Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 43 страниц)

Глава 20

В караульной избе у задних острожных ворот весело потрескивают дрова в глинобитной печи, дым поднимается под бревенчатую крышу, копится чуткими клубами и, опустившись до волокового окна, выходит наружу. За небольшим столиком сидят четверо караульных казаков.

Отворилась дверь, и переступив высокий порожек, в избу ввалился в облаке белого пара пятидесятник пеших казаков Матвей Ненашев. Он скинул с рук шубенки, снял овчинный тулуп и сунул ладони к поду печи ближе к огню.

– Ух, заворачивает морозко, а ведь токмо первые дни декабря! Иван, – обратился он к Петлину, – смени у ворот Ляпу!

Петлин снял с деревянного крюка шубу и, одеваясь, спросил:

– Что-то вестей о Федоре Пущине нет! Пора бы ему уж вернуться!

– Пора бы… – согласился Ненашев. – Илья Никитович, чтоб вести от него скорее перенять, послал в Нарым Ивашку Лаврентьева.

– Знать бы, как государь рассудит…

– А коли не привезет Федор доброго государева указу, снимемся мы, служилые люди, сотни две или того больше, перебьем Сабанского с советниками Осиповыми, да и других, кто к нам не пристал, пойдем по весне вверх по Оби или на Бию и Катунь и заведем там свой Дон!.. Илью Микитовича с собой возьмем… – сказал Ненашев.

– Поди, дело до того не дойдет! Государь справедливо рассудит… – сказал Петлин и показал глазами на Якова Кускова, мол, зря при нем такие речи говоришь…

И не зря опасался.

В 4-й день декабря освобожденный из тюрьмы старый сиделец Степан Солдат объявил великое государево дело и слово на Илью Бунакова и Матвея Ненашева в том, что они хотят по весне на Оби Дон завести…

В этот же день «на посаде в остроге кричал и сказывал пеший казак Гришка Жданин те же речи».

Узнав об извете на себя, Илья Бунаков задумался. Мирской приговор был не принимать изветы по государеву делу от арестантов, а Солдат и Жданин люди вольные. Потому надумал в одиночку решение не принимать.

На другой день вызвал в съезжую избу таможенного голову Федора Митрофанова, детей боярских Юрия Едловского, Василия Ергольского, попа Благовещенской церкви Бориса, казаков Остафия Ляпу, Тихона Хромого, Ивана Петлина… Привели арестованных Солдата и Жданина. Первого допросили Солдата.

– Объявлял ли ты великое государево дело и слово на воеводу Илью Бунакова и пятидесятника Матвея Ненашева? – начал допрос Федор Митрофанов.

– Объявлял…

– О чем твой извет?

– О том, что они хотят по весне вверх по Оби уйти и завести свой Дон!..

– Ты сам о том от них слышал ли?

– Сам от них не слышал, но о том говорит весь город!

– Коли сам не слышал, твой извет ложный! Признаешь, что извет твой ложный?

– Не признаю! О том весь город говорит!..

– Ты, гнида тюремная, мы тя щас за язык твой поганый подвесим! – подскочил к нему Тихон Хромой. – Кто тебя научил на воеводу клепать, говори!..

Солдат в испуге отшатнулся от него и пробормотал сквозь зубы:

– Признаю, что извещал ложно!..

– По какой причине извещал ложно? – продолжил допрос Митрофанов.

– О том просил Петр Сабанский с товарыщи, когда я был в тюрьме… Советовал им князь Щербатый…

– Пиши повинную челобитную в ложном извете.

– Грамоте не обучен…

– Напиши за него, – сказал Митрофанов подьячему Давыдову.

Когда Давыдов написал от имени Степана повинную челобитную, поп Борис «в салдатово место руку приложил».

Григорий Жданин на допросе признался, что князь Осип напоил его вином и «велел на него, Илью, завесть государево дело».

За ложный извет Степан Солдат и Григорий Жданин были биты кнутом на козле перед съезжей избой.

Глава 21

В канун Рождества к Илье Бунакову пришел поп Благовещенской церкви Борис и с порога заявил:

– Илья Микитович, видел мы с дьяконом Ивашкой Кирьяновым вчера ночью, как Васька Ергольский с винокуром несли бочонок вина из поварни не в казенный погреб, а к себе во двор. Смотри, тебе ответ держать, коли вина на праздничную раздачу всем людям в Рождество не хватит!..

