Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 43 страниц)

ЭПИЛОГ (1756 год)

После Барабинской степи, набухшей талой апрельской водой, пошел таежный санный путь. Хотя и в лесу чувствовалась весна, но дорога еще возвышалась, утрамбованная над землей, и сани гулко били полозьями по оледенелому вытаявшему следу, который протаивал и становился к полудню ноздреватым и рыхлым в прогалах, где солнце пробивалось через сплетения хвойных лап. Незаметно начались болота, и сани замотало на вытаявших седых кочках. Тряска была утомительной в конце столь длинного пути, и люди, сидевшие в санях, обрадовались, когда неожиданно Степан Мальцев, правивший лошадью, сказал, перекрестясь:

– Вот, слава богу, и добрались, Федор Иванович. Вот она, наша обитель, стало быть…

Федор Немчинов встал, разминая затекшие ноги, оглядел почти трехсаженный острог и, повернувшись к своему спутнику Семену Шадрину, сказал:

– Ладно устроились, за таким заплотом сидеть можно…

Федора Немчинова и Семена Шадрина, известных расколоучителей, разыскали Иван Носков и Степан Мальцев, жители деревни Мальцеве Чаусского острога по важному делу.

– Порешили мы, Федор Иваныч, неотменно гореть, понеже житье наше худое вовсе. Нынче, почитай, до Пасхи кору сосновую есть начали, – говорил Иван Носков, то и дело поглядывая на Мальцева. – Окромя того, гонения за веру истинную терпим: в церкви печатью антихристовой креститься велят, чиновникам управителя нашего Чаусского острога Копьева кожу с нас лишь осталось содрать, так все взяли. Жаловались в уезд, в Томск, воеводе Бушневу, да легше не стало. Кнутом за жалобы грозят… Гореть решили неотменно, да только вот причаститься пред смертью не у кого, и слово божье молвить некому… Об вас, Федор Иваныч, и про батюшку вашего смерть за веру истинную приявшего, премного наслышаны. Съездили б к нам, ибо есть такие, кои в сомнении пребывают, надо ли гореть… Оттого мы ушли из деревни нашей Мальцеве и избы перенесли…

– Сколько в обители собралось? – спросил Федор Немчинов.

– Более полтораста душ, – ответил Степан Мальцев.

– Святое дело замыслили, ибо только в огне от скверны греховной душа очищается воистину! Не мало зрел я душ, уходящих к богу чрез огненну дверь… Отец так мой ушел… На Иру братья сгорели. А в Елунинской гари до шестьсот душ сразу сожглось, шестьсот душ! Ныне мой черед пришел. Много я по Сибири-матушке хаживал… И Беловодье искал, и у себя в Тарском уезде, в Бергамацкой слободе, земским комиссаром был, немало в жизни навидался и скажу, что некуда человеку идти, только в веру истинную! А коли в ней притеснения, то огонь нам один помощник. Поеду, братья, к вам, и вот Семена, товарища своего, возьму, он тоже божественные книги знает, проводим в последний путь…

За тяжелыми из полубревен воротами Степан Мальцев повел их к крайнему из четырех стоявших дому. Навстречу им вышел похожий на Степана чернобородый мужик. Поздоровавшись, сказал:

– Заждались вас, вижу, не один… Народу много собралось, а службы настоящей никто не ведает.

– Сии учителя помогут нам службу править по старопечатным книгам, – сказал Степан и повернулся к Федору Немчинову. – Это брат мой, Мальцев Федор. Извольте, отцы, в избу нашу, кою перевезли мы из деревни сюда, подальше от мирских соблазнов и худых глаз.

– Прибыло ли народу без нас? – спросил Степан брата. – С десятка три прибыло из-под Томска, когда узнали, что будет у нас сын страдальца Ивана Немчинова… Вы уж, Федор Иваныч, послужите у нас, потолкуйте старопечатные книги…

Две недели прошли незаметно в заботах и службах. Однажды Федор Немчинов, закрыв толкованную им книгу Правой веры, собирался идти к трапезе, как услышал у порога часовни шум. Седой высокий старик закричал срывающимся плачущим голосом лохматому здоровому мужику, к которому жалась его жена с детьми:

– Иван, не блажи! Не может сие угодно быть богу. Вы с Петром корень наш изводите… Для того ли я спину ломал, вас подымая, недоедал, чтобы вы богом данную жизнь пресекли? Не может ему то быть угодно!

– Ты ж слыхал, че толковал оной наставник. Лучше убиенным быти, нежели в посмехе и ругани! – возразил сын.

– Кто такой? – спросил Федор Немчинов Степана Мальцева.

– Старик Иван Кубышев… Сыновья его, Иван да Петр, с семьями гореть порешили, а он против того. Вредный старик.

