Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 43 страниц)

Глава 8

Когда Петр Байгачев выехал за город из Борисоглебских ворот на кауром жеребце, с притороченной к седлу возле деревянного стремени кожаной сумкой с едой, солнце било ему прямо в глаза, касаясь верхушек елей. Справа за Иртышом и отдалении залегла тучка, окаймленная сверху золочено-красной лентой, и Байгачев опасливо покосился на нее, боясь, как бы не было дождя. Он еще раз перекрестился двуперстно на темный лик Спаса над воротами и стегнул коня плеткой. Надо было торопиться. Он прикидывал, что коли дождя не будет, то к вечеру следующего дня можно добраться до пустыни старца Сергия. Но для этого обязательно к ночи надо быть в Ложниковом погосте.

За Чекрушанской слободой дорога версты три шла на полдень. По обе стороны зеленела рожь на полях, вдававшихся широкими полосами глубоко в лес, – пашни слобожан, далее – отъезжие пашни тарских казаков и казачьих детей.

Солнце село, и воздух сразу будто загустел. Где-то рядом закуковала глухая кукушка, торопливо и беспрестанно так, что, удаляясь, он долго ее еще слышал.

Пашни кончились. Дорога пошла лесом, густо сомкнувшимся над ней. Лишь изредка проглядывал из-за сплетенья хвойных лап и шелестящих березовых крон клочок неба. До Ложникова погоста оставалось верст десять. Байгачев дал коню отдохнуть, пустив его шагом, и затем вновь погнал, уклоняясь от нависших над дорогой ветвей.

Места были ему хорошо знакомы. Скоро за поворотом показалась еланка, где он обычно останавливался, но сейчас проскакал дальше. В лесу заметно потемнело, Байгачев был уверен, что к ночи будет в Ложникове. Вдруг его будто ударили в грудь, он только успел почувствовать, что летит из седла, ударился о землю и лишился памяти.

– Корней, я чаю, оклемался казачок, – проговорил парень, державший коня, – че с им делать?

Черноволосый приподнялся от сумки и кивнул на Байгачева рыжебородому. Тот поднял с земли дубинку и шагнул к лежавшему.

– Братцы, не губите, чай, вы не нехристи, но православные! Пошто жизни хотите лишить?

– Штоб не попадался! – сказал лохмач и заржал: – Ха-ха, Митька, кончай его.

– Постойте, братцы, какая вам корысть жизни меня лишать? Есть у меня промышленная избушка, где припасов вдоволь, да и деньги у меня там припрятаны!

Рыжебородый остановился, вопросительно поглядев на лохмача. Тот спросил:

– Где же твоя избушка?

– Завтра к полудню добраться можно, – соврал Байгачев. Избушка его была на безымянной речке в шестидесяти верстах от Тары на север за Иртышом. Лохмач задумался и сказал:

– Живи покуда, завтра поведешь…

Подталкивая Байгачева перед собой, гулящие люди увели его вглубь леса, от дороги в ложбину, где стоял балаган из елового лапника, посадили под большой пихтой и привязали руки за спиной к стволу.

Рядом с балаганом, под навесом на шестах чуть выше человеческого роста, тлел костерок. Молодой подбросил сухих веток и стал раздувать огонь. Рыжебородый сходил к ручью с медным котелком и повесил его над огнем.

– Куды ж это ты торопился? – с ухмылкой спросил лохмач, присаживаясь у костра и положив отобранную у Байгачева саблю на землю.

– В пустынь… К отцу Сергию. Чаю, слышали о сем праведном старце? Советую, братцы, и вам со мною пойти. Ныне вашего брата много имают. Чем поротые ноздри, лучше богу послужить и душе своей. Без отпуску много не нагуляешь…

– Мы хоть хвойку жуем, да на воле живем, день кольцом, ночь молодцом! Ты-то, верно, с отпуском, вот и выручишь нас.

