Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 43 страниц)

Глава 31

Илья Бунаков заканчивал отписку о том, что было сделано для исполнения царского указа. Кривя душой, писал, что неоднократно предлагал горожанам помириться с Щербатым, однако те подали словесную челобитную, которую он вышлет с отпиской. Написал и о том, что сразу приказал Матвею Хозинскому и Кириллу Попову освободить Петра Сабанского «с товарыщи», но не написал, почему они не захотели сами выходить. Об указании выслать их из города написал, что «в нынешнем, государь, 157-м году по твоей государевой грамоте выслал…», но затем зачеркнул слово «выслал» и написал «вышлю»…

В съезжую избу друг за другом зашли для составления мирской челобитной по государеву указу Василий Ергольский, Федор Пущин, Тихон Хромой, Остафий Ляпа, Иван Володимирец, Аггей Чижов, братья Василий и Кузьма Мухосраны и Тихон Мещеренин, Иван Чернояр…

– Тихон, ты у нас в письме самый гораздый, напишешь мирскую челобитную, – обратился Бунаков к Мещеренину. – Вот тебе копия нашей майской челобитной. Обо всех воровских делах князя Осипа оставишь, что писано, а сейчас помечай, что говорить будем… После перепишешь начисто без черненья, да чтоб меж строк приписки и скребения не было!..

– Сделаю, Илья Микитович!

– Давайте, братцы, советуйте, что государю написать, как нашу правду донести!

– Непременно надо вписать, что, когда мы молились за здоровье царя и царицы, Мишка Ключарев и князь Осип учали нам грозить и хотели казнить без государева указу!..

– Точно! Мишка кричал, что на семь верст виселицы поставит вниз по Томи!.. – поддержал Ергольского Остафий Ляпа.

Мещеренин записал: «…Говорил дьяк Михайло Ключарев, что поставлю-де реи от Томского города вниз по Томи реке до речьки Киргиски на семи верстах, и хотели нас вешать и казнить без твоево государева указу».

– Написать надо, что государев указ не выполнил Оська, государеву печать не отдал и научил Митрофанова, чтоб он таможенную печать не давал и от того государевы дела печатать стало нечем… – сказал Тихон Хромой.

– Кроме того, подадим о печати отдельную челобитную, чтоб моей личной печатью можно было печатать, – добавил Бунаков.

– Да впишите, что пока Оськинова воровства не было, новый город поставлен в короткий срок! – посоветовал Федор Пущин.

– Да из остяцкой челобитной можно внести о том, как Осип промыслы у них отнимает, – сказал Тихон Мещеренин.

Бунаков согласно кивнул головой.

– Про воровские грамоты Щербатого, что у Соснина с Заливиным отобрали, где сам изменник нас изменниками обзывает! – сказал Иван Чернояр.

– О главном надо писать, – заговорил Иван Володимировец, – что после Ермакова взятия Сибири многие города и Томский город отцами нашими и братьями поставлен и все мы служили всем царям и добра хотели и измены нашей не было… Потом и кровью нашей города сибирские ставлены!..

– О том без спеха писать буду, когда начисто напишу, читать буду… – сказал Тихон.

Начисто у него получилось так: «И многие, государь, городы и остроги в Сибире после Ермакова взятья поставили своими головами и многие немирные орды под твою царьскую высокую руку приводили и твое государево царево крестное целованье исполнили. Да и мы, холопы и сироты твои, ныне и всегда, как тебе, великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всеа Русии крест целовали, готовы за тебя, государя царя, умирать и крестное целованье исполнять…

А ныне, государь, мы, холопи и сироты твои, не ведаем, за какую нашу вину и прослугу он, князь Осип, стакався з дьяком с Михаилом Ключаревым и с своими с советники с Петром Сабанским с товарыщи, умышляючи своими заводными умыслы, завели и писали к тебе, к государю, на нас, холопей и сирот твоих, многое воровство и измену и многие воровские затейныя статьи, пуще прежнево, ръняся нашему челобитью, хотя твою вотчину до конца разорить и нас, холопей и сирот твоих, вконец погубить, не радея и не прочя тебе, государю царю.