– Прокляну, ежели не выйдешь из этого гнезда поганого! Прокляну! – завопил старик и ткнул пальцем в сторону Федора Немчинова:

– И вас проклинаю, еретики, брехуны собачьи, невинных душ растлители! Решетки на окна навесили, живые души насильно сожигаете!..

Семен Шадрин начал увещевать старика. А Федор Немчинов, глядя на расшумевшегося, почувствовал, что не в силах противостоять этому, полному боли и ярости, взгляду. Что бы он ни сказал для других, может быть и доказательное, но в себе он знал эту неспособность терпеть чужое страдание. И если бы не уверенность, что своими словами утешения он облегчает это страдание, он давно бы ушел из мира сего. Так было всегда, и только в последний год он понял свое бессилие, понял: самое лучшее, что могут люди, чтобы избавиться от страданий, – это умереть. Поэтому он и решил уйти из жизни. Он молча вышел из моленной и тихо сказал шедшему следом Мальцеву Степану:

– Тех, кто гореть не хочет, за тын не пускать… Ибо одна паршивая овца все стадо пасомое испортить может…

* * *

Однажды поздним вечером в ворота обители застучали.

– Кто такие? – крикнул караульный.

– Казаки Гаврила Кандышев и Семен Жданов. Важные известия имеем, веди к Мальцевым, – ответили пришедшие.

– Третий кто?

– Гулящий человек… До Барабинского наставника, грит, будто знат его. Слезно просил в обитель провести.

Приезжих впустили и провели в избу Мальцева. Встретил их Степан, прикрывая ладонью свечу. За столом сидели Немчинов, Шадрин и Носков.

– Че скажешь, Гаврила? – спросил Степан Кандышева.

– Беда, Степан, в деревню отряд управителя Копьева пришел… Седня-завтра здесь будут… Старик Кубышев путь взялся указать. Ночь, чаю, отдохнут, да сюда…

– Эта беда – не беда… Потолкуем с антихристовыми слугами, гореть готовы, врасплох нас не взять… Садитесь, повечеряйте с нами.

Казаки стали усаживаться за стол, только приехавший с ними старик замешкался, встал напротив Немчинова и, уставившись на него повлажневшими глазами, проговорил:

– Федор! Нечто не признаешь меня?.. А я те враз признал по глазам да по бороде – чистый отец Иван Гаврилыч, царствие ему небесное…

Федор внимательно вгляделся в лицо старика и виновато произнес:

– Не признаю, отец, чтой-то…

– Терехов я, как и ты, Федор, из Тары. С батюшкой твоим в доме сидел… Батюшке твоему копию с указа о престолонаследстве доставал. – Старик вдруг всхлипнул и утер рукавом зипуна глаза. Федор подошел к нему, обнял и усадил за стол.

– А ты, Федор Иваныч, помнится, поначалу с нами в доме был, а после куды девался? Среди колодников тебя не видал, – спросил старик. Обмакнув кусок хлеба в кружку с квасом, стал сосать его, убирая костяшками пальцев слезы с морщинистых щек.

– Из дому я в обитель Сергия ушел… – начал Федор Немчинов, потом замолчал, будто припоминая, и подавив вздох, продолжил: – После разорения его обители на Ир ушел, к старцам Филиппу и Софонию. Когда там сожглись, попал я, спасаясь от майора Альбера, в скит Ивана Смирнова… После на Алтай подался, Беловодье искал… Почитай, всю Сибирь исходил, а ныне вот с Барабы пришел сюда…

– Я, батюшко, с той поры, как нас в Тобольск пригнали из Тары, тоже много повидал, – сказал Терехов.

– Ты ведь с отпорщиками был… Жив кто остался? – встрепенулся Федор Немчинов.

– Лет с десять тому на Таре еще кое-кто жил, а ныне уж и не знаю… Многих заводчиков, кто с батюшкой сидел, живота лишили… Иван Падуша, помнишь ли? Жаденов, Седельников, Москалев – кто на колу, кто в петле жизни лишились, а кого и за ребро подвешивали, царство им, святым мученикам, небесное… Более тридцати душ сказнили при мне еще, а сколь потом, не ведаю… А других, кого на галеры, кого пристань в Рогервик строить отправили… А я там и там побывал. Как жив остался, богу ведомо…Вот пальцы вовсе не гнутся ныне, – поднял старик Терехов над столом трясущиеся, сухие, будто обтянутые тонкой слюдой руки со скрюченными угловатыми пальцами. – Я, Федор Иваныч, лет на десять старше тебя, а зубов уж десятка два годов тому лишился всех, – провел он углом пальца по мертвенно-бледным деснам. – К концу тридцатых годов, будучи в Рогервике, подали мы прошение, к сороковым добрались до дому, да кому колодники-то нужны… Вот по пустыням с той поры спасаюсь…

Неведомо, где жена с сыном сгинули.

