Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 43 страниц)

Глава 7

На ужин Устинья сварила на трехногом таганке уху из окуней, которых взяла у Григория из погреба-ледника. Семену сказала, что купила у ярыжек по дешевке. Чтобы печь не топить, варила на шестке подле устья печи. Семен намахался за день косой-горбушей и дремал на лавке, постелив под себя овчинный тулупчик.

Устинья поставила на шесток две деревянные чашки, половником налила в них уху, дрожащими руками развернула кожаный лоскут и высыпала сулему в одну из чашек. Поставила чашки на стол, положила рядом ложки и позвала мужа:

– Садись ешь!

Семен перекрестился, сел за стол и стал жадно хлебать из чашки. Она присела рядом и, косясь на мужа, тоже стала есть. Семен съел уху, обглодал двух окуней, осторожно вынимая косточки, и снова прилег на лавку.

Она со страхом поглядывала на него украдкой. Не прошло и получаса, как Семен вдруг резко вскочил и тут же, скрючившись от боли, ткнулся бородой в свои колени.

– Э-э-э-э-э!.. Ре-ежет, будто ножом!..

– М-может, костями подавился… – заикнулась Устинья.

Семен замычал, отрицательно покачал головой, потом вдруг пристально посмотрел на побледневшую жену и дико закричал:

– Отравила, сука!..

Сделал было к ней шаг, но потом круто развернулся, в два прыжка оказался у рукомойника и упал на колени над лоханью, опершись обеими руками в уши-клепки.

Нутро будто вывернуло наизнанку. Даже с сильного перепою подобной рвоты не бывало. После очередного извержения, сплевывая тягучую слюну, Семен выдохнул:

– Кузнечиху зови!..

Не помня себя, Устинья прибежала ко двору Остафия Ляпы по прозванью Кузнец, мать которого была сильной знахаркой.

– Семен помирает, рыбьими костями подавился….

Кузнечиха без слов собралась, захватила узелок со снадобьями и две спицы с крючками на конце и засеменила к дому Тельнова.

Семен корчился на заблеванных половицах. Перед этим он выпил ковш воды, но не успел добежать до лохани.

– Где болит?

– В пузе… Режет…

– Че жрал?

– Уху…

Кузнечиха осторожно надавила сухим кулачком на пуп и резко отпустила.

– В каком месте болит?

– Везде…

– Это не рыбьи кости…

– Это она… – кивнул Семен на Устинью.

– Подсыпала че?

Устинья отрицательно замотала головой.

– Че стоишь? – прикрикнула на нее бабка. – Давай молока, яиц сырых… Да убери с полу…

Кузнечиха взбила в липовой кружке яйца с молоком, дала выпить Семену, велела лечь на лавку. Семен лег было головой к окну, но тут же закрыл глаза рукой и перелег головой в угол.

Полежав немного, он встал и заторопился к двери.

– На двор хочу!

Когда вернулся, Кухнечиха спросила:

– Как сходил?

– Понос с кровью… И ссать больно…

– Открой рот!

Приподняв верхнюю губу, она увидела медно-красные опухшие десны с темной каймой понизу и повернулась к Устинье:

– Сулемы подсыпала?

– Ниче я не подсыпала!

– Эх, дуреха, не первый год живу, не раз такое видала! Пои чаще теплым молоком да молись, господь милостив! Я утром приду…

Устинья, глядя, как мучается Семен, уже пожалела о содеянном, всю ночь ухаживала за мужем и молилась.

К утру у Семена начались судороги ног. Он впал в помрачение ума и бормотал в бреду:

– Лошадь моя… Отдайте… Устинья, Устинья…

Кузнечиха, взглянув на Семена, махнула рукой:

– Не жилец!

И приказала Устинье:

– Зови попа, соборовать пора!..

К Спасской церкви Устинья подошла, не чуя под собой ног. Перекрестилась на деревянную маковку с восьмиконечным крестом и вошла внутрь. В храме пахло олифой и смолой. Слободские мужики, поставившие три года тому церковь, удивлялись, что за три года венцы сруба не потемнели, не заветрились, будто только струганы… Больше года церковь простояла пустой, не было попа. Не раз мужики просили архиепископа Тобольского Герасима прислать им попа, но тот все отказывал, говорил, что руги на попа нет и его не прокормить. Мужики, однако, не отступились, уговорили принять сан ссыльного московского стрельца Ипата Васильева, грамотного и знающего святое евангелие. Послали челобитную молодому государю Алексею Михайловичу, испросили разрешение, и вот уже более года Ипат служит в храме, окормляет своих духовных детей…

Устинья подошла к Ипату, наблюдавшему, как два тобольских богомаза расписывают Царские врата. Узнав о Семене, он удивленно вскинул брови, внимательно посмотрел на Устинью и сказал:

– Уж не согрешила ли ты, девка? Хотела ведь извести, повинилась на исповеди!..

