Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 43 страниц)

Глава 4

– Эк, Гришка, родила тебя мать и не облизала! – всплеснул руками Осин Щербатый. – Кому дерзишь! В каталажку захотел? В последний раз спрашиваю: ложно на Афанасия Зубова показал в государевом деле? Ты ж в Кузнецком повинную в том подавал!

Григорий Подрез-Плещеев, будто первый раз услыхал имя кузнецкого воеводы, ощерился и злобно глянул на Щербатого.

– Все изветы на Афоньку верные, от повинной ныне отрекаюсь, писал оную, дабы живота своего не лишиться! Аль те не ведомо, как он с белыми калмыками на себя торг перевел, покуда ты его с того торгу не сбил? Аль неведомо, как подобно нарымскому воеводе Ваньке Скобельцыну всех черных лисиц, кои государю надлежало передать, себе от остяков насильством в поминок перенял. А вино курил да для крепости горчицей портил… Аль те сие неведомо вовсе, аль твои люди о том не извещали из Кузнецого острогу? – ехидно спросил Григорий. – Скажешь, поминков от Афанасия в прежние годы не принимал?

– Тряси языком, да не забывайся! Ты на кого хайло разинул! Не тебя ли Роман Грожевский в Кузнецком из винокурни твоей с пищалями едва выбил, не ты ли заигрываешь и холопишь государевых людей! Гляди, доиграешься!

– Не пугай – пуганые! Как бы самому худо не пришлось! Ведаешь, поди, что ныне мой дядя Леонтий Плещеев в Москве боярам указывает!..

– Не бредь! Даже Петр Траханиотов, шурин Бориса Ивановича Морозова, боярам не указывает, а твой дядя – токмо шурин Траханиотову Кабы я захотел, кончился б Леонтий два года тому, подобно Скобельцыну, на козле под кнутом!

– Ты в том деле сбоку припека был! Дядю сам государь Алексей Михайлович к себе призвал, а ныне он боярам указывает! – упрямо сказал Григорий. – Дядя же, чаю, скоро меня к себе призовет!..

Глядя в наглые зенки сидевшего напротив Подреза, Щербатый, сдерживая раздражение, сказал:

– То еще вилами на воде писано! А покуда ты под моей рукою! Посему указываю по-прежнему быть тебе за приставом, из дома своего всех блядок разогнать, винокурню закрыть, калмыцкий шар не курить, государевых людей не холопить! Да Семке Тельнову лошадь верни, ему государеву десятину пахать!..

– Не за то ли за все ты с меня пятьдесят рублев взял, а ныне разорить хошь? Не быть по-твоему! А у Семки лошадь за долги взята!

Григорий вскочил, хлопнул дверью и выскочил из съезжей избы.

Осип Иванович сжал кулаки и задумался. Столь дерзко с ним никто не смел разговаривать. А Григорий допек его еще два года тому, когда в феврале 7153 (1645) года, ему, томскому воеводе, было передано из Тобольска по государеву указу дело ссыльного дворянина Леонтия Плещеева и нарымского воеводы Ивана Скобельцына. А к тому времени, годом ранее, был сослан в Томск по грамоте государя Михаила Федоровича и Григорий Подрез. Велено его была держать за приставом и «смотреть накрепко… чтоб он никаким воровством не воровал», а коли будет воровать – посадить его в тюрьму. Григорий, стакавшись с дядей, стал дело вести мешать: грозил всем, кто против дяди его слово скажет, тому язык отрезать… Тогда сумел он его сослать в Кузнецкий город, а ныне, видно, пора в тюрьму упрятать, чтоб язык не распускал!..

