Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 43 страниц)

Глава 27

Полковник Батасов вошел в Тару с тремястами солдатами Московского и Санкт-Петербургского полков 16 июня, и в городе сразу стало теснее. Запестрела улица возле Тарской канцелярии от красных и васильковых мундиров, изредка мелькали высокие зеленые шапки гренадеров, которых пришло с Батасовым два капральства. Солдаты, отряхнув с камзолов пыль, искали тень и садились кто на завалинке, кто на земле, ждали, когда капралы и сержанты определят их на постой.

А в канцелярии капитан Ступин докладывал полковнику Батасову о делах.

– Опасение, господин полковник, имел я немалое, кабы не надумали засевшие заводчики пробиваться, ведь и в городе отпорщиков более шести сотен… – Какое число бунтовщиков засело с полковником?

– Доподлинно покуда не ведаю, чаю, более полусотни, с крыши за двором его, полковника, наблюдаем…

– Проводите меня к тому дому.

Взяв с собой троих солдат, капитан Ступин повел полковника Батасова к дому Немчинова.

– Верно ли, что под письмом отпорным более двух сот тарских жителей подписалось? – спросил Батасов, шагая рядом со Ступиным.

– Верно, господин полковник… Письмо то у коменданта Глебовского в канцелярии было, я взял… Да копия у сержанта Островского есть…

– Плохо будет Глебовскому… Зачем отпорное письмо велел читать вслух, о том не допрашивал?

– Нет, понеже делов много было…

У поворота к дому Немчинова со стороны Пятницкой церкви им встретились четыре человека: Аника Переплетчиков с денщиком судьи тычками гнали перед собой со связанными за спиной руками Якова Чередова. Судья с багровым лицом шел за ними следом.

– Кто такие? – остановил их полковник Батасов.

– Сие мои люди, – важно сказал Верещагин, подойдя к офицерам. – Пущего заводчика средь бунтовщиков схватили по моему велению, вместе с главным изменником Немчиновым народ мутил! – ткнул кулаком в бороду Чередову Верещагин.

Поникшая голова мотанулась к правому плечу, и Чередов процедил:

– Побойся бога, господин судья, безвинного бьешь!

– Молчи, собака! – пнул его в ногу Верещагин.

– Господин судья, – сказал Батасов, – впредь без моего ведома народ не хватать!

Дознание о бунтовщиках велено губернатором Алексеем Михайловичем вести мне, и городу быть под моим началом. Капитан, отведите арестанта на обвахту!

– Постой! – вышел вперед Верещагин, щурясь в приступе ярости. – Не дело творишь, господин полковник, арестант сей мой и мне розыск по нему чинить! И ты здесь по моей отписке! Всех бунтовщиков хватать надо! На дыбу! На кол!

– Озлобления среди жителей чинить не велю! На то я стольником сюда поставлен и инструкцию, данную мне, исполнять буду! Капитан!..

Ступин приказал двоим солдатам отвести арестанта в канцелярию.

Глядя со злобой вслед уходящему Батасову, Верещагин процедил с угрозой:

– Ладно, господин полковник, поглядим, чья возьмет…

Возле рогатки перед домом Немчинова Ступин остановил полковника Батасова.

– Далее небезопасно, Иван Титович, у них ружья. Поначалу я с ними поговорю… Эй, вы там! – крикнул капитан, подойдя чуть ближе к воротам.

Над бревенчатым заплотом показалось несколько голов.

– Из Тобольска прибыл по повелению стольника губернатора Сибири князя Черкасского полковник Иван Титович Батасов. Он желает говорить с полковником Немчиновым! Пусть Немчинов выйдет для разговору.

Одна голова исчезла и через некоторое время показалась вновь. Это был Иван Падуша.

– Полковник Немчинов за ворота не выйдет, – крикнул он. – Пусть полковник подходит к заплоту без солдат, тогда ему Иван Гаврилыч покажется…

Ступин вернулся к полковнику Батасову. Тот сказал:

– Слыхал… Оставайтесь тут, я подойду.

