Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 43 страниц)

Глава 36

На следующий после распри с попами день в съезжей избе с Ильей Бунаковым и Борисом Патрикеевым сидели Федор Пущин с пятидесятником конных казаков Иваном Володимирцем да подьячий Захар Давыдов.

– Федор, – обратился Бунаков к Пущину, – ты месяц снаряжался, готов ли к отправлению с челобитчиками в завтрашний день?

– Всё готово, Илья Микитич! Надобно лишь челобитчикам жалованье раздать и можно отправляться…

– Захар, все деньги собраны?

– Вот в сей ведомости всё расписано… – протянул воеводе лист бумаги Давыдов. – Московщикам рассчитано жалованье за два года, за сто пятьдесят шестой и за будущий, сто пятьдесят седьмой. Всего четыреста семдесят рублев, из коих три сотни рублев взяты из таможни, а сто семьдесят рублев займованы из церковных приходов: сорок рублев из Воскресенского, сорок рублев же – из Благовещенского, тридцать – из Богоявленского и шестьдесят – из Троицкого прихода. Церковным старостам выданы от казаков кабальные записи…

– Дабы займовые деньги вернуть, каков расклад выходит на одного человека, посчитал?

– В городе, дабы вернуть долг, надо брать по пятнадцать копеек с человека.

– Ладно, соберем…

– Федор, ты идешь начальным, твой помощник Иван Володимировец… Сколько всего челобитчиков будет с тобой? Первую твою роспись смотрел, но ты сказывал, что на кругах еще выкликают казаков…

– Всего служилых со мной да с Иваном будет тридцать человек, из коих три десятника конных казаков, а конных казаков тринадцать человек, четыре десятника пеших казаков да пеших казаков восемь человек. Да от пашенных крестьян и от оброчных по два человека…

– Татары и остяки есть?

– Есть. Два татарина. Да по пути примем еще из остяков человек восемь.

– Кто из остяцких князцов согласный ехать?

– Князец Тондур Енгулов, князец Кутуга Кученеев, говорил с ними, по пути к нам пристанут…

– Толмача не забыли?

– Новокрещен Димка Тихонов будет с нами, и татарский и остяцкий язык ведает.

– Ежели надобно будет, может в нашем деле дядя Григория, Левонтий Плещеев, подсобить… Зайди к братьям моим двоюродным Аникею и Федору передавай привет, они в Белом городе проживают за Петровским монастырем… – сказал Бунаков. – Встать можешь в моем дворе на Пятницкой улице… Я ведь до посылки в Томский был объезжим головой для бережения от огней аккурат от Пятницкой улицы до Москвы-реки…

– Письма от Григория к дяде его взял… К братьям твоим зайду непременно!.. – сказал Пущин.

– Борис Исакович, ты чё смурной сидишь? – повернулся Бунаков к Патрикееву.

– Да голова тяжелая, виски ломит… – мрачно ответил дьяк.

– Перебрал небось?

– Да кабы перебрал… От службишек бы отдохнуть…

– Вот посольство к государю завтра проводим, отдохнёшь!

Вошел денщик Семен Тарский.

– Промышленные люди братья Яковлевы, Ивашка да Архипка, пришли.

– Чё им надо?

– По делу, говорят…

– Пусть обождут!.. Знаю я их дело!.. Вот, Федор, держи, – протянул Бунаков Пущину свернутые в трубку листы, – тут все челобитные и от города, и от посада, и от пашенных крестьян, и от ясашных, заверены таможенной печатью… Да тут же явка Подреза на воеводу и других изменников. Береги как зеницу ока! Не утеряй! Хотя копии сняты с них… Тут же проезжая грамота… Да еще отписка моя о добром деле сына боярского Зиновия Литосова.

– Что за дело? – спросил Пущин.