– Ты что, меня пугать пришел! Всем вина у Моклокова хватит! Тебе и детям боярским по семь чарок, казакам и оброчным – по две-три чарки…

Тридцать ведер вина, присылаемого из Тобольска, вместе с хлебным припасом, не хватало. Издавна гнали вино в казенный погреб до ста пятидесяти ведер из хлеба томской пашни. Но после раздачи вина на Богоявленье и Происхожденьев день, аманатам и телеутским посланцам, Бунаков, опасаясь, что вина однажды не хватит, поставил сына боярского Василия Ергольского гнать вино в дополнение… Бунаков и сам угощал в его поварне нужных людей…

Борис как с цепи сорвался:

– Покрываешь воров!.. Гляди, скоро выйдет государев указ: Оську Ляпу, Ергольского и других твоих советников будут жечь каленым железом!.. Остерегись!..

– Пошел прочь! – разозлился Бунаков и вытолкал попа за дверь.

Как и говорил Бунаков, в Рождество вина воеводского хватило из казенного погреба всем.

Однако все чаще одолевали думы воеводу о царском указе по их томским делам. В нетерпении послал даже Ивана Лаврентьева в Нарым, чтоб он встретил там Пущина и доставил бы скорою ездой вести в Томск.

И вот через три дня после Рождества, в 28-й день декабря, Иван нежданно заявился в полдень к нему в дом. Снял шапку, перекрестился, убрал ладонью иней с усов и бороды, поздоровался.

– Уже от Федора Пущина вести принес? – спросил Бунаков.

– Вести, Илья Микитович, принес, однако не от Федора, а такие

вести, что их поначалу надобно тебе узнать! – возбужденно сказал Иван. – Пять дён на лыжах поспешал из-за тех вестей!.. Это не толки с ёлки!

– Говори же, не тяни!..

– Вести те узнал от сургуцких казаков, которые из Москвы вернулись… Те казаки рассказали мне и нарымским многим казакам, что в Москве чернь и стрельцы, бояр и окольничьих, и думного дьяка Назария Чистого побили до смерти и дома их пограбили!..

Илья удивленно вскинул брови:

– Да точно ли такое было?

– Божатся, что своими глазами видели, как народ Левонтия Плещеева, дядю нашего Гришки Подреза, растерзал, как отрубили голову Петру Траханиотову по велению государя…

– По велению государя?

– Точно так! Многие тысячи людей пришли в Кремль, жалуясь на насильства и поборы больших бояр, хотели убить и Бориса Морозова, но государь самолично уговорил не убивать Морозова и сослал его в Кириллов монастырь на Белоозеро… По велению Морозова его холопы зажгли город, пол-Москвы выгорело…

Илья Бунаков взволнованно заходил по горнице и сказал:

– Иван, зови казаков!

– Илья Микитович, с ног валюсь, устал шибко с дороги. Пойду домой, по пути позову кого-нито!

– Ладно, ступай! Завтра на круге вести свои расскажешь! Я денщиков пошлю за казаками.

Первыми во двор к воеводе пришли Тихон Хромой, Остафий Ляпа, Василий Ергольский, Иван Чернояр и Карп Сухорук.

Илья Бунаков поведал им о московских делах и велел назавтра собрать круг.

В этот же день лаврентьевские вести из Нарыма разлетелись по всему городу.

Дошла весть и до Осипа Щербатого. Выйдя от Бунакова, Карп Сухорук направился на базар, где поведал бывшим там казакам новости от Лаврентьева, а холопу Щербатого, Матюшке Петрову, сказал:

– Передай хозяину, чтоб гроб приготовил и молился!

На следующий день Иван Лаврентьев рассказывал о московском бунте на круге у Благовещенской церкви. Казаки слушали в полной тишине, а когда он кончил говорить, разволновались.

– Молодцы, москвичи! – крикнул Иван Чернояр. – Ко времени Федор Пущин в Москву пришел, и по нашему делу государь рассудит по справедливости!

– В Москве больших бояр побили, а мы отчего не убьем изменника Оську Щербатого и Петра Сабанского с товарыщи?! – взбежав на паперть, возгласил Остафий Ляпа.

Раздались голоса одобрения:

– Верно! Верно! Прибить их!

– Покидать в прорубь!

Илья Бунаков, стоявший рядом с Иваном Лаврентьевым, поднял руку и прокричал в разноголосье толпы:

– Казаки! Убить князя Осипа недолго, но коли к государю челобитчиков послали, давайте дождемся, как Федор Пущин привезет государев указ. Может, государь сам накажет князя за измену!..