– Опасно, господин полковник, стрельнуть могут…

– Не стрельнут, коль до сих пор не стреляли, – сказал Батасов и, придерживая шпагу, направился к воротам и остановился шагах в двадцати от них. Над заплотом показался полковник Немчинов.

– Пошто, полковник, противность чинить удумал? – спросил Батасов.

– О том в письме нашем писано, – хмуро ответил Немчинов.

– Как можно противиться воле государя и отца отечества?

– Не отец он – антихрист!

– Не то говоришь, полковник! Нешто тебе плохо жилось, ты ж голова казачий!

– Ладно жилось, да не желаю душу свою антихристу продавать.

– Зачем заперлись, выходите! Вины ваши прощены будут… Не вносите смуты средь жителей.

– Без указу милостивого выходить не будем! И покуда имя наследника не означат, к присяге не пойдем!

– Сколь вас в доме заперлось!

– Много, господин полковник, много.

– Коли не выйдете, стану поступать с вами военным артикулом, – повысил голос Батасов, и его зеленоватые глаза потемнели.

– Ежели штурмовать будете, жечься станем! Слава богу, пороху в погребе моем немалое количество наготовлено… Души свои не отдадим!

– Думай, полковник, думай… Провианту ненадолго хватит, выходите!..

– Без указу милостивого не выйдем, и вели своим солдатам ближе полсотни шагов не подходить – дом запалим! Слово мое последнее!

Батасов вернулся к рогатке и сказал Ступину:

– Караулы усилить! Чтобы мышь не проскользнула!

– Сколько поставить вокруг двора? – спросил Ступин.

– Четыре десятка хватит, пробиваться не посмеют! Расставить по улицам пикеты и караулы. По земляному городу по два человека, чтобы друг друга видели! Без моего ведома из города никого не выпускать! Объявить, чтоб после одиннадцати вечера никто из жителей на улице не являлся!

Полковник Батасов вернулся в канцелярию, вызвал полкового писаря Паклина и стал диктовать ему отписку в Тобольск на имя губернатора. В отписке он извещал о благополучном своем и капитана Ступина прибытии, об аресте коменданта Глебовского, о засевших во главе с Немчиновым отпорщиках и спрашивал, каким порядком с ними поступать. Запечатав пакет, приказал подьячему Резанову оформить подорожную нарочному солдату, вручить ему обе бумаги и велеть скакать наисрочнейшим образом в Тобольск и подать пакет губернатору.

Затем Батасов созвал офицеров и прапорщиков и, опершись ладонями о стол, сказал:

– Господа, уведомляю вас о несении службы в городе. Службу почитать гарнизонной, посему, согласно «Уставу воинскому», ключи от всех ворот сдавать на ночь мне в канцелярию. Караулы поставить у всех градских ворот, у магазинов с провиантом, у тюрьмы и гауптвахты, а также на базаре и у церквей… За город никого без моего ведома не выпускать… Караулы менять трижды согласно уставу: поутру в десятом часу перед обедом и в третьем часу пополудни. Солдат, дабы сподручнее было, поместить на постой в домах, что к канцелярии ближе. Тапты и ревелии бить барабанным боем обычным порядком. От тапты до ревелии семь часов, противу уставу на час менее, понеже положение так велит… Рунды производить трижды согласно уставу. Понеже штаб-офицеров мало, разрешаю караулы ставить под началом сержантов и капралов, кроме канцелярии, где начальником караула всегда офицеру иль прапорщику надлежит быть. Все! Вопросы имеются?

– Коли не пожелают хозяева брать на постой, как быть? – спросил прапорщик Этеркраус.

– Тесноты особой не чинить, однако и не церемониться!.. Приступайте, господа! Капитан Ступин, подайте мне письмо отпорное.