– Н-нет… – потупила глаза Устинья.

– Ладно, ступай! Облачусь и приду…

Однако соборовать Ипату не пришлось. Когда Устинья вернулась, судороги били Семена, будто при падучей. Он по-прежнему был в беспамятстве. Однако неожиданно дрожащая рука его потянулась к Устинье, он открыл глаза, будто что-то хотел вымолвить, но тут же тело сильно встряхнуло, и он перестал шевелиться и дышать.

По слободе разнесся слух, что Устинья отравила мужа. Слух дошел до приказчика Василия Старкова, тот известил Щербатого, и еще до погребения Семена Устинья была взята за караул, и ее отвезли в Томск.

Следствие вели принародно перед съезжей избой. По столь важному случаю вся воеводская коллегия собралась – воеводы Щербатый, Бунаков и дьяк Патрикеев. Здесь же подьячий судного стола Чебучаков. Расспросные речи записывал подьячий Захар Давыдов, кум Бунакова,

Однако Устинья заперлась и не сознавалась.

– Чем извела мужа? – в который раз допытывался Щербатый.

– Не изводила, сам помер… – упрямилась Устинья.

Щербатый дал знак, палач Степан Паламошный, сунул связанные за спиной руки Устиньи в кожаный хомут с привязанной к нему веревкой, перекинул веревку через перекладину на двух столбах, потянул веревку, и Устинья повисла на вывернутых руках, не касаясь земли. Лицо ее исказилось от перехватившей грудь и плечи боли. Паламошный обмотал конец веревки вокруг вкопанного наискось столбика и взялся за кнут.

После десяти ударов Устинья взмолилась:

– Не бейте!.. Все скажу…

Ее опустили на землю, и Щербатый подступил к ней:

– Ну, сказывай!

– Сулемы подсыпала в уху!..

– По чьему наущению?

– Своей волею… Бил он меня…

– Кто сулему дал?

– Никто не давывал… В Томском на базаре купила…. крыс выводить…

– У кого купила?

Какое-то время Устинья помолчала. Затем ответила:

– Не ведаю, как звать…. Гулящий человек был… Из Нарымы в Красный Яр собирался…

– Гулящий человек, говоришь, – недоверчиво протянул Щербатый, – а тот человек не из слободских будет?

– Нет… – твердо сказала Устинья.

Поняв, что больше ничего от нее не добиться, Щербатый приказал тюремному дворскому Трифону Татаринову отвести ее в тюрьму и никого к ней не допускать.

Глава 8

Батоги – не кнут, но и после них сразу не встанешь и кафтан не натянешь! Когда Зоркальцев принес весть о смерти Семена Тельнова, Григорий удовлетворенно ухмыльнулся. Однако, узнав об аресте Устиньи, попытался было встать, но спину так опалило болью, будто огнем, что, заскрипев зубами, он упал снова ничком на кровать.

Тынбе велел позвать Кузнечиху и пригнать со двора Тельновых корову и поросенка.

Кузнечиха осторожно обернула спину чистым белым полотнищем, пропитанным мазью на медвежьем жиру с медом и травами, обвязала старой опояской, чтоб полотнище не сползало, и сказала, чтоб вставал пореже пару дней, дал спине покою.

На другой день к нему в дом пришел приказчик Василий Старков.

– Ты пошто скотину Семкину к себе свел? – с суровым выраженьем лица накинулся он сразу на Григория. – Аль не ведаешь, что оная в казну должна пойти!

– Знаю я вашу казну! То мошна твоя, Васька! А скотина взята за долги: Семка мне пять рублев задолжал. Аль ты за него отдашь?

– Языком ты молоть мастер! Послушать, так у тя вся слобода в долгах!