А служили мы, холопи и сироты твои, тебе, праведному государю, век, как твоя государева дальняя вотчина Сибирь стала, правдою, а не изменою за тебя, праведного государя, везде помираем и кровь свою проливаем. А прослуги, государь, и измены и шатости никакие в нас преж сего не бывало. Да и впредь, государь, мы, холопи и сироты твои, тебе, великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всеа Русии, рады служить и прямити своими головами против твоих государевых непослушников и изменников, на боях и посылках головы свои складывати, и кровь свою проливать, и помирати за тебя, государя, и за твое государево крестное целованье стоять впредь безызменно.

Милосердный государь царь и великий князь Алексей Михайловичь всеа Русии! Пожалуй нас, заочьных холопей и сирот твоих, возри, государь, помазанник божий, своим праведным милосердием, вели, государь, нас, холопей и сирот своих, от ево, князь Осиповы и Михайловы, изгони и насильства оборонить… И не вели, государь, ево, князь Осиповым и Михайловым, ложным составным отпискам поверить в нас, холопей и сирот своих до конца разорить, что хотят оне нас, холопей и сирот твоих, без остатку разорить и кровь неповинную пролить и твою государеву дальную украйну до конца запустошить».

Глава 32

Праздничный перезвон колоколов в 26-й день апреля над Томским городом устремился к небесной сини, наполняя души горожан праздничной благостью, хотя и не было в этот день никакого праздника. По настоянию Ильи Бунакова и Федора Пущина Киприану было велено провести крестный ход к Благовещенской церкви от Троицкого собора, поскольку-де не был проведен крестный ход в день Благовещенья в 25-й день марта. Хотя задумали сей крестный ход сообща в съезжей избе днем ранее, дабы собрать градских жителей всех чинов и объявить им челобитную к государю для второй посылки.

Десятильник Пирогов поначалу отнесся прохладно к этой затее, но затем махнул рукой: проводите! Тем более что с собой он привез список с Абалацкой иконы, которая исцелила чудотворно уже несколько человек, привлекая в сельцо Абалак, что в 25 верстах от Тобольска, все новых и новых молельщиков, как убогих, так и пребывающих в здравии.

Правда, накануне Пирогов повздорил с Бунаковым из-за того, что он держит под арестом попа Сидора Лазарева, а Богоявленская церковь, где должен служить Сидор, пустует.

Но в крестном ходе они шли рядом в первом ряду с образами Божьей Матери, десятильник с Абалацкой иконой. За ними иеромонах Киприан, попы Борис, Меркурий, Пантелеймон и прибывший из слободы Верхней Ипат. Все с иконами Спаса и Божьей Матери из своих храмов, за ними жители города с крестами и образами. Медленно миновали ворота острога, спустились к мосту через Ушайку и, пройдя его, двинулись вдоль берега к Благовещенской церкви. С песнопениями трижды обошли вокруг нее, затем поп Борис отслужил молебен в честь Царицы Небесной. Когда молебен был окончен, на паперть взбежал денщик Бунакова, Дмитрий Мешков, и закричал, чтоб никто не уходил, ибо по велению воеводы Бунакова будет зачтено важное челобитье государю.

Тихон Хромой взошел на паперть и стал громко читать челобитную. Однако едва стало ясно, о чем челобитная, как от толпы стали отделяться и уходить некоторые из тех, кто стоял с краю. В толпе же то тут, то там разочарованно говорили, что-де уже писали год тому, толку не будет, что государь уже указал, как быть… Когда Тихон закончил чтение, Мешков крикнул, чтоб подходили все и прикладывали к челобитной руки. Но многие, понурив головы, стали расходиться.