Дядя и племянничек – два сапога пара, сослали из Москвы за воровство да волшебство, а гонору – для всего городу. Левонтий в Сибирь сослан был после следствия в его вологодских имениях и обвинен вместе с сыном «во многом воровстве, ведовстве, порче и волшебных письмах». Едва Плещеев прибыл в Нарым, как собрал вокруг себя супротивников воеводы: попа Якова, приказчика пашенных крестьян Федьку Костарева да из части служилых людей с казачьим головой Юрием Даниловым, и объявили они на Скобельцына государево дело. Но и за Иваном Скобельцыным люди стояли, и были меж теми двумя силами в Нарымском городе драки кровавые даже и со стрельбой из наряду и пищалей. Хорошо помнит он челобитную на Скобельцина от попа Якова, приказчика Костарева, толмача Деева да шестерых служилых людей. На тридцати листах изветчики размахнулись! Многое в памяти до сей поры держится::

«А дела твои государевы на Ивана Скобельцына и на жену ево Парасковью и на детей и на брата и на племянника и на людей:

Как он Иван в Нарым приехал и твое, государь, жалованье наказ нам вычел и твое государево жалованное слово нам сказал и учал все делать заповедные дела мимо твой государев наказ. Завел корчму немерную, сам и жена ево учали вино продавать мешаючи с поливами с пивными, а для горести клал горчицу, а продавал то вино всяким людям в чарки и в скляницы, и в фляги проезжим и остякам и новокрещенным на денги и на мягкую рухледь…

Да он же Иван со всех нарымских ясачьных людей имал государю в поминки с человека по одному соболю, а себе имал семеры поминки на себя и на жену и на пять дочерей|…

Да он же Иван в Нарымском остроге для брата своево на воеводцком дворе не по государеву указу в прибавку поставил светлицу ис Краснова леса государевою казною, а наметывал тот лес возити на ясачьных людей!..

Да мимо Нарымской же острог ходят к Русе из Енисейсково и с Лены и из ыных городов торговые и промышленные люди с мяккою рухледью многие суды, и Иван Скобельцын тем торговым и промышленным людем чинит многие налоги, емлет с судов денгами и мяккой рухледью и болши тово. И от тово насилства торговые и промышленные люди и путь заложили и учали Нарым обходити Тымою и Вахом и через Мангазею и от тово многая государева пошлина и пропала….»

Прав Гришка, было там и про черных лисиц:

«Да во всех сибирских городех государева заповедь крепкая не токмо самые дорогие черные лисицы и середние черные лисицы велено имать на государя, а Иван Скобельцын все дорогие черные лисицы по вся годы имал на себя в поминки, а иные ему пропивали…»

Много еще чего было писано, обо всем и не упомнишь. За многое и простилось бы Скобельцыну. Труды на воеводстве тяжки, нужны и поблажки. Да шибко и у него гонору было много! Своим людям приказал жечь дома изветчиков. А когда томский воевода, что был до брата его, Дмитрия, князь Клубков-Мосальский прислал приставов, при многих служилых людях Скобельцын орал: «Пишет мне из Томского князишко с указом, не велит разорять домов тех, которые-де на меня сказали государевы дела, а я на те отписки плюю и гузно ими тру!»

За два года тобольские воеводы не смогли сие дело разобрать, и дело то отдали ему, князю Щербатому. А после кончины Михаила Федоровича новый государь Алексей Михайлович на престол взошел. По доброте своей, внимая челобитным Плещеева и Скобельцына, повелел он отправить их в Москву с семьями. Да тут оказалось, что Скобельцын пригрел на своей груди змееныша. Его полоумный племянник Савва объявил великое государево слово и дело на Ивана Скобельцына. Будто тот с женою своею и братом умыслил извести Алексея Михайловича за то, что их долго не вызывают из Сибири, и еще будто посылал Иван в Москву своего холопа подговорить шурина Енаклыча Челищева выжечь Москву и бежать на службу к литовскому королю. Пришлось почти еще год вести Щербатому следствие, допрашивать, проводить очные ставки, но до истины докопаться не удавалось. Он с облегчением вздохнул, когда дело в прошлом году передали в Тобольск, и новый воевода Салтыков пытками и допросами завершил дело в два месяца. Савва с холопом Ивана Фатеевым повинились в «ложном заводе». Однако это не помогло Ивану Скобельцыну: после пытки он отдал Богу душу ноября в 6 день.