– Нет у меня отпускного билета…

– А мы поглядим, – встал лохмач, подошел к Байгачеву и стал его обыскивать. Письмо под подкладкой хрустнуло, и лохмач осклабился: – А баешь, нету!

Он вспорол китайку и достал бумагу.

– Не отпускной это… Письмо к старцу от казаков.

– Мы грамоте не разумеем, бумага нам любая сгодится, – сказал лохмач и засунул письмо за пазуху.

– Попа твоего я знаю, – сказал молодой, – всю зиму в его обители жил. Вредной старик! Туды не ходи, того не делай, это не жри…

– Это потому, что нету в тебе веры истинной! Небось никонианской щепотью крестишься? – сказал Байгачев.

– Во наша вера! – тронул лохмач дубинку. – Ты ж коли болтать много станешь, я тя на осине вниз башкой повешу, и пусть твой старец тебе пособит! Ха-ха-ха! Чего это казаки решили попу писать?

– Указ царский вышел безымянному наследнику присягать, мы за безымянного не идем, – нехотя ответил Байгачев. – Последнее время ныне идет…

– Бунтовать, значит, порешили? Давай, давай, он вам побунтует… Уж коли противничать, так с топором, а не с бумагой.

– Развяжите, не убегу, – попросил Байгачев.

– Итак посидишь… – сказал лохмач и задрал голову.

Наверху разом вдруг зашуршало, пошел мелкий дождь. Лохмач и рыжебородый убрались в балаган, оставив молодого у костра под навесом сторожить пленника. Байгачев, досадуя на себя, что поехал один, попробовал высвободить руки. Молодой заметил, подошел, пнул под ребро и пригрозил:

– Будешь ерзать, успокою по башке!

Всю ночь Байгачев провел в полудреме. Дождь шел недолго, и он остался сухим.

Утром лохмач снял с него бродни и, увидев нож, усмехнулся:

– Надежу небось на него имел? Гляди, коль обманул про избушку, вот этим самым ножом кишки выпущу! Есть ли избушка-то?

– Есть, есть! Кроме провианта и денег есть там пять соболей и горносталь, – приврал еще Байгачев, все больше теряя надежду вырваться.

– Ладно, веди…

Байгачев шел впереди, по бокам от него шли рыжебородый и молодой, лохмач ехал на его жеребце чуть сзади. Небо затянуло серой мглой, солнца не было видно, и Байгачев радовался тому: он мог вести своих спутников, куда вздумается, направления им не определить.

Но надо было торопиться: веселый птичий гомон обещал вёдро. Средь множества голосов выделялся пересвист дрозда и перекатистая трель овсянки-ремеза. Он шел, часто меняя направление, чтобы сбить своих ведомых. Проведя их по большому полукружью, опять вывел к той же дороге с другой стороны и пошел вдоль нее в полусотне саженей, прислушиваясь, не раздастся ли топот коня. Но время шло, а на дороге было тихо. Вот-вот кончится лес, и с опушки будет видно поле, за которым речка, а на другом берегу Ложников погост. Ждать больше было нечего, и, приблизившись к придорожным кустам, он продрался через них на дорогу и что было сил побежал к уже виднеющемуся краю леса.

– Стой, стой, курва! – орали рыжебородый и молодой, продираясь через кусты.

До опушки оставалось саженей двести, когда лохмач догнал его, ловко метнул в ноги дубинку. Байгачев упал. Подбежавшие рыжебородый и молодой навалились на него.

– Падла, омманывать! – замахнулся на него дубинкой рыжебородый, но лохмач остановил его.

– Постой, Митька, это для него слишком легкая смерть будет!

Они отволокли Байгачева в глубь леса от дороги, раздели донага и повесили на веревках за руку и за ногу враскос между двумя березами возле муравейника.

– Пусть божьи твари попируют! – сказал лохмач. – Позыркай, позыркай! Вот и пришел тебе конец света… Помолись, может, старец поможет…

Он срубил саблей молодую березку, положил вершиной на муравейник, а комелек кинул на Байгачева.