Пирогов сказал Бунакову:

– Напрасно ты, Илья Микитович, смешал богоугодное дело с мирским! Как сказано в Писании, Богу – Богово, а кесарю – кесарево!..

«Может, ты и прав», – подумал Бунаков, глядя, сколь немногие остались подписаться под мирской челобитной. Видать, стерлись за год у многих обиды на Щербатого.

Через десять дней Григорий Пирогов и отец Борис вышли из дома подьячего съезжей избы Захара Давыдова, куда заходили посидеть. Пребывая в благостном после медовухи настроении двинулись к своим домам. Когда проходили мимо двора Федора Пущина, дорогу им преградили хозяин с десятком казаков, среди которых были Тихон Хромой, Остафий Ляпа, Иван Чернояр, Филипп Петлин, Филипп Едловский и братья Васька и Кузьма Мухосраны… В доме Пущина они держали совет, как им быстрее и полнее собрать подписи под челобитными… Решили бить челом Бунакову, чтобы он объявил назавтра сбор у съезжей избы…

– Ну што, вороги, всё народ ходите мутите! – сердито сказал Пущин.

– Никого мы не мутим… У Захара Давыдова обедали…

– А пошто ты, Гришка, не велишь руки попам прикладывать вместо неграмотных казаков к мирским челобитным?..

– То не попово дело! Их дело – службу в храмах вести…

– Не твоего ума дело – прикладывать им руки за других или нет, в том греха нет, но польза для мира…

– Ладно, Федор, – примиряюще заговорил отец Борис, – мало ли я под вашими челобитными руку прикладывал!..

– Прикладывал, – согласился Федор. – Так еще приложи за себя руку под челобитной, дабы Илья Микитич мог своей печатью заместо городской печатать государевы дела! Тихон, принеси чернила и перо…

Тихон сбегал в дом Пущина, принес чернильницу и протянул перо отцу Борису.

Тот отшатнулся и пробормотал:

– Мне до сего челобитья дела нет! Чье оно не ведаю, пусть кто ведает, тот и руки прикладывает…

– Мы сейчас в твой поганый рот, твою грязную скуфью засунем, чтоб визга твоего не было слышно, когда ослопами угощать будем!..

– Я и так вами бит не единожды, потому и скуфья испоганена… В погребе сидел сутки, едва не задохся! А ныне после государевых указов, кои ты, Федор, привез, бить меня вам нельзя!..

– Верно, нельзя попа бить, – поддержал Бориса Пирогов, – коли попа обесчестите, тем будете бесчестить и архиепископа Герасима, ибо на попе рукоположение архиепископово, и поставлен он у церкви Божией для православной веры утверждения, а не для поругания…

– Да пошли вы вместе с архиепископом в задницу! Отрастили пузень, муди свои не видите, не то что нужды простых христиан!.. – злобно прокричал Васька Мухосран. – Сейчас принесу ослопы, посмотрим, можно вас бить али нет!

Васька направился во двор Пущина, но Пирогов и Борис не стали его дожидаться и бросились бежать что было сил под насмешливые крики казаков.

По церквам и слободам денщики объявили о смотре, и с утра в 6-й день мая служилые люди потянулись к съезжей избе. Из избы был вынесен стол, за который уселись с бумагами Тихон Хромой и подьячий Захар Давыдов. По кликовому списку проверили, кто пришел, а затем Илья Бунаков и Федор Пущин осмотрели пищали. После этого Тихон Хромой объявил, чтоб подходили и прикладывали руки к челобитной о личной печати Бунакова и к мирской челобитной. Однако большинство казаков не спешило к столу, мялись, стояли, опустив голову. Тогда подьячий Захар Давыдов огласил:

– Кто приложит руки к челобитным, седня получит денежное и хлебное жалованье!..