– У меня Семкина запись есть. – Григорий осторожно сел, убрал подушку, откинул край простыни и, ухватившись за кованые ручки-ухваты, поставил себе на колени сундучок-подголовник, обтянутый красною юфтью и обитый черным железом. Снял ключ, висевший рядом с крестом на шее, открыл замок с секретом и откинул покатую крышку. На внутренней стороне крышки цветная роспись: райский сад со змеем-искусителем. Григорий порылся в бумажках выдвижного ящичка у задней стенки поголовника и протянул долговую расписку Старкову:

– На, гляди!

– То Семкина запись, а ныне хозяйка Устинья! Коли она в тюрьме, скотина должна в казну идти, – упрямо повторил Старков.

– А ты не знаешь, что Устинья ко мне прислон держит!

– Знаю я, каким местом она к тебе прислонилась, – ехидно усмехнулся Старков.

– Ныне она вдова и мы поженимся!

– От сие навряд ли! Повинилась она, что отравила мужа сулемой…

– Он сам подох! А повинилась, дабы от пыток уйти! Под кнутом-от в чем хошь покаешься…

– Повинилась, повинилась! Так что не вернешь корову, сие за воровство будет почтено, ответишь перед воеводой:…

– Отвечу, отвечу! Ступай вон! – разъярился Григорий.

– Гляди, как бы кнута отведать не довелось! – пригрозил Старков.

– Уйди от греха! – сорвал Григорий с ковра над кроватью саблю. Старков проворно выскочил за дверь.

Хоть и пользовала Кузнечиха Григория через день, а в седло смог сесть лишь через две седмицы. И сразу направился в Томск, на тюремный двор.

Тюремный двор был обнесен забором-острогом из заостренных бревен. Собственно темницы – две курные избы, прилепленные друг к другу, стояли посреди двора. Вместо окон проруби в один венец сруба под стрехой, узкие – младенцу не пролезть.

Григорий застучал рукояткой плетки в ворота. Отодвинулась доска, закрывавшая смотровое оконце, и Трифон Татаринов, настороженно глянув на Григория, спросил:

– Че надо?

– Пусти с Устиньей поговорить.

– Не велено!

– Да недолго, пусти, Трифон!

– Воевода не велел никого к ней допускать, говорю ж тебе, Гришка!

– Отблагодарю… – потряс он кожаным кошелём с серебряными копейками.

– Мне из-за вас под кнут идти и места лишиться? Уходи, – умоляющим голосом сказал Татаринов и стал задвигать доску. Но Григорий успел всунуть рукоять плети в оконце и не дал его закрыть полностью. В щель продолжил уговоры:

– Ладно, не хошь пускать, приведи ее сюда!

– Не могу…

– Ненадолго… Никто ж не увидит, – звякнул Григорий перед щелью монетами.

– От пристал!.. Ладно, давай двугривенный…

Устинья подошла медленно к воротам, она была закована в ножные железа. За полмесяца полюбовница осунулась, побледнела.

Увидев Григория, залилась слезами и выдавила сквозь всхлипы:

– Как все обернулось, Гриша… Не надо было…

– Потерпи, я тя вытащу отсель… Все ты верно сделала!.. Кормят-то как?..

Устинья потупила глаза:

– Денег ведь у меня нету… Еду купить не на что…

– Дворскому рубль дам, проси у него из еды, что хошь. Коли воровать станет, башку ему оторву!..

– Гриша, что со мной будет?..

– Не бойся, похлопочу, денег не пожалею… Выпустят за пристава, а там видно будет…

– Все, все! Повидались и ладно, – заторопил их подошедший Трифон Татаринов.

Лишь один человек в силах был решить судьбу Устиньи – воевода. Не хотелось Григорию к нему идти кланяться, да делать нечего, пришлось себя ломать.

– Осип Иванович, зря держишь за караулом Устинью Тельнову, нет за ней вины! Сам муж ее подавился рыбной костью. Кузнечиха о том сказывала.

– А нам она иное сказывала! Да и Устька повинилась на стряске…

– Напраслину возвела на себя, доподлинно ведаю!

– От кого же ты ведаешь? – ехидно спросил Щербатый.

– От него! – таинственно прошептал Григорий.

– От кого «от него»? – насторожился Щербатый.

– От него! – повторил шепотом Григорий и ткнул себя пальцем в грудь.

Щербатый слегка растерялся: «Кажись, тронулся!»