– Верно говорит Илья Микитович, дождемся государева указу! – поддержал Бунакова Василий Ергольский. – В Москве государь сам казнил изменников Траханиотова и Плещеева!..

Казаки недовольно погудели, но согласились.

Вечером Чернояр и Ляпа заступили с десятью казаками в караул у дома дьяка Ключарева.

– Илья Микитович не велел трогать Оську Щербатого, а про дьяка не говорил! Надо его прибить!

Он застучал в ворота. Человек Ключарева сказал, что хозяин не велел никому не отпирать.

– Ах, так! Пошли со мной, Иван, проучим вражину! – сказал Ляпа Чернояру и направился к соседнему дому, Федора Пущина.

Они поднялись на высокое крыльцо, с которого был виден двор дьяка. Ляпа прицелился и выстрелил из пищали по окну. Пуля пробила один из ромбиков слюды в металлической решетке окна и впилась в ножку стола, за которым сидел дьяк Ключарев. Он побледнел, отбежал в угол к иконам и стал молиться.

Ляпа и Чернояр выстрелили еще несколько раз и, посмеиваясь, направились к воротам дьякова двора.

Осип Щербатый немедля заготовил отписку государю о «воровских страдничьих» словах Ивашки Лаврентьева: «И от тово была, государь, большая шатость, в Томском учинилась, а воры – Ивашко Чернояр, Микитка Барабанщик, Стенька Бурундук, Васька Ширяев, Микитка Бурнашев с товарыщи, обрадовався таким ево воровским Ивашковым вестям, почали в своих воровских кругах бунтовать болши прежнева…»

Глава 22

В среду, в 10-й день января, в съезжую избу вбежали два ясашных татарина. От них пахнуло резким конским потом. Сразу стало ясно, что прискакали верхом и коней не жалели.

– Кто такие? Что надобно? – спросил Бунаков.

– Я Итейко Чингизов, он Табунко, ехали из Шегарской волости… Беда пришел к нам, воевода!.. – ответил Итейко. – Я плохо русский знаю, Табунко не знает…

– Что за беда у вас приключилась?

– Чёрный калмык нападал!.. Два дня мы дрались, но их много был!.. Взял калмык юрты наши… Восемь наших воинов убил, сорок человек ясырь взял и угонял…

– Кто начальным был у них, ведаете?

– Сакыл Кулин был…

– Сколько калмыков с ним пришло?

– Число не знаю… Меньше сотни был…

– Митька! – крикнул Бунаков денщику Мешкову. – Немедля беги и бей в сполошный колокол! Собирай всех!

Заслышав гул набата, со всех сторон к съезжей заспешили и служилые, кто на конях, кто пешком, и посадские, и бывшие в Томске ясачные…

– Черные калмыки напали на Шегарскую волость! Взяли сорок человек в полон и уводят!.. Взяли собранный для государя ясак!.. Государь повелел нам в обиду ясашных не давать! Посему надлежит с утра немедля отправиться в погоню и отбить у калмыков ясырь, их всего менее сотни… Начальным в погоню пойдет сын боярский Степан Неверов.

Утром вооруженный отряд Степана Неверова вышел из города. Перекличка показала, что под его началом было двести семь казаков и шестьдесят девять Чацких и томских мурз и служилых татар. Большинство ехало на конях верхом, лишь часть пеших казаков в санях с провиантом.

Поначалу двигались по дороге на Кузнецк вдоль Томи. Местами дорогу переметало так, что ее можно было определить лишь по вешкам. На второй день пути им встретились казак Емельян Вершинин, посланный Бунаковым еще в начале января в полуденные волости для проведывания вестей и ясачный Шигимовой волости Тангайко. Емельян побывал в разоренной калмыками волости и сказал, что калмыки с добычей в днях четырех пути и догнать их до Оби невозможно, а вот до Теренинской и Барабинской волостей, в которые входить государевым указом запрещено, хоть и трудно, но возможно. Вершинин пошел с Неверовым и показал, где калмыки перешли Томь. Тангайко же двинулся далее в Томск.

После дня погони по следам калмыков на полпути до Оби наткнулись на часть брошенной награбленной добычи: медвежьи и лосиные шкуры, одежду, посуду, копья… Ночью разыгралась снежная буря, все следы замело. А когда метель стихла, под утро ударил лютый мороз. Дальше двинулись медленнее. Лошади местами проваливались в снег по брюхо. К вечеру добрались до Оби.