Повернулся к коню и вдруг дернулся и повалился на землю со стрелой в горле. Следом раздался выстрел, и, схватившись за живот, осел рыжебородый. Молодой взвизгнул и зайцем метнулся прочь.

Из-за деревьев вышли два человека. Это были Федька Немчинов с ружьем и Степка Переплетчиков с казацким луком.

Глава 9

Ранним утром 22 мая 1722 года по улицам города Тары шли два барабанщика, привлекая внимание жителей раскатистым дробным боем. Когда барабанные палочки ненадолго замирали, шагавший перед барабанщиками подьячий Иван Неворотов громко кричал:

– Всем быть надлежит у соборной церкви для публикации указа Его Императорского величества! Всем надлежит быть у соборной церкви немедля…

Привлеченные криком и барабанным боем жители потянулись к соборной церкви: шли казаки нагорной части города, посадские с низов от речки Аркарки. Скоро перед церковью собралась пестрая толпа. Толковали, о чем указ. Иные говорили, что, видно, о новой какой подати, другие откуда-то знали, что о безымянном наследнике, и шептали о последнем времени. На паперти стояли уже подьячий Андреянов, протопоп Алексей, фискал Никита Серебров, земский судья Верещагин и сержант Островский. Ждали коменданта Глебовского. Скоро и он прибыл с денщиком Гаврилой Ивкиным.

Придерживая полы волчьей черевьей епанчи, комендант взошел на паперть и кивнул подьячему Андреянову. Тот развернул копию с Устава и стал громко читать.

Собравшиеся слушали молча, и лишь когда Андреянов прочитал:

– «…дабы сие было в воле Правительствующего Государя, кому оной хочет, тому и определит наследство…» – По толпе прошел шорох, но тут же затих.

Андреянов дочитал указ. Перевел дыхание и продолжил:

– К сему уставу имеется «Форма клятвенного обещания». Форма сия такова: «Я, нижеименованный, обещаюсь и клянусь пред Всемогущим Богом и Святым Его Евангелием в том, что по объявленному Его Пресветлейшаго и Державнейшаго Петра Великого Императора и Самодержца Всероссийского Нашего Всемилостивейшего Государя о наследстве Уставу сего настоящего 1722 года февраля 5-го дня, по которому ежели Его Величество по всей своей высокой воли и по Нем Правительствующим Государем Российского престола, кого похотят учинить наследником, то в Их Величества воли да будет… А ежели к сему явлюсь противен, или инако противное что помянутому Уставу толковать стану, то за изменника почтен и смертной казни и церковной клятве подлежать буду. И во утверждение сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего и подписуюсь». По указу же сибирского губернатора Алексея Михайловича Черкасского комендант Иван Софонович Глебовский повелевает градским жителям, а также уездным быть у присяги мая 25-го дня здесь же, у соборной церкви. Копия с Устава висеть будет на градских воротах. Об Уставе надлежит сообщать всем, кто по разным нуждам в отлучке обретается.

Андреянов замолчал, и тут же из толпы кто-то звонко крикнул:

– Как же за безымянного наследника Евангелие целовать, ежели он чертом будет?

Комендант Глебовский, стоявший до этого с хмурым, озабоченным видом, выступил вперед и крикнул в заволновавшуюся толпу:

– Кто сие гавкнул? На виску захотели? Всем быть у присяги, когда объявлено. Теперь расходись!

Народ медленно стал расходиться, судача о государевом указе.

К Глебовскому подошел сержант Островский.

– Господин комендант, пошто поздно срок назначил? Мне в Омску крепость надобно с присягой сей.

– Потому срок такой, чтоб уездные люди успели прийти. Сегодня пошлем служилых людей объявлять об указе…

– Градских-то можно бы с завтрева начать. – Поспеешь сержант в свою Омску крепость, аль там житье привольнее, чем у нас? – пошутил Глебовский, пряча за улыбкой досаду.