Григорий придвинулся к нему вплотную и прошептал:

– Бес в меня вошел и говорит из нутра!

Щербатый перекрестился.

– Не бредь, Гришка! На тебе крест православный. Как лукавый в тебя вошел?

– Со щтями, видать, вошел… Кузнечиха варила, она, всем ведомо, с дьяволом знается!

– Сие возможно ли?

– Не веришь, спроси его что-нито!

– Сам спрашивай! – отпрянул от него Щербатый и перекрестился.

– Ладно, слушай!.. Виновата ли жонка Устинья в смерти мужа? – спросил Григорий и плотно сжал губы.

Вдруг изнутри его послышался глухой мужской голос:

– Нет за ней вины… Он сам подох!..

Щербатый подозрительно глянул на Григория:

– Поди, сам языком молотишь…

– Ладно, гляди мне в рот. Спрашивай…

– Погоди! Пускай принародно скажет. Может, мне блазнится! Пошли из избы…

Он позвал с собой Бунакова с Патрикеевым и всех бывших в избе подьячих и денщиков.

– Вот, Гришка, грит, что в него дьявол вошел и вещает… Все слушайте! Вот я спрашиваю: «Кто ты и как в Гришку вошел?»

Григорий раскрыл рот, высунул кончик языка, и все услышали явственно утробный голос:

– Лукавый я… Со щтями вошел… Говорили ж тебе… Коли Устинью не отпустишь, будет тебе лихо!..

– Нечистая сила! – охнул Патрикеев и перекрестился. Следом – все остальные.

– Когда ты меня покинешь? – спросил Григорий.

Нутряной голос ответил:

– Щас выйду с водой… Крест твой мешает тут сидеть…

Григорий согнулся, будто поклонился всем, потом резко выпрямился, поднял лицо к небу, и все увидели, как изо рта у него появилось облачко пара, будто при морозе. Только откуда ему взяться, пару, коли лето и солнце светит? Облачко становилось все больше, больше, поблескивая влагой, внутри появилось какое-то темное пятно, облачко оторвалось от Григория, поднялось над детинцем и поплыло с Воскресенской горы в полуночную сторону.

Все стояли молча, ошарашенные. Григорий же, видя, как повлияло его действо, едва сдерживал радость. Именно за такие «волшебства» и сослал его в Сибирь патриарх Иосиф. Чревовещанию он научился у чернокнижника в Литве, где служил. От него же научился вынимать из колоды нужную карту и так метать кубики, чтоб они легли нужной стороной. Порой он и сам не понимал, как это у него выходило…

Он подошел к Щербатому.

– Отпустишь, воевода, Устинью за пристава… Велено ведь тебе было!

Щербатый помотал головой, будто стряхивая наваждение, и сказал:

– За ней убийство – смертный грех… Мы по божьей воле живем, а не дьявольской! Будет сидеть за караулом до указу из Москвы… – отрубил Щербатый и направился к Богоявленской церкви, дабы поведать своему отцу духовному Сидору о том, что видел, и помолиться.

Подрез догнал его.

– Осип Иванович, отпусти Устинью, пятьдесят рублев дам!..

– Уйди, дьявол! При всем народе повинилась!.. Мне за нее на козла лечь либо как?

– Значит, не выпустишь?

– Нет!

– Тогда я сам ее выпущу!

«Давай, давай! – злорадно подумал Щербатый. – С ней вместе и сядешь!»

Глава 9

За две седмицы Григорий Подрез поставил себе большой дом в Томске из лиственницы с жилым подклетом и высоким крыльцом. Причелины и охлупень на кровле из кедра, балясины крыльца также из красного дерева. Дом встал вроде и на отшибе, а от кабака, что у задних городских ворот, всего-то в двухстах саженях. Хотя и не было над крыльцом дома Григория прибито ёлки, как на кабаке, а уж через пару дней многим ведомо было, где можно выпить хлебного вина, коли денег нет, и целовальник взашей из кабака гонит. Известно ведь: Иван Ёлкин чище метлы избу подметает. А Гришка Подрез в долг наливает. Однако ярыжкам последним и он не потакает, без них дом не пустует. Едва дело к вечеру, будто неведомая, тайная сила тянет к дому Григория казаков и посадских, из любителей свеженького да сладенького. Прибились к нему две сбежавшие от мужей тоболянки – Настька да Танька, днем за еду по дому работали, а с вечера за удовольствие: деньги за труды блудные все забирал Григорий. Он попробовал их поначалу сам, благо бабенки смазливые, да всё не то – с Устькой было слаще. Оттого закипала кровь и одно спасенье – накуриться калмыцкого шару да забыться в сладком зыбком дурмане.