Казаки оживились, и к столу выстроилась очередь. Только Юрий Тупальский подошел к Бунакову и сказал:

– Илья Микитич, не дело ты всчинил!.. Отродясь в Томском не бывало, чтоб за жалованье под челобитьями руки прикладывали!..

– Приложись – и ты получишь жалованье, – усмехнулся Федор Пущин.

– Приложился бы, опасаюсь государевой опалы! По государеву указу надлежит городскую печать пользовать!.. А государево жалованье от меня никуда не денется, его новые воеводы выдадут!..

– Не хочешь о печати, приложись к мирской челобитной! – сказал Федор Пущин.

– Приложусь, коли ты перед всем миром своим челобитьем объявишь, что тобой привезенные царские грамоты непрямые, а подменные, как о том базлает Лаврюшка Хомяков!

– Да пошёл ты!..

– Вот-вот! – торжествующе воскликнул Тупальский и пошел прочь. Его никто не остановил.

Но когда конный казак Пронька Вершинин и сын боярский Семен Позняков собрались уходить, их остановили казаки во главе с Остафием Ляпой и Иваном Чернояром.

– Я тоже не буду писаться под челобитными! – заявил Вершинин. – Вы не по государеву указу учиняете!..

– Умнее мира себя почитаешь! – зло сказал Бунаков и приказал Ляпе: – Поучите его ослопами!

Вершинина повалили на землю и стали бить палками. Он закричал:

– Не буду я противиться государеву указу, крест я целовал государю, а не тебе, Илья!..

– Ах ты, падаль! – Бунаков вырвал из рук Ляпы палку, поднял ее над головой и со всей силы опустил на Вершинина. Тот, защищаясь, выставил руку, вскрикнул и заорал:

– Руку сломал, ирод! Хоть убейте, против государева указу не пойду!..

– Ты тоже не пойдешь? – перетянул Бунаков палкой по хребту тщедушного старика Познякова.

– Государевой опалы опасаюсь!.. Однако ослопов не вынесу, посему пусть Тихон за меня руку приложит!.. – смиренно сказал Позняков.

Бунаков приказал Тихону Хромому с десятком казаков идти в дом сына боярского Степана Неверова, который не пришел на смотр, и наказать его, как Вершинина, коли откажется прикладывать руку к челобитным.

Однако Степан Неверов упрямиться не стал, челобитные подписал, хотя и держал обиду на Бунакова, что он не учинил следствие по неудачному зимнему походу на калмыков.

Прона же Вершинина посадили под арест в чулане съезжей избы, заявив ему, чтоб готовился к пытке. В чулане он оказался не один. Там уже сидел арестованный прошлым днем казаками сын боярский Иван Петров. Ему надоело прятаться, тем более что он отдал Бунакову челобитную о признании государевых грамот, которую хотел везти в Москву, но казаки того не знали и помнили, что Ивана Петрова надо найти.

– За что тя Пронька сюда? – спросил Петров.

– Челобитную не стал подписывать, чтоб печатка Бунакова была заместо городской печати!.. Он мне за то руку спортил!.. А ты за что?

– Я тож за челобитную о том, что мы государеву указу не противники… С Ильей сговорился, отдал ему ту челобитную, пытки избежал…

– Как бы мне пыток избежать… Испортят, здоровье не вернешь!..

– А ты откупись, дай Илье денег…

– Не возьмет, поди…

– У меня же берет… Сказал, выпустит за тридцать четыре рубля и двенадцать четей ржи…

– У меня нет столько денег… Рублей десять наскребу, разве…

– Вот и отдай их! Здоровье дороже…

Бунаков взятки принял, и через три дня освободил обоих.

Глава 33

Илья Бунаков сидел в съезжей избе и думал, – в последнее время все чаще – что, пожалуй, при Щербатом и Патрикееве жилось ему спокойнее. А за троих службу тянуть дело непростое, то одно, то другое дело требует скорого исполнения.

В избу вошли пешие казаки Иван Арефьев и Осип Хомутин. Замялись у дверей.