К Неверову подъехали казаки Тихон Хромой, Никита Барабанщик, Данило Аркашов, Сенька Белоусов и Кузьма Мухоплев.

– Степан, не догнать калмыков! – сказал Тихон. – Перемерзнем все, вертаться надо!

– Пойдем до Барабинской волости, глядишь, догоним! – ответил Неверов.

– Емельян сказал же: на четыре дня отстаем! Не догоним!

Вступил в разговор Емельян Вершинин:

– Калмыки полон, по следам видно, пешим ходом ведут! Можно и догнать!

– Надо пробовать, не то ясашные иных волостей от нас перекинутся к калмыкам либо к киргизцам! – настаивал Неверов.

Их окружили плотно казаки.

– Братцы! – крикнул Кузьма. – Степан велит идти за Обь в степь на верную погибель!

– Переморить нас хочет по изменничьему приказу князя Осипа и по совету Петра Сабанского! – добавил зло Тихон. – Уже поморозились все!

– Не пойдем за Обь! – крикнул Сенька Белоусов. – Изменника в воду!

– Казаки! – поднял саблю над головой Неверов. – Не я вас послал полон выручать, а ваш излюбленный воевода Илья Бунаков! Кто не хочет идти, вставайте слева от меня!

Около шести десятков казаков встали слева с Тихоном Хромым, остальные стояли молча, опустив головы. Видно было, что и им идти далее не хотелось.

– Коли такой раздрай, малым числом я в степь не пойду! А вы, – повернулся Неверов к зачинщикам, – будете отвечать перед Богом и воеводой! Идем домой!

В город отряд Неверова вернулся в 17-й день января, пробыв в походе ровно седмицу.

В тот же день Степан Неверов явился в съезжую избу. Бунаков, услышав, что полон не выручили, сердито спросил:

– Пошто не догнали?

– Забунтовали казаки, не захотели идти!.. Шлются, что из-за морозов и снегов великих…

– Все?

– Не все! Вот челобитная, где изменники мною поименованы! А главные смутьяны, которые не пошли за Обь, Тихон Хромой, Микита Барабанщик, Кузька Мухоплев, Сенька Белоусов, Данилка Аркашов с товарыщи…

– Не кипятись, Степан! Я с ними разберусь… – сказал Бунаков и опустил глаза.

Неверов понял, что ничего воевода бунтовщикам не сделает, и душа его и впрямь закипела. Хотя Бунакова он поддерживал и был благодарен за то, что еще в августе Илья направил челобитную в Москву о повышении ему оклада за усердие в службе: в бою Степан ранил соперника Коки князца Табуна.

Неверов написал такую же челобитную и пошел с жалобой к князю Осипу. Его поддержали и направились к опальному воеводе казаки Федор Алпатов, братья Артемий и Василий Завьяловы, Емельян Вершинин, Денис Пролубщиков и еще десяток казаков. Караульные у воеводских хором не стали задерживать их, и Осип Щербатый узнал все подробности неудачного похода.

За свидание с Щербатым и чтоб пресечь разговоры о неудачном походе, Илья Бунаков приказал отдать Степана Неверова и Федора Алпатова за приставов.

Когда казаки со Степаном Неверовым были в походе, до Бунакова дошел слух, что тюремные сидельцы во главе с Сабанским замышляют побег и готовят письма к государю. Он немедля послал с подьячим съезжей избы Михаилом Сартаковым два десятка казаков с топорами и пешнями с заданием обыскать тюремную избу. Начальный караульных Михаил Яроцкий выпустил из тюремный избы арестантов во двор, и Сартаков с десятью казаками вошел в избу, и начался обыск. Другие казаки обыскивали избу снаружи. Отдирали доски на завалинках и с заплота, даже в отхожее место заглянули… В избе по приказу Сартакова в поисках писем разворотили матицу на потолке, разбили глинобитную печь, чтобы проверить запечье, но ничего не нашли…

А письма арестантов уже три дня как были в Сибирском приказе, куда их привез холоп дьяка Ключарева, Андрей Викулин.

Поход Неверова указал Бунакову еще одну проблему. Оказалось, что оставшимся в городе казакам не хватает пищалей. И он отправил в Москву и Тобольск отписки с просьбой прислать еще пятьдесят пищалей вдобавок к тем, что были присланы ранее по совместной с Щербатым отписке.