А Леонтий Плещеев ныне в Москве, возле сродственника своего, Морозова, трется. Борис же Иванович придумал себе прозвание «ближний боярин» и, почитай, правит царством: без его слова молоденький государь шага, сказывают, не ступит. Так что, выходит, и Гришка Подрез Морозову родня. Упрятать в тюрьму его надобно, однако все по уму должно быть исполнено.

Глава 5

Спустившись из детинца через воротную башню к Ушайке, Григорий миновал две городни с сильно подгнившими за четыре десятилетия нижними венцами и направился к торговой площади, что была по правую руку рядом с устьем. У коновязи его поджидал похолопленный им остяк-новокрещен Тынба. Увидев Григория, подвел к нему гнедого жеребца. Григорий вскочил в седло, едва коснувшись железного стремени, и, нахлестывая коня, поскакал галопом по улице посада к задним городским воротам. Тынба, гикнув, заторопился за ним на своей кобыле.

Перед третьим, не доезжая ворот, домом почти по всей ширине улицы – грязная лужа, ее обходила с полными ведрами воды на коромысле дворовая девка подьячего Василия Чебучакова, Агашка. Григорий нарочито пустил коня как можно ближе к ней по краю лужи, поддал ногой по ведру так, что коромысло слетело с плеч и деревянные ведра опрокинулись, залив Агашке изношенные поршни. Грязной водою из-под копыт окатило поневу. Агашка завизжала истошно на всю улицу. Из дворовых ворот выскочил хозяин Василий Чебучаков.

– Че стряслось?

– Гри-и-ишка Подрез!..

– Варнак! – крикнул вслед всадникам Василий и погрозил кулаком.

Гришка же, оглядываясь, скалился и хохотал дьяволом.

– Хватит ныть, ступай на реку! – приказал Василий девке и добавил: – Найдется и на него управа!

У леса живучи дом срубить – глазом не моргнуть. Однако Григорий, вернувшись из Кузнецка, не стал ладить новый дом ни в Томске, ни в слободе Верхней. В слободе дом купил у Василия Старкова. Тому он был без надобности, ибо по весне поставил он себе хоромы новые городским на зависть: дом-крестовик с горницей, сенями и клетью. Тому что не строить: любой мужик – дармовой плотник. Старый дом тоже был неплох, с потолком да с дымником. Григорий токмо разделил его на четыре комнаты. В самой большой, что от входной двери стол подле лавки, да скамьи вкруг. Там, где красный угол, спальню себе устроил, на стенах ковры бухарские ножами разными увешаны, на полу – тоже ковер. За бабьим кутом, что у печи, комнатка для утех полюбовных с широченной кроватью из плах струганых во весь угол. Застелена медвежьей шкурой. За месяц прошлый не один десяток пар на ней побывало. У томских блудников даже присказка родилась – сходить по медвежью любовь. Одно плохо: мало в Сибири баб, приходится бл…док имать из остячек да калмычек, благо что оные на вино да на передок слабые и русских мужиков не чураются. Однако и им надобно деньги платить. А воевода, собака, опять взятку выкручивает. От сего и кипело все нутро у Григория…

У ворот дома его поджидали пятеро ярыжек. Один кинулся в ноги Григорию, едва тот спрыгнул с коня на землю.

– Григорий Осипович, смилуйся, налей по чарке!

Григорий хлестанул его плеткой так, что лопнула на спине латаная грязная рубаха.

– Сказывал ведь: приходить только вечером!

– Не стерпим до вечеру! Мы ить и рыбы те наловили, как обещали, – сказал ярыжка. – Налей, Григорий Осипович!

– Кажи рыбу!

Григорий подошел к большой корзине, скинул сверху дырявую холстинку рукоятью плетки. Корзина была полна окунем, сорогой, да щучками.

– Доброй рыбы не вижу, токмо мусорная….

– Григорий Осипович! Так у нас и снастей на добру рыбу нету, что в морды на Ушайке набилось, тому и рады… Смилуйся, Григорий Осипович, налей за сию рыбу по чарке! Христом богом просим!..