– Из Ачинского острога посылал Зиновий двух служилых людей с толмачом на Белое озеро и в киргизы для сыску беглых и проведывания новых приписных ясашных людей. С божьей помощью казаки поймали беглого томского ясашного Бачебайку и взяли у него ясак за двадцать лет трех лошадей, коих обменяли на сорок шесть соболей. Сих соболей увезешь также государю в поминок:… Да от татар и остяков возьми по пути поминок же, какой дадут…

– Не опасайся, Илья Микитич, доставим челобитья государю… Говорил с Гришкой Подрезом, он советовал по надобности к дяде его, Левонтию Плещееву, обращаться. Левонтий тот близко подле царя, глядишь, за племянника слово пред государем замолвит!.. Ладно, пойду сбираться. А ты, Иван, – обратился Пущин к Володимирцу, – пошли гонцов известить всех челобитчиков, дабы получали жалованье и грузили провиант на дощаники… Завтра в полдень отвалим…

После ухода Пущина вошли братья Яковлевы.

– Илья Микитич, Борис Исакович, что повелите по нашим судам, насильством и грабежом Федькой Пущиным с товарищи взятыми? Мы пришли ото всех промышленных людей, чьи суда взяты… Каждое судно не менее пяти рублей ценой, иные по семь рублей… Раз уж отобрали суда, дайте нам за них деньги…

– Вы откуда упали? Не ведаете, какие в городе дела? – сердито набросился на них Патрикеев. – А суда ваши для великого дела взяты!

– В казне денег нет! – сказал Бунаков. – Соболиный промысел начнется не ранее ноября месяца. К сему времени ваши суда вернут обратно. О том я напишу в Березов воеводе Лодыженскому. Теперь ступайте, у нас много дел!..

На другой день едва ли не весь город, кроме несущих службу, высыпал на берег Томи проводить «московщиков». Босоногие мальцы с возгласами крутились среди челобитчиков. Десятилетний племянник Вовка подлетел к Федору Пущину:

– Дядя Федя, привези из Москвы мне пищаль!

Федор улыбнулся:

– Как вырастешь, обязательно привезу!

Племянника Федор любил, хотя брат Григорий и не пошел с миром, челобитную не подписал….

Из клира лишь поп Меркурий, несмотря на тяжелую голову после вчерашнего, пришел благословить челобитчиков в дальний путь. Не помолившись Богу, не ездят в дорогу…

Меркурий читал акафист Николаю Чудотворцу:

– Силою, данною ти свыше, слезу всяку отъял еси от лица люте страждущих, богоносче отче Николае: алчущим бо явился еси кормитель, в пучине морстей сущим изрядный правитель, недугующим исцеление и всем всяк помощник показался еси, вопиющим Богу: Аллилуйя…

Когда челобитчики разместились на дощаниках и взялись за вёсла, взмахнул кропилом в их сторону несколько раз и громко провозгласил:

– Господи, благослови! Христос по дорожке, Никола Угодник в добрый путь!..

– В добрый путь! В добрый путь! – эхом отозвалась толпа.

Часть II
ЧЕЛОБИТЧИКИ

Глава 1

После отправки челобитчиков к государю воевода Илья Бунаков перевел дух: одно из главных дел свершено. С утра он сел с подьячим Захаром Давыдовым за составление послания в Телеутскую землю князцу Коке о возобновлении с ним калмыцкого торгу, который весь подмял под себя князь Щербатый и который при нем был прерван.

– Кого отправишь с посланием? – спросил Давыдов.

– Ромка Старков пойдет, он там бывал…

– Отец-то его, Васька Старков, в тюрьме, с миром не тянет! Как бы худа Ромка не сотворил…

– Не сотворит, он к делам отца касательства не имеет! А свое дело знает…

К полудню в съезжую избу пришли дюжина казаков во главе с детьми боярскими Юрием Едловским, Василием Ергольским и пятидесятниками Поспелом Михайловым и Остафием Ляпой.

– Илья Микитич, прими от всего мира челобитную на плотников Лучку Пичугина, Петьку Путимцева да на горододела Терентьева Петрушку!.. – протянул ему бумагу Едловский.

– О чем челобитье?

– Сии сукины дети подали явку государю, дружа князю Осипу, что они градскую челобитную на насильство, изгоню и разорение от воеводы подписывали в неволю, от тех подписей отказываются да под расспросными-де речами Григория Плещеева тоже подписывались в неволю и просят за то государя их простить!