Глава 23

В 15-й день февраля в Томске «учинилась весть», что в город доставлены царские грамоты по отправленным в мае челобитным. Привезли их из Тобольска казаки Филипп Соснин и Дмитрий Заливин. Правда, в город они въехали в окружении пятидесяти казаков во главе с Юрием Едловским и Тихоном Хромым, которых Илья Бунаков послал навстречу Соснину и Заливину, дабы грамоты не попали в руки Щербатого.

Встретили их в «днище пути» от Томска.

– Вишь, какая вам честь великая от города, – усмехнулся Едловский, – будто послов иноземных встречаем! Далее под охраной нашей поедете!

– Да мы и сами доберемся, не нужна нам охрана!.. – начал было Соснин, но Едловский его оборвал:

– Сказал, с нами поедете!

Остаток пути гонцы прошли под таким неусыпным присмотром казаков, что чувствовали себя не важными послами, а захваченным ясырём.

Когда миновали городские ворота и направились к дому Девятки Халдея, Соснин и Заливин встревожились:

– Нам в съезжую избу надо!

– Туда и идем! – успокоил их Тихон Хромой.

У двора Халдея Тихон показал рукой на дверь:

– Заходите!

– Это не съезжая изба, а казачий двор! Мы сюда не пойдем! Воевода Иван Иванович Салтыков строго-настрого наказал государевы грамоты вручать лишь в приказной избе!

– Это и есть приказная изба, а в ней воевода Илья Микитович Бунаков! Заходите! – поддержал Тихона Юрий Едловский.

– Тобольскими воеводами велено передать государев указ всем вместе в настоящей съезжей избе воеводе Осипу Ивановичу Щербатову, воеводе Илье Микитовичу Бунакову и дьяку Михаилу Наумовичу Ключареву, одному Илье Микитовичу вручать не велено! За то будет нам опала великая!

– Осипу Щербатому от места отказано! Заходите, покуда бока не намяли! – ткнул в спину Соснина Остафий Ляпа.

– Хоть убейте, не пойдем в казачий двор! – сел на снег Соснин.

– Ах, так! Казаки, подымайте их и заносите в избу! – приказал Едловский.

Казаки, смеясь, схватили гонцов за руки, за ноги, внесли в избу и поставили перед сидевшим за столом Бунаковым.

– Вот, Илья Микитович, привезли государев указ!

– Давайте указ! – приказал Бунаков.

– Иван Иванович Салтыков велел в приказной избе всем троим отдать!.. – начал было Соснин, но Едловский оборвал его:

– Опять загундел своё! Сказано: воевода пред вами, отдайте указ!

– Не велено! – упрямился Соснин.

– Да че с ними говорить! Щас отдадут!.. – подскочил к Соснину Тихон и ударил кулаком по дых. И радостно воскликнул:

– Дак у него бумаги-то за поясом!

– Захар, посмотри, что тут! – сказал Бунаков подьячему Давыдову.

Давыдов подошел к окну, просмотрел листы и сказал:

– Есть государева грамота, богомольные грамоты архиепископа Герасима и указ из Сибирского приказа, чтоб более табаком не торговать…

– Богомольные грамоты отдай… – приказал Бунаков и обратился к Соснину и Заливину: – Вы свое дело сделали, как поедете обратно в Тобольск, я отпишу, что государев указ получил!

Когда вышли на улицу, Соснин сказал Заливину:

– Благо что врозь грамоты положили и тебя не обыскали! Пойдем к Осипу Ивановичу!

Караульные у воеводского двора остановили было казаков, но, узнав, что несут Осипу царскую грамоту, пропустили. А Михаил Яроцкий, усмехнувшись, спросил:

– Убрал государь Осипа?

– Не ведаем, в грамоту не заглядывали! Объявят после молебна сегодня!

Пока иеромонах Троицкой соборной церкви Киприан служил молебен о многолетнем здравии царя и царицы, Осип Щербатый едва сдерживал радость и крестился с особым усердием. Перед молебном он шепнул о пришедшем государевом указе дьяку Ключареву. Едва кончился молебен, как Щербатый громко возвестил:

– Казаки! Я получил государеву грамоту, где велено мне сидеть в приказной избе вместе с дьяком Ключаревым и с Ильей! Илья тоже получил такую грамоту, но от служилых людей ее скрыл, что учинил не по царскому приговору!