Старик замолчал. Смел скрюченной ладонью крошки хлеба со стола в ладонь и взял их губами. – А комендант куды делся, не ведаешь?

– Остался в тюрьме в Тобольске. С нами его не было… Подьячий же, что копию писал тогда, Колпин, при мне кончился в Рогервике, утонул. Упал в воду, и конец, известно – кандалы.

– К нам зачем пришел? – спросил Федор Немчинов. – Знать, по судьбе нашей бороной прошли, – задумчиво сказал Терехов, – гореть с вами хочу. С отцом твоим не хотел. Молод был… А ныне вижу, зря: только страдания свои задлил… Нет жизни простому человеку в сем мире, нету! От бога и от того отлучают, не церкви, а блядни ныне! Пред богом хочу, чрез огонь пройдя, безгрешным предстати… Но за страдания люда простого умоется ишо Русь-матушка кровью! Недолго ждать осталось, недолго.

Солдаты пришли в полдень следующего дня. Федор Немчинов исповедывал пустынников, когда Иван Носков принес о том известие.

– Сам управитель Чаусского острога Копьев во главе уговаривает караульных… Кабы не смутил слабых духом…

Федор пришел к избе у входных ворот. На крыше избы стояли с ружьями пустынники, десятка два.

Снизу доносился громкий голос управителя:

– Расходитесь по домам, ребята… Огороды засевать пора… Никто вас притеснять не станет, ни чиновники, ни священники. Все, кто вам раньше тесноту чинил, будут уволены от службы и преданы суду. Губернская канцелярия повелела провести об этом следствие…

Федор Немчинов, поднявшись на крышу, вышел вперед.

– Напрасно ты, господин управитель, говоришь так! Мягко стелешь, да жестко спать… Лизка-императрица суть плод антихристов есть. Мы не верим, чтоб слуги антихристовы выполнять ее повеления перестали, выведите прежде из церкви ереси…

Стоявший рядом Семен Шадрин закричал:

– Воистину так! В церкви ересь: служат на пяти просфорах, просфоры печатают крыжем, бороды бреют, курят табак, а священники того в грех не ставят… Что вы стоите и слушаете слуг антихристовых, – обратился он к казакам и солдатам, стоявшим рядом с Копьевым, – не слушайте, не верьте им! Всех благочестивых предадут казни, посадят на колья! Идите к нам!

– Не слушайте сих наставников, они не наших мест, им все одно, кого жизни лишать, расходитесь! – крикнул старик Кубышев.

– Мы, крестьяне и разночинцы, собрались здесь, в пустыне, все во имя Исуса! – закричал Степан Мальцев. – Жен и детей своих здесь упокоим! Живыми не сдадимся! Жить в деревнях своих нам боязно, ибо как станем мы расходиться по домам своим, то станут ловить нас и забирать в остроги!

– Да, да! Верно, верно! – закричали столпившиеся пустынники. – Опять наедет Карташев, станет нас бить, в церкви гнать! Деньги и лисицы брать! Ежели выйти, подати платить будет нечем!.. Разорили поборами и казенными работами!.. Лучше умереть – не мешайте нам!

– Напрасно, ребята! Коли мне не верите, то вам воевода Бушнев сам скажет, что никто притеснять вас больше не станет!

– Зря ты, господин управитель, стараешься, слышь, че те народ говорит? Ежели б перестали вы нас гнать, то разошлись все по домам своим, и стали бы мы жить, пока бог не послал нам смерть. Но этого нельзя ожидать! И мы умрем! Солому и смолье запалим, как скоро кто-либо из вас, хотя бы три человека, станут нападать на нас! Отойдите прочь, или стрелять будем! – вскинул ружье Степан Мальцев.

Копьев отвел бывших с ним казаков и солдат от ворот и велел окружить обитель. Оставив караульных, Немчинов с братьями Мальцевыми и Носковым собрались в избе Мальцева.

– Что ж, Федор Иваныч, созывать народ в моленную, дабы гореть?..

– Надо всех исповедать и приобщить святых тайн… Внезапно они нас не возьмут… Письменное известие надобно написать, как отец Сергий с батюшкой моим делали, дабы все знали, отчего горим и словом добрым нас поминали бы…

– Верно, – сказал Семен Шадрин, – во главу сказать, что православная церковь ныне превратилась в вертеп разбойников, как говорил некогда Спасители о храме Иерусалимском…

Степан Мальцев принес бумагу и сажевых чернил. Немчинов сел за стол.