Бунаков развернул лист и пробежал по нему глазами: «…забыв твое, государево, крестное целованье, он, Лучка, с своими советниками заводит составные челобитные и явки писать на наши градцкие челобитные и на нас, холопей и сирот твоих».

– Ушла ли их явка из города? Как сия измена открылась? – встревожился Бунаков.

– Полагаю, явка из города не ушла… А нашли ее Кирилко Власов да Поспелко Михайлов в Благовещенском храме. Поспелко, доложи воеводе, как то было! – сказал Ергольский.

Михайлов шагнул вперед и поведал:

– Были мы в Богоявленской церкви, оставили там с Кирилком займовые кабалы, получили деньги для московщиков и пришли в Благовещенскую церкву тоже деньги займовать. Староста-то церковный Васька Балахнин в тюрьме, потому казну открыл поп Борис, увидел я там две бумаги, счел их… Одна явка о том, что подписывались в неволю, другая от Петрушки Терентьева на дьяка Бориса Исаковича, будто вымучивал он взятку из денег на городовое строение! Хоть поп не велел бумаги брать, но силой мы оные взяли…

– Немедля всех троих жалобщиков-изменников арестовать и доставить к старой съезжей избе для расспросу! – приказал Бунаков. – Я скоро туда прибуду!

Через час он подъехал верхом к съезжей, сошел с коня, отдал повод денщику Мешкову, который привязал его к крыльцу, поскольку бревно коновязи обнимали связанными руками Лучка Пичугин и Петр Терентьев. Вокруг них – толпа служилых. К тем, кои приходили с челобитной, добавилось еще с полсотни человек. Тут и рядовые казаки, и десятники, и пятидесятники, и сыны боярские и казачий голова Зиновий Литосов.

Бунаков подошел к арестованным.

– А где третий двоеручник Путимцев? – обратился он к Ергольскому.

– На рыбную ловлю ушел вниз по Томи…

– Отчего ты, Лучка, смуту сеешь? К градской челобитной на князя Осипа руки прикладывал со всеми вместе, а ныне с горододелом, – кивнул Бунаков на Терентьева, – явку подали, что то делали в неволю, насильством… Кому сию явку подали?

– Никакую явку я не писывал и никому не подавал! – мрачно сказал Путимцев.

– Братцы казаки, поучите его, что не след против мира идти! – приказал Бунаков.

Игнат Петлин и Остафий Ляпа схватили батоги и стали охаживать Лучку, чередуя удары. Через полсотни ударов Пичугин процедил сквозь зубы:

– Писали мы явки и подали подлинные на хранение в Благовещенской церкви старосте Василию Балахнину… Черновая явка по взятке дьяка Бориса лежит у меня в доме…

– А ты всё не унимаешься! – схватил Бунаков за бороду Терентьева. – Градскую челобитную воровской называл, а ныне от приложения рук своих отказываешься! Видать, мало тебя поучили!..

Бунаков дал знак, и на Терентьева посыпались удары. Он взмолился:

– Илья Микитич, братцы, каюсь: явки писал от опасения гнева государева:… Не бейте, я еще после апрельского битья не обыгался, пощадите!

– Копия с явки есть ли? – допытывался Бунаков.

– Не бейте, братцы! Черновая явка у меня в доме лежит да одна копия у Лучки была…

Пичугин зло зыркнул на Терентьева и заиграл желваками.

– Где копия с явки? – спросил Бунаков Пичугина.

– Не было у меня… Попутал Петруша…

– Под кнут захотел! – взвился Бунаков. – Говори, где копия!

После десятка ударов Пичугин прохрипел:

– Копию снес воеводе Осипу Ивановичу!..

Бунаков рассвирепел, ударил Лучку кулаком по лицу:

– К одиначной записи, бл…дина, руку прикладывал, чтоб с Осипом не якшаться! Для чего отдал явку?

– Дабы он государю отправил:… Дабы от государя опалы не было…

– Ох, падла ты двоеручная! Сейчас пойдешь и заберешь у Осипа свою явку! А коли не заберешь, мы те такую опалу устроим, небо в овчинку покажется!.. Василий, – обратился он к Ергольскому, – отведи его за караулом к князю!..