– Чего вам? – нахмурился Бунаков.

– Илья Микитович, объявляем государево слово и дело ни Тимошку Проухина! – сказал Арефьев.

– О чём государево дело? – настороженно спросил Бунаков.

– Тимошка называл при нас Фильку Крылышкова Сибирским царем!..

– Чего ради? – изумился Бунаков.

– То нам не ведомо, – ответил Хомутин. – Сидели мы у Фильки, пиво пили… Приходит Тимошка Проухин и говорит: «Ты, Филька, нынеча в Сибири другой царь!»

Бунаков вызвал денщиков Мешкова и Тарского, приказал арестовать изветчиков и привести в съезжую свидетеля Крылышкова и виновника извета Проухина.

Когда их привели, Филипп Крылышков не стал запираться, подтвердил, что Тимошка называл его Сибирским царем, а почему – не ведает… Крылышкова посадили за караул вместе с изветчиками. Всех троих следовало пытать, коли под пыткой Проухин не сознается в своих непотребных словах.

– Пойдешь на виску! – закричал на Проухина Бунаков. – Чего для ты Фильку Крылышкова Сибирским царем величал?

Проухин побледнел и взмолился:

– Илья Микитович, не подумавши ляпнул!.. Захожу к ним, они пиво хлещут, а Филька в кресле с высокой резной спинкой развалился, будто на троне, вот я и ляпнул, что он как Сибирский царь!..

– Кожей ответишь за свой долгий язык!

– Илья Микитович, смилуйся! Безо всякого умысла ляпнул!..

Бунаков задумался и сказал:

– Слово не воробей!.. Челобитные мирские подписал?

– Подписал, подписал… И о печати, и городскую… Илья Микитович, я от мира не отстану и с тобой буду завсегда!

Бунаков постучал пальцами по столу и приказал подьячему Захару Давыдову:

– Напиши за этого полудурка повинную челобитную, что-де те слова он говорил пьяным обычаем, будучи без памяти… Как руку приложит, всех арестантов по сему извету отпустить!

– Благодарствую, Илья Микитович, век помнить буду!.. – расшаркался было Проухин, но Бунаков оборвал его:

– Не болтай языком, не то лишишься его!..

Через день, в 9-й день апреля, в дом Бунакова пришел поп Борис. Под глазом у него был лиловый синяк. Он то и дело охал и хватался за бок.

– Илья Микитович, прими жалобу на Григория Подреза! Изувечил меня, едва живота не лишил, лаял непотребными словами…

– За что избил, ведь он твой духовный сын!

– То-то, что духовный сын мой!.. Позвал, будто для исповеди, а потом кулаками и ногами стал потчевать… – страдающим голосом продолжил Борис.

– Так из-за чего бил-то? – в нетерпении добивался Бунаков.

– Грит, пошто ты, старый хрен, не уговорил Осипа покаяться перед миром!.. Я-де предлагал от извета на него в обмен отказаться… А как я воеводу уговорю, ежели он не хочет? Вот отец Меркурий тоже уговаривал, не уговорил…

– Плохо, грит, уговаривали, и – в рожу мне!..

– От меня чего хошь?

– Накажи его, чтоб неповадно было!..

– Ты чего меня по пустым делам дергаешь? И без тебя забот полон рот! Не за что его наказывать!..

– Как не за что? Разе можно безвинного человека бить? Ты же власть!!!

– А может, ты и вправду плохо уговаривал аль вовсе не уговаривал Осипа! Челобитные-то наши не подписал!..

– Побойся Бога! – воскликнул Борис и, зло прищурившись, бросил: – Поноровку чинишь! Не хочешь, так подам челобитную князю Осипу и дьяку Ключарeвy…

– Что-о-о? – вскипел Бунаков. – Я те подам!.. Ларька, помоги! – крикнул он своему холопу Лариону Дмитриеву.

