиту, мужик тревожить перестал. А ныне опять объявился. Оттого муторно на душе у полковника Немчинова, оттого так истово кладет он русую с сединой бороду на половицы. И мужичонко-то был лядащий, а поди же ты… А может, и не он вовсе мучит, а баба его с оравой… Трое за сарафан держались, а четвертого совала с криком страшным к лицу его: «Убивец, корми их, на, корми!..» А детва, словно галчата, ручонки тянут к матери. Повернулось что-то в душе сотника Немчинова, кинул кошель с деньгами и ускакал. Успокаивал себя, что мужичонка сам виноват, разозлил его. Едва живота родного брата Стефана не лишил – свалил колотушкой. Иван и осерчал, думал, убил брата. А тот оклемался тогда, чтобы сгинуть через три года по пути в Омскую крепость где-то за Такмыцкой слободой.

– …Не остави мене. Господи, Боже мой, не отступи от мене; вонми в помощь мою. Господи, спасения моего. Кончив молитву, Иван Гаврилыч окликнул денщика, велел принести квасу и подать одежду.

Разбудил пятнадцатилетнего сына Федьку и сказал, чтобы он собирался в церковь. Федька недовольно было поморщился, но, увидев суровый взгляд отца, стал одеваться. Иван Гаврнлыч подошел к окну с прозрачной новой слюдой в колодине (старую, потемневшую и потрескавшуюся за зиму неделю как заменили) и, увидев, что работный человек калмык Дмитрий чистит его жеребца, вышел на высокое резное крыльцо.

Двор у полковника Немчинова знатен. Разве только у коменданта Глебовского да земского судьи Верещагина такие же хоромы. Из вековой лиственницы крестовик на подклети, большой двор заплотом обнесен, тут и амбар, и конюшня, и хлев, чуть поодаль баня. В подклети подполье, где кадушки с капустой да рыбой и прочий харч.

– Как конь? – спросил Иван Гаврилыч Дмитрия. – Карасо, на пашня мошно ехать… – мелко закивал тот.

Калмыка Дмитрия взяли казаки в стычке на Карасуке-озере. После того как Омскую крепость поставили, меньше стало хлопот у тарских служилых казаков, но случалось, что малые орды достигали Такмыцкой слободы, под Тару же давно ходить не смели. Дмитрия Немчинов взял себе в работники.

Степняк оказался смирным, работящим, домой его не тянуло, был он на белом свете один. Семью, как рассказывал, унесла моровая язва.

– Дай овса, после обедни поеду новину гляну…

Казенного хлеба служилым казакам не хватает, потому все казаки и дети казачьи сами себе хлеб добывают. Немчинов нанял гулящего человека Микиту Мартынова поднять еланку и собрался съездить посмотреть его работу, уж должен управиться. На Николин день дождь был славный, урожай быть обещает.

Скоро на крыльцо вышла жена Катерина с сыном, одетые по-праздничному, и семья Немчиновых направилась на молебен.

Возвращаясь из церкви, увидели спешащего им навстречу отставного пешего казака Василия Исецкого. Тот отозвал Немчинова в сторонку.

– Иван Гаврилыч, верно ведь Михайло-то Енбаков про указ сказывал. Щас Федора Лоскутова видал, он шепнул, что-де указ к нам пришел. Он стоял на таможне, проверял пожитки у сержанта Островского, видел указ, что оный сержант намерен завтра передать коменданту Глебовскому. Лоскутов сержанта того на постой к себе взял.

Немчинов озабоченно поводил костяшками пальцев по усам и сказал:

– К вечеру надобно узнать, доподлинно ли сей указ о престолонаследстве. Ступай к Лоскутову, скажи о том, как хотите, указ прочитайте!.. Ежели что, денег не жалейте. Как узнаешь, сразу ко мне беги.

Исецкий кивнул и быстро зашагал прочь.

Неделю назад пришел в Тару пустынник Михаиле Енбаков. Сказывал, пришел-де он из скита отца Сергия, веригами железными на голом теле тряс и кричал на базаре, что последнее время грядет: пришел-де в Тобольск указ о престолонаследстве и имя-де о наследнике не означено. О том-де он подлинно ведает, ибо немалое число народу скрылось от присяги в пустынях отца Сергия да новокрещна Ивана Смирнова.

Третьего дня, мая 17-го числа, призвал полковник Немчинов Михаилу Енбакова в свой дом, где собрались начальные люди казачьи, сотники да пятидесятники, да казаки Иван Падуша, Петр Байгачев, Василий Исецкий, и спросил, усадив Енбакова за стол, что ему известно.