Тем и отличен сей дом. В кабаке ж калмыцкую травку да табун-траву не продавали.

Вот и сегодня у Григория гостей полон дом. Едва солнце на закат тронулось, пришли два остяцких князца – Тондурка Енгулин да Кутуганка Кученеев: «Гришка, дай калмыцкой шар курить!» Курите – по соболю с рыла за трубку!

Тондурка накурился-надурился на три соболя, в углу на лавке сидит, блаженно улыбается, душа высоко с духами разговаривает, те все вдруг добрыми стали, любое желание обещают исполнить… Хорошо!..

Кутуганка сладкий дым через воду в стеклянном шаре тянет, на щеках глубокие ямки от усердия. Вода в шаре играет, пузырится, Гришка для Кутуганки дух добрый. Кажется князцу, что оторвется от пола – такая в теле легкость….

А за столом Григорий с тезкой своим, с казаком Гришкой Жданиным, в карты режутся, потягивая из трубок табун-траву. Жданину Танька приглянулась, хотел выиграть да бесплатно попользовать, ан нет – не идет карта, хоть плачь! Заместо бесплатного вдрызг проигрался. Хлопнул с досадой веером карт по столу:

– Не прет! Три рубля продул уже, почитай, шесть соболей! Давай, можа, в кости повезет, отыграюсь!

– Кидай! – подал ему Григорий оловянный стакан с двумя кубиками.

Жданин долго тряс стакан, то и дело поднося его к уху. Наконец кинул. Выпало две пятерки. Жданин весело потер руки. Григорий ухмыльнулся, накрыл стакан сверху ладонью, обхватил пальцами, потряс небрежно, будто колокольцем, и поставил вверх донцем на стол. Хитро глянул на Жданина. Тот в нетерпении выдохнул:

– Открывай!

Григорий поднял стакан. Кубики лежали шестью белыми точками вверх.

– Ну, тезка, ты бес! Налей с горя!

– Налью, токмо поначалу сделай долговую запись на четыре рубля!

– Пошто на четыре-то?

– Три в карты, полтину в зернь, полтину за Таньку… Пойдешь ведь?

– А черт с тобой! Пиши! Руку приложу…

– Час те на бл…дку! После кататься по городу поедем верхом!.. В одном деле пособишь мне!

Сумерки надвинулись, от подножия Воскресенской горы до Ушайки тонким слоем протянулся прозрачный туман – коням по колено. Пятеро всадников под тявканье собак проскакали по посадской улице, миновали кабак, свернули на улицу, ведущую к тюрьме, и понеслись во весь опор, распугивая из придорожной канавы купавшихся в пыли кур. Это с Григорием скакали Жданин, Тынба и два обкурившихся князца.

Конный казак Васька Водопьян переходил улицу от соседа напротив, Якова Кускова, когда из-за поворота выскочила пятерка всадников, развернувшихся цепью. Васька отпрыгнул от коня Подреза, но тут же был сбит конем Тынбы и покатился по земле. Всадники даже не приостановились. Васька, прихрамывая и держась за плечо, вошел во двор. Его отец Иван встревожился:

– Че стряслось?

– Гришка Подрез лошадью затоптал, руку покалечил….

– От сволочь! Где он?

– К тюрьме поскакал….

– Ну я ему покажу, как людей топтать!

Он сбегал в избу за пищалью, вскочил на неоседланного коня и ринулся к тюрьме.

Но от увиденного у тюремного двора пыл его угас. Подрез рубил саблей столб ворот и орал:

– Отворяй, Тришка! Выпускай Устинью!..

Жданин бился в ворота плечом, а Кутуганка встал на лошадь, чтоб с нее перелезть через острог, но свалился на землю, вскочил, ощерился злобно и закричал:

– Огонь надо!.. Жечь надо!..

Водопьян развернул коня и поскакал к воеводским хоромам.

– Гришка Подрез на тюремный двор напал с ярыжками! – крикнул он вышедшему на его зов Щербатому. – Сжечь хотят!..

– Кличь от ворот всех караульных, мы щас будем!