Ступин принес письмо и вышел. Полковник Батасов остался один.

Он несколько раз перечитал отпорное письмо и, просматривая ниже многочисленные рукоприложения, позавидовал полковнику Сухареву, оставленному в Тобольске. Тому не надо будет вести розыск, который наверняка затянется, и сидеть тут ему, от лейб-гвардии капитану полковнику Батасову, неведомо какое время без семьи. Эх, казачки, казачки, не жилось вам… Не все одно, за кого крест целовать, с именем или без… Хотя рассудить, так, конечно, непривычно – присягать неизвестно кому. Не сделал ли государь тут промашки…

Тут Батасов невольно оглянулся, испугавшись собственных мыслей. Сплюнул, крикнул денщика и велел принести водки. Денщик принес полуштоф, полковник выпил стопку и принялся составлять реестр тех, кого, по его разумению, следовало арестовать и допросить первыми. За списком просидел дотемна. Взяв денщика и двух солдат, прошел сначала к соборной церкви, затем к городской тюрьме. У избы, где держались колодники, его остановил окрик:

– Кто идет?

– Полковник Батасов…

– Кто на часах?

– Солдат Московского полку Исак Микулин.

– Ну, ну, – одобрительно сказал Батасов. – Кто за караулом?

– Изменник Исецкий, господин полковник.

– Глаз не спускайте, сей вор среди смутьянов наиглавнейший.

Микулин вытянулся, а Батасов пошел дальше. Проверил караул у Спасских ворот и отправился спать. Утром ему доложили, что прибыл капитан Рублевский.

Войдя, капитан Рублевский доложил:

– Гхподин полковник, согласно данной мне инструкции по прибытию велено быть под твоим началом. Привел с собой двести служилых татар. Всю ночь ехали, не спали… – потер Рублевский покрасневшие глаза.

– Ладно, капитан… Где люди?

– У посада но бухарским и татарским юртам стоят. – До обеда пусть спят, после же послать конные заставы по уездным дорогам. Заставы те держать по три человека. Такие ж заставы поставь но земляному городу вокруг острога… Никого не выпускать. Теперь отдыхай сам…

Рублевский вышел. Полковник Батасов подумал: «Более шестисот человек на городишко… Ермак Тимофеич с таким числом пол-Сибири воевал…»

Глава 28

На ямском дворе, обнесенном двухсаженным глухим тыном, у крыльца рубленого дома солдат в красном камзоле трясет за грудки хозяина:

– Коня подавай, сучий сын! Не подашь – заколю без пощады, – угрожающе хватается солдат то и дело за эфес палаша.

– Помилуйте, господин солдат, нетути коней. С неделю прошли ваши солдаты на Тару, всех позабирали… Отдохните, господин солдат, и конь, глядишь, отойдет… Попасется, да овса заложу… – оглядывается хозяин на взмыленного коня у ворот.

– Не имею ни часу ждать! Наисрочнейшее дело! Читай! – сунул солдат хозяину подорожную.

– Грамоте не обучен, – отстранился хозяин.

– Так слушай! Другой раз читать не стану! «От Тобольска, куды путь надлежит от села до села, от деревни до деревни, и до Тары и назад до Тобольска, давать посланному солдату Ивану Стрелкову уездную одну подводу, везде не держать ни часа. Послан он, солдат, на Тару для его императорского величества наисрочнейшего дела. У сей подорожной ближнего стольника и губернатора Сибирского господина князя Черкасского печать. Июня 15-го дня 1722 года». Уразумел, мужик! Давай коня!

Хозяин поднял сбитую с него катаную поярковую шапку и уныло пробормотал:

– Нетути коней…

– Веди на конюшню!

Они вошли в конюшню и, увидев вороного коня. Стрелков обрадованно закричал:

– Эт-то что не конь? Бл…дин сын!

– Господин солдат, на сем коне комиссар поедет.