– Как на духу говорю вам: антихристов указ! Дмитрий Золотов пришел к нам в пустынь из Тобольска, сам он слыхал, как у собора с барабанным боем апреля 2-го дня сей указ был объявлен. Зовется-де он «Устав о црестолонаследстве», имя же наследника в нем не означено – доподлинно так! – чинно хлебая щи, поданные калмыком Дмитрием, говорил Енбаков. Был он худ, вериги болтались на нем свободно и изъязвили тело до красного мяса. Язвы те Михаиле казакам казал и говорил, что он не токмо собственное спасение обретает, но и часть христовой муки на себя берет.

Был Михаиле Енбаков когда-то конный казак, но прошла моровая язва, всех трех коней унесла. Детей ему бог не дал, и когда три года тому умерла у него жена, ушел он в скит к отцу Сергию, в пустынь спасаться, а через год и вериги на себя наложил.

Полковник Немчинов благоволил к нему за совет и исцеление сына Федьки. Почти десять лет сильно заикался сын, так сильно, что, пока слово выдавит, сам весь измучается и другого измучает.

Больно глядеть было, как он раскрытым ртом ловит недающееся слово. А причиной тому был большой пожар, случившийся в Таре в августе 709 года, когда погорело более 600 дворов. Федьке в ту пору третий год пошел, только-только говорить начинал, а тут такое. Едва успел Иван Гаврилыч вынести его из дома, который захлестнул огненный вал, кативший от воеводского двора… Почти месяц тлели потом остатки крепостных стен. Зашелся Федька в крике, когда бежал Иван Гаврилыч мимо полыхавшего гостиного двора. И вот десять лет маялся. Любил он сына, душа болела, а помочь ничем не мог. Оттого, может, и баловал его, прощал шалости, за которые от другого отца не поздоровилось бы.

И вот присоветовал ему Енбаков ввезти сына к отцу Сергию. Полгода прожил сын у старца, или от святых молитв его, или от трав, которыми пользовал, но случилось чудо: парень стал, как ручей, журчать. Да к тому ж грамоте за то время выучился. Сам-то Иван Гаврилыч грамоты не знает – некогда было. А сыну сгодится. Иван Гаврилыч за сыном поехал сам, был у отца Сергия на исповеди. Про мужичка рассказал, что по ночам являлся, и ему старец помог. С тех пор за отца родного его почитает, уважая ум и премудрость старца божественную.

Потому, когда Енбаков рассказал о новости, он спросил:

– Что старец Сергий по сему делу думает?

– Старец говорит, ежели тот указ в Тару придет, к присяге идти не надлежит и крест за безымянного не целовать. И еще сказывал, что грядет последнее время, о чем в Святом Писании пророчество есть…

– Верно, верно! – вскочил Петр Байгачев. – Безымянный именуется антихристом. Грех – присягать антихристу! Воистину, последнее время идет! В книге Правой веры о том писано. Скажи, Василий, – обратился он к Исецкому.

– Так, так, – подтвердил Исецкий. – В первом на десят знамении написано о том. Будет же антихрист царем токмо полчетверта лета. Дастся в его руку и два времени, и времени и полвремени. Время есть год один – возрастет пришествие его, а два времени другие – лета злобы его, и тако времени три лета, а полвремени есть шесть месяц…

– Воистину, время злобы антихриста от шведки с зубами рожденного терпим, – подхватил Иван Падуша, – уж в перепись кажную душу внес, податью обложил подушно, на тех, кто истинной старой веры держится, вдвойне, бороды бреет, срам един…

– Ну, бороды-то он еще в 705 году с нас снять хотел, да не вышло, – подал голос рыжебородый дворянин Яков Чередов, – только Шлеп-нога и сбрил… Отступились от нас тогда, и сейчас, коли всем миром отказать, не посмеют утеснить!

– Сравнил, – с сомнением покачал головой сотник Борис Седельников, – борода аль присяга! Как притянут ко второму пункту, то как?

– А мы без рук, что ли? – вскипел Иван Падуша.

– Тише, казаки, тише, – успокоил их Немчинов. – Василий, где писано о том, что безымянный – антихрист есть?

– В книге Кирилла Иерусалимского прямо писано, что будет от Сотворения мира в 7230 год антихрист не от царя, не от царского колена и восхитит царскую и святительскую власть…

– Истинно, истинно, – заволновался Петр Байгачев, – и царску и святительску власть восхитил, богомерзкий Синод поставил, патриарха, Христовой властью облаченного, низверг. Собачье отродье, сатана, но не государь ныне!..

Далеко за полночь горели тогда свечи в доме полковника Немчинова. Шумели, спорили и разошлись в тревоге.

Да и сам Немчинов в ту ночь ворочался до светла. Не давали спать тяжелые мысли. Что-то нынче узнает Василий Исецкий?