– Житье-то тут неплохое, да наше дело служилое… В Тобольске говорено было не медлить.

– Ладно, ладно, успеется… – сказал Глебовский, думая о своем.

Поздним вечером прошлого дня денщик Гаврила Ивкин доложил Глебовскому о приходе полковника Немчинова в его дом. Глебовский велел принять, хотя с угару болела голова, – дворовый человек Сашка, не привыкший к печи с дымоходом, рано закрыл трубу и едва не уморил хозяина; хорошо, денщик почуял неладное.

Когда Иван Гаврилович вошел, Глебовский в темно-синем атласном шлафоре полулежал на высокой подушке с камчатой наволокой. Войдя, Немчинов перекрестился на многочисленные поблескивающие дорогими окладами образа. Перед образом Знамения Святыя Богородицы в серебряном окладе горела тонкая свеча.

– С чем пожаловал, Иван Гаврилыч? – спросил Глебовский, встав с пуховика. Подойдя к столу, на котором стояло два шандала с восемью свечами, он взял медные щипцы и снял с одной нагар.

– Такое вот дело, Иван Софонович, что и не знаю, с чего начать, – сказал Немчинов, тронув пшеничную с проседью бороду.

– С дела и начни, коли так, время позднее…

– С дела, так с дела… Нынче сержант Островский вручил ли тебе Устав о престолонаследстве?

– Вручил, завтра публиковать буду…

– Что же, велишь безымянному присягать?

– Откуда знаешь, что имя наследника не означено? – нахмурил брови Глебовский.

– Молва о сем указе давно ходит. Из пустыни отца Сергия люди были, сказывали…

– Как старец, жив-здоров ли? – осторожно спросил Глебовский.

С год назад, весной прошлого, 1721 года, полковник Андрей Парфеньев с отрядом шел по скитам, дабы переписать всех раскольников в двойной подушный оклад согласно государеву указу. Пришел он и в пустынь Сергия. Но пустынники не дали себя переписать и грозили сжечься. Полковник Парфеньев отступил, пришел в Тару и, постояв малое время, ушел в Барабу. Комендант же Глебовский, опасаясь смуты в уезде и городе, ибо знал, что многие у старца Сергия тайно исповедуются, для успокоения пустынников самолично послал Сергию десять пудов соли и два постава камки, а в письме просил встречи для важного разговора. Но старец поостерегся, хоть и бывал много раз в Таре, с комендантом встречаться не захотел.

– Старец Сергий жив-здоров, сказывают… Вот что, Иван Софонович, я к те пришел: решили мы с казаками миром к присяге не идти…

– Как не идти! Сие за измену почтено будет! Мы с тобой токмо в Таре люди начальные, а для государя, как и все, подневольные.

Денщик по велению Глебовского принес медную ендову с пивом, налил в оловянные кружки.

– Так оно, Иван Софонович, но мы не просто не идем, а решили письмо государю отписать. Дай время…

К старцу Сергию послал я людей совета испросить по сему делу.

– Напрасно ты, Иван Гаврилыч, затеваешь сие дело, говорю ж тебе, мы душой лишь божьи, а телом государевы. Присягнули бы – и спокойнее…

– Как же присягать, коли в книге Кирилла Иерусалимского прямо писано, что придет до безымянный антихрист и восхитит власть. А о теле нашем шибко ли государь ныне печется? Казакам, сам ведаешь, каково в нынешние времена!.. Едва удерживаю, чтобы за ружья не схватились… Тебе или мне надобно сие?