– Что за комиссар?

– Земских дел комиссар из Тобольску по деньги, сказыват, едет с подушных податей…

– Комиссар обождет, отдашь ему моего коня, велю! – угрожающе полуобнажил из ножен палаш Стрелков.

– Э-эх, – махнул рукой хозяин, – прогоны готовь, солдат…

Стрелков устало опустился на конец долбленой колодины с водой, и, переместив кожаную сумку с правого боку на живот, ощупью проверил, на месте ли пакет, что велено ему вручить полковнику Батасову на Таре. Любопытно бы знать, о чем в бумаге речь, какие вести. Но красный сургуч намертво скрепил бумагу, а печать на сургуче – два скачущих коня и стрела меж ними – будто напоминают ему: скорей, скорей! И торопится солдат Стрелков, вот уже почти сутки без сна, старается.

Давно мечтал капральский чин поиметь, а ныне самое время себя показать…

Хозяин подвел заседланного коня. Стрелков заплатил прогонные деньги, вскочил в деревянные стремена и поскакал по дороге, взбивая легкую пыль.

За день до вступления полковника Батасова в Тару провинциал-фискалу Трофиму Григорьевичу Замощикову подал отписки из Тары от фискала Семена Шилышкова человек его Максим Петров. Замощиков немедля подал отписки князю Черкасскому. Губернатор, презрительно морщась, с трудом разбирая почерк, долго читал оба доношения и, наконец прочитав, сказал вице-губернатору Петрово-Соловово:

– С обеих отписок снять копии и послать оные полковнику Батасову. Написать ему указ, дабы всех, кто в отписках помянут, взял бы под арест. Коменданта Глебовского велеть за крепким караулом прислать к нам в Тобольск… Нарочному солдату выписать подорожную, и скакать ему наисрочнейше…

Быть нарочным выпало солдату Стрелкову.

Губернатор и вице-губернатор были немало удивлены, когда через два дня получили челобитную Глебовского и присланных с Иваном Гребенщиковым колодников. Подозрения в измене коменданта хоть и не прошли, но стали меньше. Прежде чем отправиться в застенок, губернатор принял его императорского величества посланника к калмыцкому контайше Цеван-Рабдану капитана от артиллерии Ивана Унковского. Посланец калмыцкий Буркоган объявил в Москве, что будто бы контайша намерен принять российское подданство и по сему делу отправлено было с ним посольство. Хотя князь Черкасский и был в великом сомнении насчет оного намерения, однако посольство, прибывшее из Москвы в Тобольск апреля 12-го дня, надобно было отправлять. Капитан Унковский уже подавал в губернскую канцелярию два доношения. чтоб посольство его отправлено было без замедления, грозил подать доношение самому государю. Сегодня губернатору доложили, что дощаники посольские погружены и готовы к отправлению с конвоем из шестидесяти солдат. На этих же дощаниках отправлялся провиант для отряда полковника Батасова. Губернатор думал, что Унковский пришел откланяться, но ошибся.

– Ваше сиятельство, опять моему посольству чинится задержка, – сказал Унковский.

– Мне ведомо, что дощаники готовы! – раздражился Черкасский.

– Однако потребных ведомостей из губернской канцелярии не выдано, и от вашего сиятельства лист контайше не подан…

– Лист о спорах по Кузнецкому острогу и о Бухолцевом походе напишу, хотя о том писано было контайше и послано в свое время с Василием Чередовым… Того для, что дощаники к отправлению собраны, надлежит их отправить с начальником конвоя. Кто оной начальник, поручик Санг?

– Точно так, поручик Михайло Санг. – Ты же, господин капитан, задлись на седмицу, а после налегке нагонишь остальных… Сам зришь, что в канцелярии дел много по Тарской противности…

– Ваше сиятельство, посланник калмыцкий Буркоган, что со мной едет, жалуется, что провинциал-фискал Замощиков сторговал у контайшиного бухарца черно-бурую лисицу, лисицу взял, а денег дал токмо четверть противу торгу. Сие может осложнить посольство…

– Подай доношение, я разберу, – сухо сказал губернатор, заканчивая прием.