– Посидишь сутки в погребе!

– Нельзя меня в ледник! Я в летнем одеянии!..

Как ни упирался Борис, вдвоем они закрыли его в погребе.

Когда пошли к дому, во двор вбежал запыхавшийся Тихон Хромой.

– Беда, Илья Микитович! Зелейный погреб затопило!

Холодок пробежал по спине Бунакова.

– Что с порохом?

– К нижним плахам вода подступает!

Годного пороху в городе было в обрез. Два года тому назад по просьбе Осипа Щербатого в город доставили пятьдесят семь пудов пороха для пищалей и более тридцати семи пудов пушечного пороха. Однако еще при Щербатом сей порох отсырел. Ему надо было делать перекрутку. Нашлись в Томске и зелейных дел мастера, кто мог перекрутку сделать: из иноземцев Лаврентий Бжицкий и казак Ивашко Живец. Но нужна была для такого дела селитра. Бунаков написал о селитре в Сибирский приказ и ждал, когда ее пришлют. Но теперь и этот порох надо было спасать.

– Немедля всех ближних казаков к зелейному погребу. Половина караула от дома воеводы снять и – к погребу! После порох перенести в амбар на гостиный двор!

Скоро от дверей зелейного погреба протянулась цепочка казаков, которые передавали друг другу бочонки с порохом и складывали их на сухой земле. Бунаков облегченно перевел дух: порох спасли вовремя. Лишь донышек нескольких бочонков коснулась вода.

Глава 34

В 17-й день мая возвратилось посольство Василия Бурнашева из Телеутской землицы от князца Коки Абакова. Однако в Томск сразу не пошли, а остановились в слободе Верхней и известили о прибытии воеводу Илью Бунакова. Илья с подьячими Захаром Давыдовым и Федором Редровым немедля прискакали в слободу. Василий Бурнашев с Неудачей Жарким, Яковом Булгаковым и служилым мурзой Тосмаметом Енбагачевым стояли в доме пашенного крестьянина Федора Вязьмитина.

Войдя в избу, Бунаков в нетерпении спросил Бурнашева:

– Сказывай, что привез от Коки!.. Для чего он своих людей к нам ни с какими вестями, ни с торгом не присылает, нет ли какой шатости от его белых калмыков, не замышляют ли контайшины черные калмыки набеги на русские города и его улусы?

– Как прибыли мы к Коке, то пожаловали ему мёду, вина и два портища чермного аглицкого сукна, то он всё принял и на наши вопросы все отвечал…

– Против Осипа говорил ли какие слова?

– Кое-что говорил, однако о том, что князь Осип контайшу просил вместе воевать Коку, о том не сказывал… Однако, как ты велел, мы порожний лист привезли, на коем Кока за неграмотностью руку приложил по-своему – лук, то его знамя, а брату своему Суртаю, который грамоте умеет, велел руку приложить в свое место по-калмыцки…

– Вот и ладно! Захар, – обратился он к Давыдову, – бери чистый лист и пиши начерно статьи, кои после перепишем в подписанный Кокой и Суртаем лист… Пиши в первой статье, что Осип запрещал торг русским людям, остякам, татарам и белым калмыкам, грабит их, в тюрьму сажает и кнутом бьет и живот вымучивает…

Бунаков в задумчивости заходил по избе и продолжил:

– Далее пиши, что в грамотке своей к контайше, правителю черных калмыков, непристойными речами пишется, называется братом государя-царя…

– Тут можно писать, будто хан посылал к Коке своего человека Чюлыма-Кутугура, Карагаева сына, узнать, верно ли Щербатый брат царю… – вставил Тосмамет Енбагачев. – Знаю такого человека!..