– Э-э, Иван Гаврилыч, все мне ведомо… Иной раз у самого душа надвое колется… И казаков грех обижать, и царю услужить обязан… Вертись как хошь! Чаю, царь наш иноземцев лишку слушает, – перешел на шепот Глебовский. – Инда душа закипела: увидел я, в Тобольске будучи, как прапорщик из пленных шведов над Московского полку солдатами измывается. Все бьет через одного по усам, юшку норовит пустить… Это как? Они их воевали, в плен брали, а ныне пленный тот над ними стоит! Душа иной раз не терпит…

– Верно, верно… А от веры истинной тоже церковь православную нашу иноземец, еллин премерзкий Никон, отвернул!.. Принимал Господь двуперстие наше со времен крещения и поныне бы не отверг.

– Да-а, от розни сей много еще нашему отечеству претерпеть придется.

Глебовский помолчал, сложил руки на груди и сказал: – Тесноты я вам по присяге чинить не буду, время думать дам… Но уж если из Тобольска указ будет, не обессудь… И о разговоре сем лучше никому не знать.

– Ясное дело… Опасения не держи, ежели что, ты к нашим делам касательства не имел, в том тебе мое слово верное… Когда присягать велишь?..

– Первым велю двадцать пятого, сержант Островский торопит. К сему времени, что порешите, дай знать, письмо, чаю, лучше послать через меня…

– К двадцать пятому должны поспеть с письмом от старца, – сказал Немчинов.

– Вот и ладно… Только на душе у меня неспокойно, Иван Гаврилыч, может, присягнете, подумай ишо, время есть…

Немчинов направился к двери, думая, успеет ли Байгачев вернуться к этому сроку. Занятый мыслями, он не заметил, как от неплотно прикрытой двери тенью отпрянул не замеченный им человек.

Глава 10

– Ну, сынки, не чаял уж живу быть! – одеваясь, говорил спасителям Байгачев. – Сам господь вас послал, видно. За какими нуждами вы тут объявились? Куда едете?

– Туда же, куда и ты, Петр Иваныч, к отцу Сергию ехали, – ответил Федька. – Вот Степку отец насильно женил, и он хочет там спрятаться. Не чаяли тебя догнать!

– Женил, говоришь? Шлеп-нога может… Ну а на меня-то как наткнулись?

Ребята наперебой стали рассказывать. Бежав из дому, Степка поначалу направился было и промышленную избушку, но потом догадался, что отец может его там быстро найти. Вернулся к вечеру в Тару и вызвал свистом из дома Федьку. Рассказал о своих делах, прося совета, куда деваться. Федька, слышавший весь разговор у отца, решил догнать Байгачева. Вывел двух коней, взял ружье и лук, сказав калмыку Дмитрию, что едет в ночное, а утром поедет на отъезжую пашню проверить работу.

Ночь застала их за Чекрушанской слободой. И хотя они решили поначалу ехать, но пошел дождь, и волей-неволей пришлось ночевать. Степка загрустил, но Федька успокоил его, сказав, что коли не догонят они Байгачева, то он проводит его до самой пустыни, что дорогу туда он еще не забыл главное – до Ишима добраться, а далее – по берегу до Ояшенских вершин. А там уж найти просто.

Утром они ехали не торопясь, так как уже не думали догнать Байгачева. Степка, подражая, дразнил птиц. Кричал то овсянкой, до дроздом, то кедровкой… До Ложникова оставалось версты три, как вдруг Степка насторожился, услышав слева от дороги сорочье стрекотанье.

– Федька, люди там… Сойдем-ка с дороги, как бы не разбойные!

Едва успели съехать, как услышали крики и увидели, выглядывая из-за кустов, выбежавшего на дорогу Байгачева. Когда его догнали и поволокли в лес, они, привязав коней, пошли следом…

– Ну, робята, надо торопиться, – доставая из-за пазухи убитого лохмача письмо, сказал Байгачев, – сию бумагу в Таре ждут.

– Я, пожалуй, в таком разе домой поеду. Петр Иваныч, обратно коня приведи… – сказал Федька.

– Приведу, приведу. Ивану Гаврилычу расскажи, что со мной приключилось, скажи, скоро буду, дня через три…

Они забросали убитых ветками и разъехались: Федька в Тару, Степка с Байгачевым в пустынь к Сергию.