– Вот ваш бог пусть вам и наливает!

– Смилуйся, Григорий Осипович!.. Отработаем при надобности, – упали на колени остальные ярыжки.

– Ладно, черт с вами! Заносите корзину…

Тынба забежал в калитку, снял с железных крючьев брус, распахнул въездные ворота и повел лошадей под навес.

На крыльце Григория встретил Максим Зоркальцев, сосед, пашенный крестьянин из ссыльных, которого он попросил приглядеть за домом, пока ездит в Томск по вызову воеводы. Максим был ровесником Григорию, себя в обиду зря не давал, выпить любил, но меру знал и в карты не заигрывался. За то его из мужиков Григорий и выделил и скоро понял, что главная мечта у Максима – вырваться из тягла, бежать хоть к черту на кулички, и еще понял, что с ним можно говорить обо всем открыто, без боязни извета…

– Пошто воевода-то кликал? – спросил Зоркальцев.

– Опять деньги вымогал!..

– От паразит! Никому от него житья нет!.. Все ему мало, не подавится! Григорий тебя тогда ишо у нас не было! Щербатый токмо приехал, как сразу заставил насильством и побоями нас в морозы двор себе ставить. А мороз был – птицы на лету падали. Не одного мужика погубил, гад! Я тоже руки-ноги нознобил так, что ныне перед дождем аль бураном мозжат, не заснуть!..

Григорий не единожды слышал эти жалобы и прервал:

– Ладно, не пропадем! Как там в бане дела?

– Дак ведро уж нацедили, поди…

В бане Григорий устроил винокурню, где две остячки-бл…дки гнали из браги зелено вино. Из-за того от посторонних глаз весь двор огородил острогом из заостренных бревен в сажень с четвертью вышины да на всякий случай несколько бойниц для пищалей в нем прорубил.

– Пойду к себе, Гриш, дела есть, – направился к воротам Максим и, сделав пару шагов, обернулся: – Да, там Устинья дожидается, прибежала, будто не в себе…

Григорий вошел в дом, распоясал кушак с ножом, скинул кафтан и подошел к сидевшей у окна Устинье. Та, прикрывая лицо платом, завязанным поверх повойника, глянула на него и залилась слезами. Григорий убрал ее руку, открыл лицо и увидел темно-багровый синяк под глазом.

– Семка?

Устинья кивнула.

– От падла, морда мужицкая! Говорил те в третьем годе, что извести его надо! Так ты испужалась!.. И воеводе на меня доносит, будто лошадь у него скрал…

– Гриша, а ты не брал?

– Да зачем мне его лошадь! – махнул он рукой и направился в спальню, пробормотав: – Да и ему она скоро не понадобится…

Вернулся с лоскутом кожи в руках, развернул его, и Устинья увидела щепотку порошка, похожего на соль, токмо с голубоватым отсветом.

– Вот кинешь сулемы в жратву аль в питье, и бить он тебя больше не будет!

– Боюсь, Гриш… Грех ить великий!

– А бить тя не грех? Бери, говорю!

– Прознает кто – тюрьма ить!

– Никто не прознает – не сразу подохнет! Скажешь, от завороту кишок… Да токмо никому не сказывай, как в прошлый раз! Вызовет меня дядя Леонтий в Москву, и тебя заберу с собой. Семка мешать не будет… Держи!

Григорий завернул порошок в кожаный лоскут, перевязал суровой нитью и протянул Устинье. Та приняла в смятении дрожащими руками. Два года тому перед ссылкой Григория в Кузнецк проигравшийся и похолопленный им Семен все время сбегал и жаловался воеводам, и тогда он велел ей извести мужа. Тогда, сомневаясь, поведала обо всем подруге Агашке, та отговаривала, послала на исповедь в Спасскую церковь к отцу Ипату. Тот накричал на нее, грозил вечными муками…

– Гриша, может, так дождемся указу и уедем?