В храме повисла мертвая тишина. И в этой тишине раздался охрипший голос Бунакова.

– Да, государеву грамоту я получил, но от служилых людей скрывать не намерен!

– А коли не намерен, огласи этот государев указ вслух, чтобы тот государев указ всем людям был ведом!

– Давайте огласим! Кирилл, сбегай принеси царскую грамоту! – приказал он подьячему Кириллу Якимову, сыну Попову.

– Что, не весь стыд-то растерял? – злорадно сказал Щербатый Бунакову. Тот промолчал.

Когда Кирилл Попов принес царскую грамоту, Щербатый сказал Бунакову:

– Читай!

– Я плохо читаю, пусть дьяк прочтет!

Ключарев взял указ, взошел на амвон и развернул лист.

– О чем в государевом указе писано, буду сказывать своей речью! – объявил Ключарев. – Перво-наперво писано, чтобы обоим воеводам и дьяку быть в Томском у государевых дел в государевой съезжей избе и государевы всякие дела делать всем вместе безо всякой розни!.. Далее писано, за то, что Илья с ведомым вором Гришкой Подрезом-Плещеевым и с советниками, томскими казаками, отказали князю Осипу от места без государева указу, и Илья учинился начальным человеком один и сидит на казачьем дворе за городом мимо государевой съезжей избы и за то ему Илье писано от государя с большою опалою!..

Ключарев помолчал, рассматривая грамоту, затем продолжил:

– Далее велено государем Сабанского с товарыщи освободить, Гришку Подреза арестовать и учинить следствие… В конце писано, что ежели кто не будет слушать воевод до их перемены и дьяка и государеву указу будут противны, за то быть им казненным смертью!..

Ключарев перевел дух и почувствовал, как по спине побежали струйки пота. Из-за страха, что его начнут уличать. Ибо из указа он нарочито не огласил, что над Щербатым нужно учредить следствие, что ему надлежит вернуть городскую печать и, главное, ему запрещено мстить своим противникам под угрозой смертной казни.

Бунаков молчал. Но казаки взорвались многоголосьем.

– Под вашим судом, Оська и Мишка, никогда нам не быть! – подскочил к Ключареву Остафий Ляпа.

– Верно! – поддержал его Иван Чернояр. – Начальным у нас будет, как прежде, один Илья Микитович!

– А Петра Сабанского с товарыщи ис тюрьмы не выпустим! Легче побьем их да в воду помечем! – крикнул Кузьма Мухоплёв.

– Григория Подреза арестовать не дадим! – крикнул Тихон Хромой. – А ты, Мишка, тут нам басни сказывал!

– Не слышали, кто государя ослушается, казнен будет! – грозно крикнул Осип Щербатый.

– Заткни хайло, тварь воровская! Не быть нам у тебя под судом! – отрезал Иван Алпатов.

– Да что их слушать, грамоты не государевы не прямые, ложные! – перекрикнул всех Лаврентий Хомяков, енисейский гулящий человек из охотников по прозванию Соленик. – Бояре, поди, подменили!

– Ну-ка, покажи! – выхватил грамоту из рук Ключарева Тихон Хромой. Какое-то время рассматривал ее и огласил:

– На грамоте нет государевой печати Сибирского приказа, есть только печать тобольская Сибирского царства!

– Ну вот, говорю же – не прямая грамота, воровская! – радостно крикнул Хомяков.

Киприан, будто желая погасить разгорающиеся страсти, махнул кропилом, и святая вода и впрямь подействовала. Казаки потянулись к выходу.

Щербатый вполголоса сказал Бунакову:

– Отдай ключ от съезжей избы, иначе не сносить тебе головы!

Бунаков молча протянул ему ключ. Он не сомневался в подлинности царских грамот.

Однако, когда Щербатый направился к съезжей избе, его встретила толпа служилых людей.

– Что, князь, дорогу в свои хоромы забыл? – встал перед ним Остафий Ляпа.

– Иду сидеть в съезжую по государеву указу!

– Тебе от места отказано всем городом и в приказной избе не сидеть! – зло воскликнул Тихон Хромой. – Ключ отдай, что взял у Ильи! Не то будешь сидеть в пролуби, а не в избе!

Щербатый бросил ключ на дорогу и процедил сквозь зубы:

– Дождетесь виселицы, доиграитесь!

И пошел к своему двору, расталкивая толпу.