К полудню следующего дня, когда Степка уже изрядно подустал и едва держался в седле, вынужденный все время погонять коня, чтобы не отстать от спутника, ехавшего после Ложникова погоста то вдоль речек, то вдоль болот по приметным только его глазу тропинкам, а то и вовсе без них, Байгачев остановил коня и сказал перекрестясь:

– Добрались, слава богу!

Степка приподнялся на стременах, но ничего, кроме проглядывающего впереди просвета меж деревьями, не разглядел. И только когда проехали немного еще, увидел яркую зелень ржи на спрятанной от чужого глаза поле-еланке. Проехав краем поля, Степка пустил коня следом за Байгачевым по уже приметной тропе, идущей под уклон. Скит появился пред ним неожиданно в виде тяжелых из колотых плах ворот в бревенчатом островерхом тыне высотой сажени в две.

Пустынник, стоявший у ворот, знал Байгачева и по первому зову впустил за ограду. Скит был невелик, но и не мал. Бревенчатый тын ограждал почти всю лощину, где в центре на взгорке стояла рубленая моленная с двухскатной крышей, крытой драньем, над которой высилась круглая глава с восьмиконечным деревянным крестом. У входа в моленную висел малый колокол. Рядом с моленной стояли келейные избы, чуть дальше – келарня рядом с общей столовой. В самой низине близ ключа виднелись конюшни и амбар.

– Где отец Сергий? – спросил Байгачев привратника.

– В моленной обедню служит, – ответил пустынник. Байгачев велел ему расседлать и напоить коней, сказав, что скоро поедет обратно.

В моленной было тесно и сумрачно. Люди столпились перед иконостасом, в центре которого виднелись закрытые створчатые двери, в подобие Царских врат, на которых были написаны евангелисты. По обе стороны от врат темнели ликами и тускло поблескивали в свете свечей иконы серебряными и медными окладами. С правой стороны образ Спасителя, образ Богоявления Господня, Успения Пресвятой Богородицы, преподобных Зосима и Савватия, соловецких чудотворцев с другой стороны – образ Пресвятой Троицы с венцом, образ Святого Николы Чудотворца и далее еще разных икон с дюжину, кои разглядеть было трудно.

Увидев, что отца Сергия нет на людской половине, Байгачев велел глазеющему по сторонам Степке обождать его и прошел за Царские врата. Отец Сергий заканчивал проскомидию. Облаченный в полотняную ризу, обшитую желтой крашениной, он читал над готовыми просфорами и молил господа о приятии жертвенных даров. Услышав скрип Царских врат, отец Сергий в гневе вскинул было брови на посмевшего нарушить таинство службы, переступить недозволенное, но при виде духовного сына и ученика гневный взгляд его сменился вопросительным. Молитву же не прервал, закончил: «…помяни, яко благой и человеколюбец, тех, кои принесли, тех, ради коих принесли, и нас самих сохрани неосужденными во священнодействии божественных тайн своих».

Байгачев перекрестился и приник к сухой руке старца, сжимавшего деревянный благословенный крест.

– Прости, отец. Дело безотлагательное. Совет твой надобен, обратно в Тару скорее надо ехать…

– Дослужи обедню, отец Софоний, – обратился Сергий к стоявшему рядом низенькому старцу, подал благословенный крест и дониконовский, печати патриарха Иосифа, служебник, снял ризу и епитрахиль, помог отцу Софонию облачиться и раскрыл пред ним Царские врата.

Скоро послышалось из-за алтаря согласное пение молящихся. – Благослови душа мя, Господа…

Отец Сергий устремил па Байгачева ясный с зеленной взгляд и велел говорить о деле. Байгачев стал торопливо рассказывать, удивляясь спокойствию старца. В свои семьдесят два года отец Сергий при почти восьмивершковом росте был прям и крепок, и если бы не пышная седая борода и не высохшая до блеска слюды кожа на руках и высоком челе, то всяк дал бы ему лет на двадцать меньше.