В застенке первым на виску подняли Петра Грабинского. Он повторил те же речи, что и в расспросе у коменданта Глебовского, и через двадцать минут Черкасский велел Яковлеву снять его.

Алексей Шерапов на виске каялся и лил слезы. Говорил, что называл на базаре царя антихристом по младоумию и наущению раскольников Ивана Завьялова да Дмитрия Золотова, да Василия Исецкого. Что Иван Завьялов приезжал в дом отца его и жил с неделю, а Дмитрий был в прошлом году и приставал у брата своего, Алексея Золотова, который был у коменданта Глебовского в поварах, а после уехал, а куда, он не ведает. Показал также Алексей, что в марте на святой неделе был из пустыни старец, кто именем – не знает, и что стоял старец у Ивана Андреева, сына Падуши, и что многие к нему для читания книг и причащения ходили. Дмитрий Вихарев был у того старца доподлинно, а остальных не упомнит…

Старик же Яков Шерапов, отец Алексея, поначалу заупрямился, на все вопросы отвечал «нет» да «не ведаю»… Вице-губернатор Петрово-Соловово, теряя терпение, ходил взад-вперед по пытошной избе, то и дело после очередного удара подскакивал к Шерапову-старику и спрашивал:

– Кто о его императорском величестве непристойные слова сказывал, говори!

– Не ведаю… – отвечал Яков, уронив седую бороду на грудь.

И опять Иван Яковлев отмеривал удар. После десятого удара он сказал, повернувшись к князю Черкасскому:

– Больше нельзя, богу душу отдаст…

– Приспусти, – приказал Петрово-Соловово.

Яковлев освободил веревку, на которой в хомуте висел Шерапов, и опустил так, чтобы ноги касались земли.

– Говори, старик, кто называл царя антихристом, кто среди отпорщиков первые заводчики? – потряс его голову, ухватив за волосы, вице-губернатор.

Но Яков молчал. Свирепея, выпучив лягушачьи икринки глаз, вице-губернатор схватил сухой веник, сунул в горящую печь, запалил и поднес к бороде Шерапова.

И вмиг то, что было бородой, осело на щеках и подбородке горячей пузырящейся пеной.

– Говори! – заскрипел зубами вице-губернатор, приближая опять к лицу полыхающий веник.

– Обожди, Александр Кузьмич, – остановил его князь Черкасский и велел стоявшему у двери прапорщику привести Алексея Шерапова. Когда Алексея ввели, он с ужасом уставился на отца.

– Гляди, старик, сын твой ни одного удара не отведал, во всем повинился, все рассказал. Будешь молчать, за тебя его пытать будем. Чаю, внуков он тебе не родил еще, так, может случиться, и не родит. Железом каленым жечь будем из-за тебя, старика. Не будет ему пощады…

– Тятя, скажи им, скажи, пропадем ведь… Не мы бунт учинили, пошто нам отвечать!..

Старик отвернулся, пряча слезы, и тяжело заговорил:

– Непристойные слова об императоре слышал от Золотова без посторонних в дому своем… Отпорщики собирались до подачи отпорного письма много раз в дому полковника Немчинова, где Петр Байгачев и Василий Исецкий книги читали, а какие, о том не ведаю… Там же были Иван Шевелясов, Иван Жаденов, Иван Падуша, Василий Лозанов…

– Ведал ли комендант о том, что расколыцики открыто по базару ходят и речи непотребные говорят о государе? – спросил вице-губернатор.

– Ведал ли, не знаю…

– Что за старец был на святой неделе у Падуши?

– Старец Сергий из Ишимской пустыни…

– Где сия пустынь, знаешь?