Да передай князю, что дозволяется ему завтра, на Троицын день, быть на обедне за караулом же…

Щербатый вышел на высокое крыльцо в темно-зеленой однорядке из «аглинского» сукна с серебряными пуговицами. Окинув надменным взглядом стоявших внизу Ергольского и Пичугина с караульными, недовольно спросил:

– Чего приперлись?

– Здравствовать тебе, Осип Иванович, – примиряющим тоном приветствовал его Ергольский. – Передаю от Ильи Микитича и от всего мира, что дозволено тебе быть завтра на обедне в Троицкой церкви…. Однако под присмотром караульных казаков…

– Мне ваше дозволение не надобно!.. Попробовали бы не допустить, перед Богом и государем за то ответили бы!..

– Тут еще одно дело, Осип Иванович! Вот Лучка о том скажет.

Ергольский подтолкнул Пичугина в бок.

– Осип Иванович, возверни мою явку, сделай милость!.. Передумали мы с Петрушей…

– Пошто это вдруг передумали? – с ехидцей в голосе спросил Щербатый.

Пичугин замялся и потупил взор.

За него ответил Ергольский:

– Явка сия писана ложно, насильством никто никому к челобитьям руки прикладывать не веливал!..

– Бредни кому другому рассказывай! Я вижу по разбитой роже, пошто передумали!.. Нет у меня никакой явки!

– Осип Иванович, смилуйся, отдай им явку!.. – взмолился Пичугин. – Пострадаю я из-за бумаги сей!..

– Я тоже страдаю, – ухмыльнулся Щербатый. – Милости проси у воровского воеводы да у его советников!.. Пошли вон!

Щербатый развернулся и вошел в дом.

Глава 2

Благодатным выдался день на Троицу, в 21-й день мая. С утра был недолгий дождь, обещая добрый урожай к осени, а после обедни в Троицкой соборной церкви прихожане в праздничных одеждах не спешили расходиться, держа в руках освященные березовые ветки и пучки слезной травы, радовались ласковому солнцу, уже подсушившему замшелые купола и кровлю собора.

Когда на паперть вышел князь Осип в окружении караульных, к ним подошел подьячий Кирилл Якимов сын Попов и с почтеньем сказал:

– С великим праздником тебя, Осип Иванович, а сына твоего Константина Осиповича с великим праздником и Днем ангела!..

– Благодарствую, благодарствую! – довольный вниманием протянул Щербатый, надевая шапку и сводя полы червчатой ферязи.

Следом к опальному воеводе подошли с поздравлениями подьячие Иван Кинозеров, Василий Бубенной и казак Немир Попов, брат Кирилла. Глядя на них, подтянулись еще десятка два служилых.

Широко улыбаясь, нарочито громко Щербатый провозгласил:

– Спасибо, люди, что вы добры ко мне! Приглашаю всех, кто похочет, в мой дом на праздничный стол, как то прежде бывало! Вина и стряпни довольно! Отметим Духов день, также именины сына моего Константина, хоть и не будет его самого!..

– Мы бы с превеликим удовольствием, Осип Иванович, токмо градским кругом строго не велено ходить к тебе на винную чарку! – сказал Кирилл Попов.

Щербатый нахмурился, погладил русую, еще не тронутую сединой бороду и посоветовал:

– А вы у Илейки Бунакова дозволения спросите! Хотя он и воровской воевода и за то перед государем ответит, однако не бусурманин, Троицу, поди, почитает!

– Сходим к нему, сходим, Осип Иванович! Коли дозволит, тебя известим, сколь гостей придет, дабы провиант тебе попусту не переводить…

К Бунакову пришли подьячие Попов и Кинозеров.

– Значит, у изменного воеводы пировать хотите? – сердито спросил Бунаков. – Или не ведаете, что всем миром то запрещено!

При одном упоминании о Щербатом у него душа закипела. Вчера был зол за то, что князь не отдал явку Пичугина, и решил как следует поучить горододела и плотника на виске.