Выслушав Байгачева, отец Сергий повел его в свою келью через боковую дверь. В келье Байгачев бывал в первых днях апреля, когда привез старца Сергия из Тары после святой недели. Многих казаков исповедывал и причащал тогда Сергий у детей своих духовных Шевелясова и Падуши.

Келья Сергия такова же, как и у других пустынников. Лишь на полу постелена медвежья шкура, добытая и врученная после долгих увещеваний пустынниками, да на полках и на столе много книг печатных и рукописных в кожаных переплетах с толстыми тиснеными крышками. Здесь и Книга Правой веры печати 7156 года, и Книга Кирилла Иерусалимского печати 7156 года, книга Маргарет да Псалтири, требники, часословы, триоди цветная да постная, минеи… Тут же и толкования, самим Сергием писанные: «О седьми вселенских соборах, о вере, брадобритии и антихристе», «О антихристе, о кресте и вере» и много других, коих Байгачев не читывал. Отец Сергий сел на застеленную заячьим одеялом постель и спросил, почему лицо у Байгачева избито. Байгачев рассказал, что с ним приключилось.

– Один-то ведь со мной приехал! Отец его насильно женил, Шлеп-нога, Аника Переплетчиков…

– Сколько лет отроку?

– Чаю, лет четырнадцать…

– Отца его анафеме предам за непотребство, – возвысил голос Сергий, но тут же успокоился и спросил:

– Где противное письмо?

Байгачев достал помятое письмо. Отец Сергий, наклонившись к окну, прочитал его и надолго задумался.

– Так что, отец, верно ли удумали? – спросил в нетерпении Байгачев. – У полковника Немчинова долго спорили. Иван Гаврилыч велел у тебя благословение испросить по сему делу. Отпорное письмо-то верно ли написали?

– Удумали верно, за безымянного идти не надлежит. Токмо надобно из письма о жалованье и подушном окладе убрать…

– Пошто так? Сие истина есть, теснят казаков…

– О душе печься надобно, не о брюхе! – возвысил голос отец Сергий, сверкнув глазами.

– Коли царь истинный будет, то народ свой теснить не станет. Посему дописать надо в письмо, что ежели-де наследник будет царского роду и устав соблюдающий святой восточной церкви седми вселенских соборов, то за такого наследника крест целовать будете.

– Растолкуй, отец, откуль нам царского роду наследника ждать, коли царь антихрист, а царица немка?

– Верно речешь, сын мой. Токмо от противности сей может царь учинить тесноту великую. Вельми за людей страшусь, вон сколь их ко мне идет… К тому ж пришел ко мне в скит с неделю как поморский старец Александр с Выговской пустыни, чудные дела поведал. Ныне братья Алексей да Семион Денисовы за государя молить сбираются, дабы лишь тесноты им от него не было. Государыне пустынники ловят оленей…

– Воистину дела дивные! – изумился Байгачев. – Уж коли Алексей Денисов за царя молить удумал, то, чаю, нам зверя дразнить не надобно. Впишу, что ты говоришь, да обратно поеду.

– Своею рукой напишу, ты ж приведи отрока, кой тя спас.

Байгачев вышел из кельи. В моленной обедня заканчивалась. Вершилось причастие. Степку он нашел сидящим на траве у входа в моленную.

– У причастия был? – спросил его Байгачев.

– Нет…

– Ладно, после причастишься. Старец тебя к себе зовет.

Стенка, робея, вошел следом за Байгачевым в келью. Кончив писать, старец встал, подошел к Степке и сказал:

– Поживи у меня покуда. Никого не бойся, никто здесь тебе обиды чинить не будет.

Он перекрестил лоб Степки и подал письмо Байгачеву.

– Поезжай с богом, скажи всем, что буду недели через две, к присяге пусть не идут. Кто пойдет присягать, прокляну! До исповеди и причастия не допущу!