– Не ведаю…

– Было ли умышление у отпорщиков отбиваться ружьями?

– Говорили, коли будут брать, отбиваться дубьем, про ружья не говорили…

– Кто говорил, чтобы отбиваться дубьем? – продолжал допрос вице-губернатор. Но Яков Шерапов внезапно обвис на связанных сзади руках в беспамятстве.

Колодников увели. И через два часа в Тару поскакал солдат Василий Рудов с указом Батасову взять всех, кого назвали арестанты в застенке, Глебовского держать за крепким караулом, и по возможности сыскивать пристанища раскольников и особенно узнавать о пустыне старца Сергия.

Глава 29

Три дня полковник Батасов почти не выходил из Тарской канцелярии. Запрет выпускать из города обернулся для него хлопотливым делом. С утра на другой день потянулись к канцелярии жители с просьбой выпустить за стену, поскольку наступила сенокосная пора, каждый денек дорог. Известное дело, что до Ильина дня в сене пуд меду, а после – пуд навозу. И хотя до Ильина дня целый месяц, но покуда горбушей намашешься, покуда высохнет – а лето по всему мокрое будет, – так и пролетит времечко. А не приведи господи, без сенца остаться на зиму.

Поначалу шли только принявшие присягу, остальные опасались. Батасов разделил в уме всех жителей на три части: принявшие присягу не присягавшие по каким-либо причинам: отлучка за дровами или по болезни, или еще по каким делам, и отпорщики, под письмом подписавшиеся.

Первых он выпускал без задержки, выписывая отпускной билет, вторых допрашивал, по каким причинам и где был во время присяги, готов ли присягнуть…

Ежели получал ответ, что присягать готов, – отпускал. Не согласных – сажал под арест. Но таковых почти не было. Отпорщики к нему с просьбами не шли, сидели по домам, и Батасов приказал приводить их силой.

Но допросить всех было некогда. Еще не были допрошены главные арестанты, с коих следовало начать: комендант и Василий Исецкий. Их полковник собирался допросить сразу, но отвлекли заботы о провианте. Оказалось, что казенные тарские магазины пусты. Купить у жителей тоже не на что, ибо в спешке выдать жалованье солдатам в Тобольске не успели. Провиант, взятый с собой, был на исходе. Потому полковник весьма обрадовался, когда ему доложили, что пришел на дощаниках и больших лодках капитан Ней.

Батасов велел подать коня и поскакал к пристани на Иртыш. У причала было шумно и суетно. Разгружали лодки. Солдаты тащили мешки с мукой и крупой, волокли на дроги четыре пушки, грузили ядра и бомбы к ним. Паруса на всех лодках были убраны, деловито хлюпали длинные весла…

Увидев подъехавшего полковника, капитан Ней доложил о прибытии.

– Сколько с тобой провианту? – спросил Батасов.

– Муки ржаной и круп на четыреста пять человек, всего 101 четверть, – ответил капитан Ней.

– Почему малое количество? По полуосмине на человека… Сего провианту на июнь месяц едва хватит. Где провиант на июль, который еще при мне в Тобольске получил капрал Дмитрий Чагин? – сердито спросил Батасов.

– Сие не ведаю, господин полковник, верно, не успели подвести на пристань, а мне было ведено вице-губернатором без промедления отплывать…

Батасов выругался и поскакал обратно в канцелярию. Заботы о провианте не кончились.

Вернувшись в канцелярию, послал денщика за поручиком Маремьяновым и велел тому привести на допрос коменданта Глебовского.

Глебовский за последние дни похудел и осунулся. Под глазами чернели вдавленные до кости круги. Пряча дрожь, сжал пальцами полы камзола.

– О присяге Устав его императорского величества в котором числе прислан тебе и котором числе публикован всякого чина людям? – спросил сухо Батасов.