– Не желаю, чтоб он тя уродовал! Любо ли сие?

Устинья потупилась.

– Не бойся, я тя в обиду не дам! А бог тебя простит. Не такие грехи на земле попускает…

Десять дней минуло, но Устинья так и не решилась исполнить повеление Григория.

В июля 16 день ко двору Григория прискакал холоп Щербатого Вторушка Савельев.

– Гришка, воевода Осип Иванович к себе кличет. Указ царский на тебя пришел!

– О чем указ?

– Не ведаю. Воевода огласит.

– Щас соберусь, приеду!

А у самого мысли веселые: поди, дядя расстарался, добился милостивого государева указа.

Едва Григорий вошел в съезжую избу, как на него накинулись четверо воеводских денщиков и подьячий Василий Чебучаков и скрутили ему руки за спиной. Не ожидавший нападения Григорий не сопротивлялся.

– Пошто вяжете?

– А пришел на тебя, вор, государев указ, – вышел из своего кабинета Осин Щербатый, – бить тебя батогами за ложные изветы на кузнецкого воеводу! Никак дядя твой расстарался, – злорадно захохотал воевода.

– Покажи грамоту.

– Вот грамота! – развернул у него перед носом свиток воевода. – Велено дать пятьдесят ударов!

Григория вывели во двор, сорвали кафтан и растянули на козле. Степан Паламошный окунул в бочке с водой ослоп, попробовал его на изгиб и оглянулся вопросительно на крыльцо, где стояли рядом с Осипом Щербатым второй воевода Илья Бунаков и дьяк Борис Патрикеев. Василий Чебучаков огласил с крыльца указ перед небольшим числом денщиков, казаков и посадских.

Осип подал знак, и палка опустилась на спину Григория. Лицо его исказилось от боли, и он закричал:

– Князишко, попомнишь ишо меня! Поквитаемся, придет время!

И палачу полушепотом:

– Стенька, бей полегче, два соболя дам!

– Те поверь, все одно обманешь! – пробормотал Степан, но ударил слабее.

Однако Щербатый сразу это заметил.

– Удар пустой, сверх указанного один в добавку! – крикнул он. Потом презрительно пробормотал: – Палачишко! Не знаешь ничего!

Сбежал с крыльца, вырвал у Паламошного ослоп и стал нахлестывать Григория с приседом при каждом ударе.

Григорий заскрипел зубами:

– Попомнишь, меня, Оська, попомнишь!

Добравшись до дома, Григорий упал ничком на кровать. Спина горела от боли.

Вечером пришла Устинья, глянула на опухшую багровую спину и залилась слезами.

– Гляди, гляди! Из-за Семкина извета ведь били, – сказал он с укоризной. – А ты все его жалеешь! Он нас наперед в домовину загонит!

– Все сделаю, Гришенька, заради тебя! Все сделаю, сделаю! – опустила она на колени у кровати и стала истово покрывать лицо полюбовника поцелуями.

Глава 6

В доме дьяка Бориса Исаковича Патрикеева многолюдно. Хоть немалы хоромы, а за столом тесно. Самые знатные и желанные гости пожаловали на именины его жены Алены Ивановны. На почетных местах, на скамье с перекидной спинкой, справа от хозяйки с хозяином, воеводы Осип Щербатый да Илья Бунаков с женами. Рядом с ними ослабляют пояса на праздничных кафтанах дети боярские Петр Сабанский, Василий Былин, подьячий Василий Чебучаков. По левую руку от именинницы ее брат – князь Михаил Вяземский, духовный отец Патрикеева поп Воскресенской церкви Пантелеймон, сын боярский Федор Пущин, далее подьячие Захар Давыдов, Иван Кинозер да пятидесятник Иван Володимирец.