– Допиши, – согласился Бунаков. – Напиши, что в той же грамотке князь Осип предлагал контайше вместе идти на Томск и вместе воевать Коку, а тот слыша такие вести, побежал вверх по Оби в Катунь…

– Можно писать, что князь хотел бить кнутом и повесить посла Коки Базыбекова, когда тот приезжал справиться о здоровье государя! – поднял голову от листа Захар Давыдов. – Был такой посол в прошлые годы…

Бунаков согласно кивнул и добавил:

– Пиши далее, что Осип подозвал Сакыл Кулина войною на теренинцев, наших ясашных…

– Илья Микитович, надо бы отписать, отчего ранее Кока нашим послам не говорил, что Щербатый стакался с контайшой, – посоветовал Бурнашев.

– Напиши, потому не писал, что Немир Попов приезжал лишь с торгом, а такие послы князя, как Гречанин и Вершинин, лишь отгоняли его от царской милости… Добавь, что с торгом не приезжал, ибо Щербатый грозил вешать и грабить телеутов, а не токмо русаков… Напиши, что Кока отговаривал контайшу от похода на Томск, говорил ему, что братом царя Щербатый худо называется…

– Иван Микитович, давай напишем про тебя, что ты добр, насильно ничего не отбираешь и послы от тебя смирные, худа никакого не говорят, смуты не делают, – сказал Федор Редров.

– Ладно, пишите, – махнул рукой Бунаков.

Дождавшись, когда Неудача Жаркой перенес начисто с черновика на лист, подписанный Кокой и его братом, посольство Бурнашева не спеша двинулось в Томск. В съезжей избе они вручили статейный список ответов Коки Бунакову, который вернулся в город ранее скорой ездою.

Получив статейный список, Бунаков приказал денщикам созвать на завтра всех «грацких жителей» к съезжей избе.

Взобравшись с Захаром Давыдовым на поленницу возле заплота съезжей избы, Бунаков возвестил собравшимся на сход казакам:

– Из посылки к князцу белых телеутов Коке возвратилось посольство Василия Бурнашева. Захар Давыдов зачтет вам статейный список, что за Кокой записан. Внимайте без шума!

Захар Давыдов начал читать статейный список… Когда Давыдов окончил чтение, в тишине раздался громкий возглас Ивана Чернояра:

– Измена, братцы! Оська изменник! Убить его надо немедля!..

– Верно, в реку его кинуть с камнем на шее! – поддержал Чернояра Тихон Серебренник.

– Смерть изменнику! Смерть! – загудели в толпе.

Бунаков поднял руку и прокричал:

– Пусть его сам государь казнит! Выселить его на посад, чтоб он в остроге не навредил, коли черные калмыки придут!

– Так он сбежит с посаду и будет на нас напраслину возводить перед государем! – возразил громко Федор Пущин. – Пусть тут сидит. А опасаясь неприятеля, закрыть Бугровые и Троицкие ворота, решетки на них опустить, оставить открытыми лишь Воскресенские ворота. Караульных у них поставить с пищалями вдвое!

– На башни пушкарей поставить с караулом же! – крикнул Остафий Ляпа.

Долго еще судачили казаки, что делать. Кроме закрытия ворот решили усилить заставы. На остров вверх по течению Томи был отправлен Дмитрий Копылов с десятью казаками, а вниз по течению в деревню казака Вешняка Егупова послан с казаками Василий Меньшой Старков. Обоим были даны наказы никого из Томска без проезжих грамот с воеводской печатью не пропускать.

Несколько дней город жил в тревожном ожидании. Но миновала седмица, а неприятель так и не появился. Пошла обычная жизнь. Однако окрытыми оставались по-прежнему лишь одни ворота.

Осип Щербатый, узнав о статейном списке, сумел отправить в Москву отписку в трех экземплярах с холопом своим Ивашкой Овдокимовым и проезжавшим через Томск кузнецким казачьим атаманом Петром Парыбиным, что никакой измены от него не было и контайшу он не уговаривал пойти на Томск и воевать Коку не звал. В конце октября отписка была доставлена в Сибирский приказ.