– Его императорского величества печатный устав о присяге получил я из Тобольска через сержанта Ивана Островского мая 21-го дня и того же мая 22-го дня с письменного устава копию публиковал в народе и выставил у градских ворот, – ответил потупясь Глебовский.

– Которого числа приказал приходить к помянутой присяге?

– Того же числа посылал служилых людей в деревни и села для созыва в город к присяге… Приходить же стали к 25 мая по 2 июня.

– Какого числа подал полковник Немчинов письмо о противности, и при ком зачтено оное письмо пред народом у церкви было и по чьему велению?

– Как пришли к присяге, полковник Иван Немчинов подал письмо о противности при судье земских дел Ларионе Верещагине, при поручике Федоре Княгинкине, при сержанте Иване Островском, при таможенном надзирателе Василии Батине, при фискале Никифоре Сереброве, при попе Пятницкой церкви Афанасии и при многих разных чинов людях… – Комендант приостановился, будто задумался, и продолжил: – А как они письмо подали, я оное письмо, приняв, отдал подьячему Григорию Андреянову и велел прочесть вслух для того, что не ведал, что в оном письме написано… И оной подьячий читал то письмо перед народом вслух…

Глебовский замолчал. На миг стало тихо так, что было слышно, как скрипит пером записывавший расспросные речи писарь Паклин.

– Ну-ну, далее, – подтолкнул его Батасов, – как прочли, что против того всяких чинов люди сказали?

– Подьячий усмотрел, что рук и имен под письмом не означено, и отдал то письмо мне. Я отдал то письмо полковнику Немчинову и велел всем подписать свои имена… Оное письмо взяв, они сказали, что подпишутся. Я приказал противников переписать, но они переписывать себя не дали и пошли от церкви… 30 мая пришли в Тарскую канцелярию полковник Немчинов, дворянин Василий Чередов, сотник Борис Седельников, пятидесятник Иван Жаденов, казачьих детей сотник Яков Петрашевский, при них несколько человек и подали противное письмо…

– Что ты им против того сказал и в Тобольск о их противности писал в котором числе?

– А как они оное письмо принесли, сказал им, что пошлю то письмо в Тобольск… И послал письмо 10 июня…

– Для чего через такое многое время сообщил о том письме? – удивленно вскинул брови поручик Маремьянов.

– Для того, чтоб они того своего письма дорогой не отбили, да люди многие стали к присяге приходить, некогда было.

– Зачем им свое письмо отбивать, как ты им сказал, что пошлешь в Тобольск, и они сами того ж хотели? Не покрывал ли ты, господин комендант, противщиков?

– Не было такого умыслу никогда… – пробормотал Глебовский.

Батасов велел увести Глебовского и подумал, что, пожалуй, комендант нечист и юлит… Полковник собирался прилечь отдохнуть, но тут доложили о прибытии нарочного из Тобольска.

Прочитав поданный солдатом Стрелковым указ и копни с доношений Шильникова, Батасов велел найти фискала. Когда Шильников пришел, приказал опять привести коменданта Глебовского. Промедления дела в великом слове не терпят!

Писарь Паклин прочитал поданный ему Батасовым указ из Тобольска и, готовясь записывать расспросные речи, торопливо написал: «1722 года июня 20 в полученном ордере и из Тобольска от ближнего стольника и губернатора Сибирского князя Алексея Михайловича Черкасского с товарыщи велено, сыскивая, допрашивать против присланного с отписки копии тарского фискала Семена Шильникова. И тарский комендант Иван Софонович Глебовский при оном фискале допрашивай, и что в расспросе сказал, при сем явствует». Он разделил под записанным лист на две неравные части: слева поменьше – для вопросов, справа пошире – для ответов.

Глебовский был заметно встревожен и растерянно поглядывал то на Шильникова, то на полковника Батасова.

– Подчиненный фискал Никифор Серебров в великом слове атамана Якима Шерапова тебе объявлял ли и в котором годе, месяце и числе? Что оной Шерапов и свидетели сказали? Алексей Шерапов под арестом был и для чего дней шесть не допрашивай?