– Ведаем, конечно… Потому к тебе, Илья Микитич, и пришли дозволения испросить, ноне ты главная власть… – сказал Кинозеров.

Бунаков задумался. Как назло, захворал дьяк Патрикеев. Придется решать одному.

– Ладно, ступайте! Много ли желает пойти к князю?..

– Покуда не ведаем… Много не будет… Благодарствуем, Илья Микитич, за дозволение!

Подьячие ушли. Бунаков кликнул денщика Семена Тарского.

– Кто сегодня начальный караула у Осипова двора?

– Юрий Едловский.

– Скачи к нему и скажи, чтоб гостей к Оське на винопитие впустил, а как станут выходить, поучил мир уважать!

– Ловко придумал, Илья Микитич! Узнаем, кто с гнильцой и с миром не тянет!.. – ухмыльнулся Семен.

Гостей набралось около трех десятков, из тех, кто не держал на Щербатого зла или даже сочувствовал ему: Немир Попов с братом Кириллом, подьячий таможенной избы Василий Бубенной, казак Антон Паламошный. Засвидетельствовал почтение целовальник винного погреба сын боярский Степан Моклоков, пришли поп Борис и духовник Щербатого поп Сидор, десятильник Коряков… Были также иногородние: тобольский подьячий Петр Ерохин, кузнецкий подьячий Дмитрий Семенов…

Расселись по лавкам вдоль длинного стола, на котором аппетитно манили разные яства: пироги с рыбой и мясом, поджаристые гуси, горки обязательно выставляемых на Троицу куриных яиц и перепелиных тож, фаршированные щуки, стерляжья ушица, из сладостей клюква в меду, морсы ягодные… И три ендовы, полные зелена вина.

Первую чарку выпили за Живоначальную Троицу – за Отца, Сына и Святого Духа, вторую – за именинника Константина Осиповича. Когда разлили по третьей, встал Осип Щербатый с чаркой в руке.

– Дорогие гости, хочу выпить за вас, кто не убоялся воровского воеводы и пришел ко мне в сей трудный, смутный час нашего города! Много храбрых на полатях лежучи, а вы не убоялись! Пью за вас!..

– Эх, чарочка-каток, покатися мне в роток, – залпом выпил чарку, запрокинув голову, Немир Попов.

– Осип Иванович, ты настоящий князь Рюрикович, государем поставленный воевода, – подобострастно сказал поп Сидор, – я завсегда с тобой останусь, а со смутьяном Илюшкой ходить не буду! Откуда он взялся, сей воровской воевода?

– У Илейки отец отопком щи хлебал, а сын в воеводы попал! – усмехнулся Щербатый. – Ничего-о! Сегодня в чести, а завтра свиней пасти! Кушайте, кушайте, гости дорогие!.. Хоть провиант у меня на исходе, все, что осталось, на стол подал. Вам стол, а Илейке будет столб!..

– Да-а, до Бога высоко, до царя далеко, а до тебя, Осип Иванович, было близко, – многозначительно сказал поп Борис. – Ты город держал в кулаке. Нас, русских, надо держать в узде! Волю дай, так тут и смута! Вот что укажет государь на градское челобитье? Какие слова ему надует в уши Федька Пущин? А государь-то молодёхонек:…

– Федьке к государю еще попасть надо! – сказал Щербатый. – Бояре Борис Иванович Морозов да Алексей Никитич Трубецкой поначалу челобитные принимают… А я об измене государю отпишу… Правду мою Илейкины заставы и караулы не удержат!

– Верно, верно, государь рассудит!.. Смута нам не нужна!.. – закивал поп Сидор.

– А тут измена великая готовится! – многозначительно поднял палец Щербатый. – Черницын Кузьма сам слышал от Гришки Подреза, как он мужиков подбивал на Оби Дон завести… Илейка потому с Гришкой и стакался!..

– Господи, спаси и сохрани! – перекрестился поп Борис. – От такой измены, коли служилые уйдут, калмыки город разорить могут!..

– О том и говорю: измена великая!..