Когда воевода, вооруженный саблей и пистолем, со своими холопами Вторушкой Савельевым, Аниской Григорьевым и Федькой Ворониным прибежали к тюремному двору, там уже стояли с пищалями наизготовку караульные казаки во главе с десятником Постником Москвитиным. Тот уговаривал Подреза:

– Гришка, не твори дурна, бросай саблю, Христом богом прошу!..

– Что его просить, вяжите его! – приказал запыхавшийся Щербатый.

– Это что за чертушко притопал?.. Воеводишко драный, клал я на тебя!..

– А вот этого не хошь! – Щербатый выстрелил из пистоля. Пуля ударила в столб над головой Григория. Он слегка присел и закрутил перед собой саблей.

– Брось саблю, ино велю из пищалей палить! Ну!

Затравленным волком Григорий завертел головой и в сердцах кинул саблю на землю:

– Твоя взяла, выбл…док! Все одно я с тобой поквитаюсь, пожалеешь!..

Казаки скрутили Григорию руки за спиной. Остяки, видя такое, потихоньку пошли в сторону, уводя коней под уздцы. Их никто не держал.

Щербатый подошел к протрезвевшему вмиг Жданину и встряхнул его за ворот кафтана:

– А ты какого с ним стакался!

– Прости, Осип Иваныч, пьяным обычаем!.. Проигрался бесу!

– Не заигрывайся!

Щербатый ударил Жданина кулаком по бороде, и тот кубарем покатился по земле.

Григория же заковали в железа и кинули в темницу.

Глава 10

На Семён-день небо дышало солнечной благодатью, погружая город в тепло и приятную сухость – начиналось бабье лето. Начиналось хорошо, обещая теплую осень и незлую зиму. По воздуху плавали золотистые паутинки, улетали за Тоянов зимний городок, за Томь-реку, где в прибрежном урмане в яркой зелени елей и сосен радовали глаз охряные облачки берёз и рдяный багрец осин.

Семён-Летопроводец день радостный, веселый, но и хлопотливый, особливо для баб. И праздничный стол накрыть надо успеть и кроены заправить, и новый огонь поддержать. Однако и у мужиков дел хватало. Еще с вечера отец Фёдора Пущина, Иван, погасил в печи старый огонь и, зажав между ладонями заостренную сухую палочку, вставил ее в дырку березовой плашки, обложил трутом и стал добывать новый огонь. Палочка то и дело выскальзывала из заскорузлых его пальцев, он кряхтел: «Старость – не радость!», но до полуночи новый огонь добыл-таки. И с утра разожженная сим огнем печь радостно гудела, набирала в свое большое глиняное тело жар, чтобы затем принять на горячий под праздничную стряпню.

Впрочем, главная стряпня, посиделки да празднество до петухов в доме Федора Пущина уже миновали. Хоть и немного было гостей, лишь близкая родня: брат Григорий с женой да зять Иван Павлов, а добро встретили Новолетие! Еще до того, как в полночь ударила на стене пушка, не раз поднимали чарки за прошедшее лето. А после полуночи каждый пил, сколь душа принимает, за Новое лето, желая друг другу здоровья и богатства!

Хоть и немало было выпито, а расходились по домам на твердых ногах. С хорошего стола в грязь не упасть!.. Зять Иван, обнимая Пущина, напомнил в который раз:

– Федор Иваныч, ты на коня внука-то сажать приходи! Без тебя не начнем.

– Приду, приду! Сделаем из внука казака!

Подремав часа три, Федор с женой засобирались на заутреню. Он надел кафтан камчатый лазоревый, поверх азям английского сукна «гвоздышного цвета», шапку с багрецовым вершком с золотой нашивкой да собольим исподом, сапоги сафьяновые. Опоясался кушаком с ножом в серебряных ножнах. Жена нарядилась в телогрею зеленую с золотыми да серебряными нашивками, на голове волосник с серебром пряденым, на ногах желтые женские сапожки…

У Троицкой соборной церкви было многолюдно. Черный поп Киприан готовился служить молебен согласно «Потребника мирского», в коем еще семь лет тому назад патриарх Филарет определил чин препровождения лету именуемому також «начало индикта, еже есть новое лето».