Глебовский облегченно вздохнул: в сем деле верность государю его явная. Он стал рассказывать, что Серебров приходил к нему мая 20-го дня сего года, и он-де ему, фискалу, говорил, что в том великом деле он подал нам в письме, а Шерапова Алексея велел того ж числа арестовать и, как его привели, велел сковать, держать под караулом. А Якима Шерапова не держал под караулом для того, что свидетели за него сказали и племянник его Алексей не заперся. И как фискал Шильников подал доношение, оного Шерапова допрашивал и допросные речи послал в Тобольск июня 10-го дня…

Однако облегчение Глебовского было недолгим, второй вопрос вновь поверг ого в уныние.

– Был ли ты июня 6-го дня на обеде у судьи земских дел Лариона Верещагина и говорил ли тарский житель Аника Переплетчиков, в тарских-де жителях сталось смятение от коменданта Глебовского и называл ли тебя прямым изменником, – спросил полковник Батасов.

Полковник Батасов велел увести коменданта и заковать в ножные кандалы.

Следующим, кого следовало допросить по великому делу государеву, был отставной пеший казак Василий Исецкий.

– Вору Исецкому черный расспрос в пытошной учинять будем или сюда вести? – спросил поручик Маремьянов.

– Веди сюда покуда… – велел Батасов.

Василий Исецкий держался не в пример Глебовскому спокойно и уверенно. И эта уверенность невольно задевала присутствующих допросчиков, непривычно было, чтобы закованный по рукам и ногам колодник не чувствовал страха, и хотелось этот страх у него вызвать.

– У полковника Ивана Немчинова в дому в собраниях бывал ли, книги какие читал ли и толковал ли? – спросил Батасов.

– Читал книги Кирилла Крусалимского и Правой Веры и толковал их Немчинову с товарищи…

– Возбранял ли идти к присяге и отпорное письмо о присяге писал ли и подавал ли за руками коменданту Глебовскому?

– К присяге идти возбранял и отпорное письмо писал я же и при том письме подписался своею рукою…

– Пошто сию измену супротив императорского величества измыслил? – вспыхнув румянцем, подскочил к нему поручик Маремьянов.

– О том в письме указано, – не глядя на поручика, ответил Исецкий.

– Говори, вор! – оскалившись, с яростью схватил его за черную с проседью бороду поручик и потянул к себе, выкручивая.

– Говорил ли ты Алексею Шерапову и называл ли при нем императорское величество антихристом, а не прямым царем? – спросил Батасов.

– Говори! – дернул с силой бороду поручик Маремьянов и выдрал клок.

Склонив голову, Исецкий потерся подбородком о плечо и, едва разжимая зубы, проговорил:

– Его императорское величество антихристом не называл и таких слов Алексею Шерапову и никому не говаривал… Оной Шерапов сказал на меня напрасно…

– Таковых слов не говаривал… Посему у коменданта в допросе был и все ему сказывал… Шерапов показал на меня напрасно!.. – стоял на своем Исецкий.

– Говори, вор, называл ли отца отечества, императора нашего антихристом? – подлетел к нему опять Маремьянов и ткнул кулаком в лицо.

– Не называл, – глядя мимо Маремьянова, ответил Исецкий, промокнув разбитые губы о рукав.

– Говори! – задыхаясь от ярости, крикнул поручик Маремьянов и, схватив со стола пистолет, ударил тяжелой рукояткой Исецкого в лоб. Исецкий медленно осел на колени и ткнулся, звякнув цепями, окровавленным лбом в пол.

– Господин поручик! – брезгливо поморщился полковник Батасов. – Сего арестанта надобно доставить в Тобольск живым! Впредь запрещаю без моего ведома пытать кого-либо! Не пристало то офицеру… Для сего мастера заплечных дел есть…