Гости стали расходиться задолго до сумерек. Первыми встали из-за стола и, поблагодарив хозяина за угощение, ушли Немир Попов и Степан Моклоков.

Однако минут через пять Немир вбежал возбужденный без шапки и закричал:

– Караульные хватают, бьют! Говорят, воеводой велено!.. Вместе надо выходить!.. Нас больше!..

Скоро гости столпились перед цепью караульных казаков.

– Пошто не пускаете? – крикнул Кирилл Попов. – Илья Микитич, нам дозволил быть на праздничном пиру!..

– Нам он не говорил! – ответил Юрий Едловский. – А миром велено воеводе за винную чарку не продаваться, а вы продались.!

– Уйди с дороги! – оттолкнул Едловского Немир Попов. – Мы к Бунакову пойдем!

– Никуда вы не пойдете! – размахнулся Едловский и ударил Немира кулаком в ухо. Остальные караульные набросились на гостей. Вышла драка, будто стенку на стенку. Однако вино храбрости добавляет, а силы отнимает. Караульные стали одолевать. Гости побитые вырывались и разбегались в разные стороны. Сбежав с горы к Ушайке, сошлись у моста подьячий Кирилл Попов с братом Немиром, подьячие Кинозеров и Василий Бубенной да поп Борис.

– Вот, бл…дины дети, что творят! – облизнул разбитые губы Кирилл. – Во всём Илейка, двуличная тварь, виноват! Рожу ему самому разбить! Пойдемте к нему во двор спросим, где у него совесть!

– Пойдем, набьем рожу! – согласился Кинозеров.

– А совесть у него искать, что у змеи ноги! – сказал Василий.

Все пятеро решительно направились ко двору Бунакова.

Проходя мимо тюрьмы, Кирилл громко закричал:

– Лучших людей за тын упрятали, хотят уморить!

Неожиданно повернул к воротам, подошел к двум караульным казакам, Филиппу Петлину и Бурундуку Кожевникову, и потребовал:

– Давайте ключи, отпирайте ворота!

– Они у начального Мишки Яроцкого, – ответил опешивший Петлин.

– Отпирайте, отпирайте! – поддержали Кирилла Кинозеров и Немир.

– Осади! Сказано, кто здесь начальный! – оттолкнул Кирилла Кожевников.

На шум уже спешил Михаил Яроцкий с десятком караульных казаков.

– Какие вам ключи! – грозно закричал он. – Тут изменники сидят по государеву делу! Подите прочь, пьяные рожи! Не то и вас за тын покидаю!

Коли воевода велит кого выпустить, тогда поглядим!

– Ладно, мы к нему идем!.. – ретировался Кирилл.

Когда пришли ко двору Бунакова, наметились уже сумерки.

Застучали в запертые ворота и калитку.

– Кто там? Чего надо? – раздался голос денщика Семена Тарского.

– Зови хозяина, с ним говорить будем! – крикнул подьячий Кирилл Попов.

Не сразу к воротам подошел Илья Бунаков. Спросил, по какому делу пришли поздние гости.

– Илья, ты непотребное дело творишь!.. Открывай ворота, погляди, как твое дозволение к воеводе на праздничную чашу сходить исполнено… Одежу нам порвали, рожи окровянили!.. Открывай, полюбуйся! – кричал Кирилл.

– Не надо было ходить!.. Не я то решал, круг решал…

– Коли ничего не решаешь, слезай с насеста!.. Пусть истинный воевода правит! – подал голос Немир. – Мы тя избрали, мы и уберем!

– Трезвыми приходите завтра в съезжую, тогда поговорим!..

– Открывай, не то ворота сломаем, – крикнул Немир, схватил конец лежавшего у заплота бревнышка. – Помогайте, мужики!

Бревнышко подхватили Кинозеров с Кириллом и ударили, как тараном, в ворота.

– Семен, беги задами к Воскресенской церкви и бей в сполошный колокол, не то эти придурки ворота сломают! – вполголоса приказал Бунаков.

Воскресенская церковь в полверсте от двора Бунакова, и скоро над городом раздался тревожный гул набата. Со всех сторон к церкви прибежали и прискакали на конях казаки. Семен крикнул с паперти:

– Илью Микитича изменники, ходившие на винную чашу к Осипу, хотят убить, в двор его ломятся!