Празднество в самом разгаре. Уже не раз были подняты чарки за здравие именинницы, и застолье утонуло в разноголосье, в разговоры по два-три человека. Дворовые девки подливали в пустеющие ендовы пиво, в ковши – вино, принесли из погреба корытце со студнем, и подали трех запеченных молочных поросят… Новые сальные свечи в шандалах еще и на четверть не истаяли, а гости были уже изрядно пьяны, кроме хозяйки. Алена Ивановна лишь губы мочила в вине, а яства запивала клюквенным морсом, подслащенным медом. Пунцовея от духоты, она то и дело поглядывала на полавочник над окном, где нарочито на видном месте сложила подарки. Дареное было ей но душе. Никто не поскупился! От Осипа Ивановича с Аграфеной волосник серебра пряденого, ошивкипо белому атласу золотом и серебром волоченные, в гнездах зерна бурмицкие, ценою не менее, пожалуй, тридцати рублев. А муж все говорил, будто жаден воевода сверх меры. Стало быть, не так уж и жаден! Второй воевода тоже порадовал: монистами одарил рублев восьми ценою. Брат серьги вручил, рублев на шесть потянут.

От батюшки Пантелеймона крест серебряный освещенный с камушками, от других по достатку: от шапки женской атласной до юфти красной кожи… Не терпелось Алене Ивановне примерить подарки, пофорсить…

– Уф-ф, пойду на воздух обыгаться, жарко! – вытер лоб рукавом Щербатый и стал выбираться из-за стола.

Отодвинули скамью, давая ему проход. Петр Сабанский вышел следом.

Так, чтоб услышали все, сладким голосом Алена Ивановна протянула, обращаясь к жене Щербатого:

– Благодарствую, Грушенька, вас с Осипом Ивановичем за поминок столь дорогой, зря так потратились на меня!

– Ему можно тако дарить! Все доходы в городе на себя перевел! – пьяно выдохнул Федор Пущин и стукнул кулаком по столешнице так, что упала на бок чарка с вином.

Над столом повисла мертвая тишина. Кто потупился, кто растерянно оглядывал соседей.

– А ты, Федька, за десять лет, стало быть, мало нагреб! – зло сказала Аграфена.

– Вы за два года нащербатили поболе, нежели я за десять лет наскреб! – в гневе дернул себя за бороду Пущин и сразу замолчал, будто протрезвел.

– Давайте-ка еще по чарочке, – предложил Патрикеев.

Выпили. Но разговор не клеился.

Вернулся Щербатый с Сабанским. Васька Былин, когда Осип пробирался на свое место, шепнул ему о случившемся.

Щербатый сверкнул вмиг налившимися кровью глазами и обратился к Пущину:

– Значит, я все доходы на себя перевел? Может, государево слово и дело на меня объявишь?

– Разе не перевел? Искони в Чепинской волости за всеми собольими и бобровыми промыслы мой догляд был, лучшая мягкая рухлядь в государеву казну шла, а ныне ты на те промыслы со своими людьми влез и все на себя перевел!

– Верно! – подал голос Иван Володимирец. – Також и в других волостях! Казаки промыслов своих лишаются. Ясашные разоряются. Мир полагает, оттого государев интерес утратится!

– Вот где у меня ваш мир! – поднял кулачище над головой Щербатый. – Я тут поставлен государем, я лучше знаю, как его интерес блюсти! И никто мне не указ!.. А ты бы, Федька, не высовывался! На тебя сын боярский Леонтий Полтев не единожды бил челом, что ты его жену Татьяну отнял и держишь насильством у себя, Леонтия же грозился убить!.. И вот месяц тому Леонтия не стало скорою смертью… Может, сыск провести: не ты ли ему помог помереть?..

– Татьяну насильством не отнимал, сама в работницы пришла, – помрачнел Пущин. – А Леонтий помер от нутряной рези… К его смерти меня не притягивай!

– Ты, Оська, ишо под стол пешком ходил, когда я с Тырковым да Писемским Томский город ставил в 112 году! – сказал Володимерец, утирая лысину льняной тряпицей – Сколь до того после воевод в Томском перебывало, все заедино с миром тянули. Казаки государю всегда верой и правдой служили…

– Заеди-ино! Служили! – саркастически ухмыльнулся Щербатый. – То-то бунтовали едва не кажный год!