У вынесенного аналоя стояли лучшие люди Томского города: воеводы Щербатый с Бунаковым до дьяком Патрикеевым, сыны боярские и подьячие. Празднично разодетые казаки грудились перед аналоем. Федор Пущин невольно отметил, как ближе к Щербатому жмутся его прихлебатели да приятели: Петр Сабанский, Васька Былин, Васька Старков, братья Копыловы, Лучка Тупальский да Ванька Петров!.. Сам он, перекрестившись на деревянный храм, поздоровался со всеми и встал со стороны Бунакова и Патрикеева. После именин у дьяка он со Щербатым, кроме как по делам службы, не общался. И с каждым днем чувствовал, как обида на воеводу не проходит, а напротив, растет… Да кто он такой! Приперся с Руси на все готовенькое, а он, Федор, ранен не единожды, иноверцев усмиряя, как и многие другие лучшие люди. А ныне все ему уступить!..

Между тем Киприан совершал молебствие с водоосвящением и, встав напротив воевод, возгласил:

– В нынешний и настоящий день праздника начало индикту, сиречь нового лета, соборне молим всемилостивейшего, и всещедрого, и человеколюбивого, в Троице славимого Бога и Пречистую Его Матерь, и всех святых Божиих церквей о государеве многолетнем здравии, Богом венчанного, и благочестивого и христолюбивого государя нашего царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси, и о боярах, и о христолюбивом воинстве, дабы в Троице славимый Господь Бог наш даровал великому государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси многая лета!

– Многая ле-ета! – раскатистым эхом отозвалась площадь.

– …Дабы даровал Господь Бог нашему государю великому и христолюбивому воинству свыше победу и крепость, и храбрость, и одоление на все видимые и невидимые враги и возвысил бы его царскую десницу над бессерменством, и над латинством, и над всеми иноплеменными языки, иже бранем хотящая, даровал бы победу и крепость воеводам сибирским, томскому воинству и воеводе князю Иосипу Ивановичу…

При этих словах Щербатый важно вскинул голову, оглядывая толпу, а Федор Пущин неприязненно подумал о Киприане: «Не по чину чествует воеводу, с государем равняет…»

Однако завершил молебствие Киприан возгласом:

– Да здравствует великий государь в нынешний год и в предбудущие многие лета и вовеки!

После крестоцелования и водоосвящения из храма вынесли икону Симеона Столпника и двинулись крестным ходом с Воскресенской горы к мосту через Ушайку и затем по прибрежной улице к Благовещенской церкви, далее миновали Уржатку и повернули обратно к Воскресенской горе.

После крестного хода многие разошлись по домам, но немало казаков и посадских от Троицкого собора направились тут же к съезжей избе. Федор Пущин велел жене идти к зятю, а сам пошел к съезжей.

По обычаю первый день новолетия был срочным днем для внесения пошлин, податей и долгов. Москве подражая, воевода Щербатый сделал и в Томском городе сей день судебным днем. Уже подьячий судебного стола Василий Чебучаков разложил на столе перед избой челобитные и жалобы должников, дабы озвучить их перед воеводой. А тот бы решил, что делать.

Осип Щербатый воссел на стул с подлокотниками, обитыми рытым бархатом, и дал знак Чебучакову. Тот возгласил:

– Васька Мухосран, подходи!

Из толпы вышел плечистый рыжебородый казак и недовольно сказал:

– Васька Сапожник я!

– Неча на прозванье пенять, коль на роже написано! – захохотал Щербатый.

В толпе ему подхихикнули, но Васька зло крикнул:

– Сапожник я!

Все лицо его было усыпано черными точками. Сколько ни выдавливал Васька восковых червячков с черной головкой, а все не убывало. Тем же страдали его старший брат Кузьма и младший, Данила. Отсюда и обидное прозвище. Были братья конными казаками, но каждый в городе знал, что лучше их сапоги никто не стачает.

– Васька задолжал за промыслы три соболя в казну и подал челобитье, дабы сию недодачу простить! – объявил Чебучаков.

– И за ради чего, Мухосран, мы сие прощать должны? – ехидно спросил Щербатый.

– А того ради, что тех соболей ты у меня, Оська, забрал себе, а они для казны были припасены! – крикнул Васька.

– Те соболя ты мне должен был за то, что на моих промыслах промышлял! Со своей рожей сидел бы под рогожей!

– До тебя те промыслы ничьи были, а ты присвоил, дабы кису свою набивать! Ведаешь ведь, тот промысел пустой был, ни одного соболя не взяли, а ты почему доправил?