Толпа ринулась ко двору Бунакова.

Недолго сопротивлялись незваные гости. Всех пятерых повалили на землю и били «влежачь», пинали ногами. Пока вышедший Бунаков не приказал посадить их в съезжую и заковать.

– Завтра им будет наказание пред всем миром…

Когда скованных арестантов стали заводить в сени, где уже сидели ожидавшие наказания Лучка Пичугин и Петр Терентьев, поп Борис запротестовал:

– Тут сесть негде, я по болезни стоять не могу!..

Сени в доме хозяина, Девятки Халдея, и правда, были малые.

– Не хочешь в сенях, посидишь в погребе! Хмель от князя там скорее выйдет, – ухмыльнулся Семен Тарский. – Девятко, отведи его…

Наутро всех арестантов, кроме попа Бориса, отвели для пытки к опечатанной съезжей избе, во дворе которой стояли дыба и «козёл». Возле дыбы готовили веревки для виски холопы дьяка Патрикеева, Артамонов и Черкас, которых дьяк прислал в помощь палачу Степану Паламошному.

У «козла» стояли Немир Попов, Василий Бубенной с Кинозеровым, Кирилл Попов сидел на бревне, обхватив руками грудь. У дыбы со связанными за спиной руками – Пичугин и Терентьев.

Бунаков подошел к подьячему Кириллу Попову и с издевкой, налегая на «вич», спросил:

– О чем ты, Кирилл Якимович, с князем советовался, какие думы думал против меня и служилого мира? Князь вам советовал идти ко мне на двор и убить меня?

– К князю ходили на праздничную чашу… – Кирилл хотел добавить «по твоему дозволению», но передумал и продолжил:

– Против тебя и мира дум не думывали, а к тебе на двор пришли спросить, за что нас караульные били…

Поморщившись, взмолился:

– Илья Микитич, ради бога, избавь от пыток…. У двора твоего мне ребра переломали, вдохнуть не могу….

– Ладно, ступай домой да подумай, как против мирского приговора идти!..

По его приказанию Кинозерова и Бубенного попотчевали батогами, а Немира Попова кнутом на «козле», приговаривая: «Не ходите боле к князю!.. Не ходите!..»

Затем взялись за Пичугина и Терентьева.

Артамонов и Черкас перекинули через перекладину дыбы веревку, в хомут на одном конце веревки продели связанные за спиной руки Лучки Пичугина. Меж связанных ног Паламошный положил конец бревна. Артамонов и Черкас потянули веревку, и Пичугин повис на заломленных за спиной руках. Боль окольцевала грудь. Перехватило дыхание. А Паламошный тут же устроил первую встряску: встал на конец бревна и подпрыгнул. Встряска исторгла вопль из груди Пичугина. Паламошный убрал бревно, накинул на ноги веревочную петлю и потянул к столбу напротив дыбы. Артамонов с Черкасом приспустили конец веревки со своей стороны, и Пичугин повис, будто поплыл в воздухе. Палач отошел на несколько шагов взмахнул кнутом, и хвост кнута опустился на голую спину Пичугина.

И дано ему было, по приказу Бунакова, полтораста ударов и семь встрясок. Окровавленная спина Пичугина была похожа на хребет медведя, с которого сняли шкуру. После наказания он упал ничком на землю без движения, но был в памяти.

– Пощадите, братцы!.. – молил Терентьев на виске.

– А пошто ты, мужик, такие челобитные против мира пишешь? – щерился Артамонов.

После третьей встряски Терентьев от адской боли в суставах впал в беспамятство.

– Сырой мужик! – с презреньем сказал Степан Паламошный. – Пусть обмотается!

– Довольно с них! Держать обоих по домам за приставом! – приказал Бунаков Ергольскому.

– Илья Микитич, а что с попом Борисом делать? – спросил Семён Тарский. – Он в погребе у Халдея сидит….

– Черт с ним! Отпусти его, не то службу справлять в церкви будет некому…