– Напиши допрежь всего, Федор Иваныч, что от нынешних духовных чинов никакого спасения быть не может, разве токмо погибель! И злато, и коней, и шерсть и куделю берут и расхищают, а о ином и не радеют, – вставил Носков.

Федор писал: «У вас поставляются епископы и священники и прочие духовные чины злата ради, а не по избранию Святого Духа и за то по Евангельскому гласу прокляты, а от проклятых когда бывает благословение и от диавола спасение? И от крещения и от исповеди дары принимают и таким образом чистоту продают диаволу… За все у них пиры и трапезы обильные и вина благовонные, и рыбы красные, паству же свою нерадиво зрят, и о теле своем прилежат, а о душе не радят. Воистину пастыри ваши волцы быша; бывает ли от волка благословение и святыня, и како можно овцам от волка сохранным быти без пакости, так и от ваших пастырей без повреждений!…»

– Про второе «и», батюшка, не забудь, да про «аминь» четвертый, – напомнил опять Шадрин. Федор согласно кивнул и продолжил писание: «Православная церковь проповедует не истинного Христа Спасителя Исуса, Иисуса, а тот Иисус в древних временах эллинский мудрец был; учит православная церковь поклонению не истинному троедревнему кресту Христову с изображением трости и копия с надписями Исъ Христосъ Исъ Назарянин и Царь Иудейский, а латинскому крыжу, которым всякое дело вместо святым совершает и который будучи внесен в престол означает царя антихриста; повелевает православная церковь знаменатися троеперстным крестом, антихристовой печатью, в крещении прибавила четвертый аминь: по благословении по требнику крестили и говорили: крещается раб Божий, имя рек, во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святого Духа, аминь (прибавлен) ныне и присно и во веки веков аминь, и таким образом прилагается к Троице четвертое лицо – исхождение от сына Святого духа и сие именуется Ариева ересь, на которую от 1 и 2 вселенских соборов проклятие положено, но при богослужении алилуйя поют не в три лица, а четыре. Таким образом проповедуют не Троицу, а четвертицу…»

– О том, отец Федор, помяни, что дышать нечем, мздами обложили, кособрюхие! – пробасил Федор Мальцев.

«А ныне, зрите вы сами, что у вас совершается, неправдою приторгнули как духовные власти, так и земские, мздами ослепляемы; ныне у вас весь народ мадами отягчают, наипаче же верных, которые последуют благочестивой вере; ныне, как духовные, так и земские власти не по избранию Святого Духа поставляются, а злата ради, того ради они нарицаются от бесов, а не от бога; того ради нынешние власти по всем местам, гневливы, наглы, моты, яры, нестройныя, страшны, ненавистны, мерзки, не кротки, лукавы; своими ересьми и прельщением они отставляют человеков от пути праведного и сводят на погибельный путь…»

Взяв письмо, управитель Копьев обещал передать его томскому воеводе поручику Бушневу. Пустынники же готовились к смерти. Федор Немчинов исповедывал каждого и причащал Святых Тайн водой, смешанной с мукою.

К середине июня прибыл томский воевода поручик Бушнев с солдатами, вызвав наставников, стал увещевать:

– Расходитесь по домам! Грамоту вашу получил и послал оную митрополиту. А все чиновники и притеснители ныне под следствием. И никто вас более отягощать мздами не станет…

– Не верим тебе, выйдем, опять пытать будешь! – крикнул Степан Мальцев. – А письмо в Синод богомерзкий попадет, и все, как и прежде, будет. Не мешай, уходи от нас. Умирать будем…

Утром 15 июня жители деревни Мальцево, едва взошло солнце, увидели на другом краю неба сначала черные клубы дыма, затем красное зарево огня, который унес 172 жизни «мужеска и женска пола».

«А только из них один крестьянин Иван Кубышев вылез через забор, коего живым едва снять могли: ибо во многих местах обгорел…»

Когда старик Кубышев подошел к обезображенному сыну, тот прошептал:

– Прости, отец… прости… Не надо было… Прости…

Старик молча стоял перед сыном на коленях и тер кулаком глаза.

– Сколько людей было? – торопился допросить Бушнев единственного свидетеля.

– Более 170 душ…

– Кто расколоучители?

– Семен Шадрин и сын бывшего тарского головы Федор Немчинов… – выдавил Иван Кубышев и замолчал.

– Собаки! – рассвирепел воевода. – Какой государству убыток, столько работников перевели! Деревню разорить!

«И понеже оная деревня Мальцева, в которой собравшиеся раскольники сгорели, лежит на одном чистом со всех сторон месте, между великими топьми и болотами и озерами, к таковому их злому сборищу весьма способно и дабы на оном месте впредь к житью никакого строения не осталось, того ради приказал он, Бушнев, все оставшиеся строения разломать и в другие деревни перевести».

1983–1987 гг.