– Ты на моих промыслах был, сучонок, соболя потому и взяты! Нет соболей, плати деньгами рубль с полтиною! Недоимок в казну быть недолжно! – зло отрезал Щербатый.

– Я те где деньги возьму! – взвился Васька. – Жалованье мое семь рублей в год, а за прошлый год ты жалованье задержал! Я как семью кормить должон, бл…дин ты сын?

В толпе послышались сочувствующие возгласы: «Верно говорит!» Но Щербатый вскочил, грозно окинул толпу взглядом и приказал:

– От тебя только видим кнут да хомут, уд собачий ты, а не человек! Волю те дай так всех бы нас похолопил, падла! Ниче, я до государя дойду, но тебя здесь не будет!

Еще Васька грозился, а ему уже крутили руки воеводские денщики и волокли к козлу, возле которого стоял с кнутом Степан Паламошный.

Федор Пущин не стал дожидаться окончания битья. Оно, конечно, за казной следить надо, но воевода палку перегибал. Сам живи и другим давай! Благо Сибирь велика…

Во дворе зятя Ивана Павлова все уже было готово к обряду пострига его четырехмесячного сына. Стоял оседланный конь. У крыльца расстелен ковер. Крестный отец Григорий Пущин с женой в праздничных одеждах тоже были во дворе. Тут же крестная мать, соседка Павловых, Аленка Петлина. Дочь Федора Пущина, Мария, стояла с сыном на руках на крыльце, увидев отца, воскликнула радостно: «Батя!» и вручила ему внука. Прочитали благодарственную молитву Спасу и Симеону Столпнику, Иван Павлов подал ножницы Григорию, тот осторожно выстриг у младенца на голове маленькое гуменцо и подал светлые пряди волос матери. Мария спрятала их в заранее приготовленную ладанку. Иван подвел коня к ковру, на котором стояли кум с кумой, держа на руках младенца. Григорий передал Ивану сына:

– Принимай, Иван, своего богатыря, сажай на коня, пусть он станет истинным казаком да поднимется, как дед его, Федор Иванович, до сына боярского аль до атамана!..

Иван поклонился, принимая сына, затем осторожно посадил его на коня и, придерживая руками, пошел рядом с конем, которого вел по двору под уздцы Григорий. Федор Пущин радостно воскликнул:

– Казак внучек, истинно казак! Дарю ему коня калмыцкого!

Григорий подвел коня к крыльцу, принял от Ивана крестника, передал его матери:

– Ну, вот принимай, рости мужика!

– Благодарствуем, родные наши кумовья! Примите от всей души подарки, куме волосник, куму нож в серебряных ножнах.

Кума одарила крестника, по обычаю, опояской и кожаными голицами. Когда сели за стол, кум с кумой разломили над головой крестника рыбный пирог, приговаривая:

– Как бы пирог сей богат сытостью, такой бы богатой и сытой была бы жизнь нашего крестника смолоду до самой старости!

– Благодарствуем на добром слове! – поклонился Иван крестным сына. – А теперь пожалуйте за стол, выпьем по чарке за здоровье наследника моего!

На столе поблескивали янтарной кожей на оловянных больших блюдах два гуся, в ставцах, накрытых расписанными крышками, ожидала стерляжья уха, в деревянных чашах капуста квашеная с клюквой, соленые рыжики да огурцы!..

– Федор Иванович, – обратился Иван Павлов к Пущину, – ты урман лучше нас знаешь, где ноне сподручнее будет соболя промышлять?

– У тебя же промыслы добрые были в Чурубаровской волости…

– Были, да сплыли, князь Осип себе прибрал. Уже прошлой зимой там своих людей посылал, капканы ставил, а ныне, говорит, меняйте место…

– Да, скоро так-от всех нас воевода по миру пустит!.. Патрикеев с шурином Мишкой Вяземским ажно кипят: Оська послал Копыловых в Енисейск да Красноярск со своим вином, отбил их торговлю, а оттуда Копыловы пойдут к белым калмыкам коней покупать, а после тех коней нам старшой воевода будет продавать втридорога!

– Да, все воеводы под себя гребли, а такого, кажись, у нас не бывало! Одна надежа на государя, может, челобитную послать, чтоб убрал его? – перешел на шепот Иван.