– Не было того! – проговорил обиженно Володимерец. – Токмо томской литвы да Белиловца скоп и заговор…

– Ты, Ванька, хоть стар, а памятью короток, – перебил его Щербатый. – Не ты ли у воеводы Бабарыкина дощаник с Ивашкой Пущиным разграбили, за что были кнутьем в Тобольске биты? А при воеводе князе Иване Ивановиче Ромодановском опять же ты с Васькой да Кузькой Мухосранами хлебную государеву казну разграбили? А воеводу Якова Тухачевского кто посреди степи покинул? Опять казаки Кузька Мухоосран да Сенька Бедлоусов с товарыщи заворовали…

– А пошто умолчал про бунт томской литвы? Пусть твой лучший друг Петька Сабанский расскажет. Он ведь тогда мутил! – сказал Федор Пущин.

– Я не мутил и заводчиком в том бунте николи не бывал! А пристал по младоумию! И с той поры службой государю вину искупил, не то, что ты… Острог в 141 году не смог поставить у Бии и Катуни! Калмыков испужался! – возразил Петр Сабанский.

– Ты попусту не звони! В устье Чумыша против меня вдесятеро силы князя телеуцкого Абаки да внука Кучумова Девлет-Гирея стояло. Ты со мной тогда не бывал, не тебе и судить! А коли трусом меня полагаешь, давай на саблях побьемся! – вскочил из-за стола Пущин.

– Ладно вам! – прикрикнул на них молчавший до этого Бунаков. – Нашли время службами считаться!

– Пусть говорят, буду знать, кому я не угоден! – остановил его Щербатый и, глянув долгим прищуром на соратника-воеводу, пьяно проговорил: – А ведь и ты под меня копаешь! Чего для у мужиков челобитную принял и государю отправил? Ведал ведь, что я не принял ту челобитную!

– Челобитная та не тебе, но государю, оттого и отправил! И то не по государеву указу вдвое государеву десятину отмерять, как Васька Старков сделал по твоему повелению.

– Ты меньшой воевода, и токмо с моего ведома и согласия указывать должен! Меня государь поставил!

– Мы с Борисом Исааковичем не пни бессловесные! Нас тоже государь поставил!

– Много на себя берешь, Илюшка! – хлопнул ладонью но столу Щербатый и опрокинул в рот чарку вина.

– Илья Микитович верно говорит, мы государем поставлены и вместе городом управлять должны, – сказал Патрикеев.

– Вы науправляете! Ты, Борис, сколь из государевой казны в карман положил? Книги по приходу и расходу нарочно не ведешь! А взятков сколь с Ильей взяли! Все про вас знаю и токмо пальцем пошевелю, вас в городе не будет…

– А ты не пугай, мы про тебя тоже немало знаем! – огрызнулся Бунаков.

– Что ты про меня знаешь, ну, говори при всех!

Бунаков опустил голову и промолчал.

– Не судите да не судимы будете, – сдабривая очередной кусок поросятинки горчицей, назидательно сказал поп Пантелеймон. Но его будто никто не услышал.

– Много на себя берешь, Осип! – вступил князь Вяземский. – И прежние воеводы стригли, но обрастать давали!

– Ты, Мишка, в Томском вообще не пришей кобыле хвост! Кормишься подле Бориса – и помалкивай, а то винокурню вашу тайную закрою!

– Может, и мельницу мою сломашь? – зло спросил Патрикеев. – Уже твои холопы томским жителям токмо на твою мельницу велят идти, грозя побоями.

– Пойдем, Аграфена, не желаю боле бред сей слушать! – встал из-за стола Щербатый. – Как говорится, по усам текло, а в рот не попало.

– Коли не наелся, не напился, забери свой подарок! – крикнул обиженно Патрикеев.

– Мы не бусурманы какие дареное забирать! – сказал презрительно Щербатый и направился к двери, поддерживаемый женой.

Следом за ними направились Петр Сабанский и Васька Былин.