Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 43 страниц)

Глава 12

От самого Нарыма до устья Томи дул ровный сильный глубник, и дощаник шел под парусом. Но едва вошли в устье Томи, ветер стих, а на шести веслах против течения скоро не пойдешь. Дьяк Михаил Ключарев изнывал от жары. Человек его, Андрюшка Викулин, то и дело опускал за борт на веревке бадейку, поднимал на палубу с водой, и Ключарев окунал полностью голову в бадейку, отфыркивался, по-собачьи мотая головой, отжимал рыжую окладистую бороду и затем укрывался под берестяной кровлей чердака, развалясь на своей постели.

Кроме зноя, раздражали и не давали покоя думы о предстоящей службе в Томском городе. По государеву указу велено было ему сменить дьяка Бориса Патрикеева, на которого пожаловался в челобитной Щербатый, что ведет он дела неисправно… Потому глава Сибирского приказа князь Алексей Никитич Трубецкой наставлял Михаила Ключарева, чтоб он подал дьяку и обоим воеводам грамоту, принял все дела у дьяка, счел по книгам приход и расход денег, хлеба и мягкой рухляди, велел расписаться обоим и прислать счетный список в Сибирский приказ и далее, чтоб делал бы дела с обоими воеводами вместе.

В Тобольске от воеводы князя Салтыкова Ивана Ивановича он узнал о смерти Патрикеева, о томской смуте, о том, что городом правит один Бунаков, а в Москву пошли челобитчики… На вопрос, как ему быть, Салтыков сказал, мол, на месте разберешь, главное, чтоб службы не стали в убыток государю… А ежели недоимки оставил покойный дьяк Патрикеев, на кого их списывать? Тем паче в Нарыме воевода Нарбеков сказал, что Бунаков отпустил на Русь жену Патрикеева, Алёну Ивановну, с братом ее князем Михаилом Вяземским, что увозили они добра на двух сполна груженных дощаниках…

Нарбеков же показал ему письмо от Щербатого, где тот просил воеводу уговорить «с большим прошением» дьяка Ключарева не садиться на съезжий двор у Девятки Халдея и не служить с воровским воеводой Бунаковым… Хотя мог бы о том князь Щербатый не писать, ибо он, Ключарев, будет дела вести по государеву указу…

В полдень Ключарев велел пристать к берегу. Холопы развели костер, принялись варить уху. Один из гребцов, взятых в Нарыме, сказал, что до томского города осталось вёрст шесть.

Едва отобедали, как подъехали пятеро всадников с двумя оседланными запасными лошадьми. Это были Василий Ергольский, Степан Неверов, Тихон Хромой, Иван Петлин и Остафий Ляпа.

– Здравствовать всем! – сказал Ергольский. – Кто из вас дьяк Ключарев?

– Я буду Ключарев!

– Здравствовать тебе, Михаил Наумович! Посланы мы воеводой Ильей Микитовичем Бунаковым встречь тебе. Дабы смог ты сегодня скорее прибыть в город во двор воеводе, где тебе мыльня приготовлена….

– Благодарствую воеводе, однако верхом ездить отвык, ибо туловом грузен стал… Прибуду в город назавтра днем на дощанике и зачту государеву грамоту…

– Что в сей грамоте писано?

– Писано, что прислан я на место дьяка Патрикеева… Даны государем наказы, кои завтра и зачту.

– Намаялся ведь, поди, в дороге-то, может, поедешь с нами? Ежели верхом не хочешь, коляску пригоним…

– Сказал, не поеду! Назавтра ждите!

С недовольными лицами посланцы Бунакова двинулись к городу.

Ключарев подгадал так, чтобы прибыть ночью. Начинался 30-й день июля. Пристали недалеко от устья Ушайки. Он послал Андрюшку Викулина на воеводский двор за Осипом Щербатым. Через час воевода прибыл на дощаник.

– Слава богу, Михаил Наумович, вовремя ты к нам явился! Опасался я, что живота лишусь! Всё под арестом держали, перед самым твоим приходом караул сняли у двора моего!.. Чаю, задобрить тя хотят! – едва поднявшись на дощаник, сразу стал жаловаться Щербатый.

– Да что тут у вас творится?

– Не сяду! От государева указу не отступлю!.. Днем приду к государевой съезжей избе, извещу тебя и Бунакова, когда придете, прочитаю обоим государеву грамоту. В ней же велено мне государевы дела делать с обоими воеводами!..

– Я государю не ослушник, буду дела делать совместно с тобой и Илейкой, хотя его лучше бы в железа заковать… Ничего, может, и будет так!..

За час до полудня Ключарев послал своих людей к воеводам и пришел к съезжей избе, закрытой и опечатанной Бунаковым. Первым явился Щербатый. Присели на лавку у завалинки и стали ждать. Через полчаса прибежал Андрюшка Викулин и доложил, что воеводу Бунакова известил, однако у него там совет и, когда он придет, не ведает.

Еще через полчаса к съезжей избе подошли казачий голова Зиновий Литосов, сыны боярские Василий Ергольский, Юрий Едловский, Степан Неверов, казаки Тихон Хромой и Остафий Ляпа.

– Михаил Наумович, воевода Илья Микитович Бунаков повелел тебе явиться к нему в съезжую избу на казачий двор Девятки Халдея и сидеть там с делами вдвоем! – сказал Зиновий Литосов.

Щербатый при этих словах презрительно усмехнулся.

– По государеву указу должен я сидеть в этой избе! – ответил Ключарев и показал рукой на запертую дверь. – И государеву грамоту должен прочесть обоим воеводам, как то в обычае…

– В обычае дьяки приезжали в город в день. А ты пришел втай ночью, с нами же не поехал и, по всему, спелся с Осипом! – зло оборвал его Ергольский. – Ступай к воеводе Илье Микитовичу!..

– Илья сидит не в указной государевой съезжей избе! А послан я в товарищи к князю Осипу да к нему, Илье, к обоим, а не к одному Илье!

– Илье Микитовичу сидеть в пограбленной князем Осипом съезжей избе неможно, да князю Осипу всем миров от воеводства отказано!.. – сказал Литосов.

– А государем князю Осипу от воеводства отказано?

Щербатый самодовольно оскалился.

– Будет о том государев указ! Федор Пущин подаст государю челобитные от всего города… – сказал Ергольский.

– Вот когда будет указ, будем его исполнять, а покуда у меня иной государев указ: сидеть мне с обоими воеводами! Коли я его не исполню, будет мне государева великая опала! Ступайте и скажите Илье, чтоб приходил в государеву съезжую избу!.. По-другому не будет!

– В пограбленной съезжей Илья Микитович сидеть не будет! – отрезал Литосов и направился к выходу из детинца. За ним потянулись остальные.

– Уперлись служилые! – сказал Ключарев. – Осип Иванович, держи государеву грамоту у себя. Я же пойду пожитки с дощаника во двор свой перевозить…

На следующий день дьяк Ключарев опять пришел к съезжей избе и вызвал Щербатого и Бунакова. Вместо Бунакова опять пришел казачий голова Зиновий Литосов с десятком служилых людей.

Ключарев принялся уговаривать, чтобы Илья пришел в государеву съезжую избу и сидел бы у государева дела с князем Осипом и чтоб «розни меж себя не чинили».

Зиновий Литосов передал же от Ильи, чтобы дьяк пришел в новую избу. Ибо Григорий Подрез явил великое государево слово и дело на воеводу, да на насильство и разорение от князя Осипа подана государю от всего города челобитная. «И потому же их челобитью он, Илья, ныне от государева дела один и сидит, и со князем Осипом никакими мерами сидеть невозможно».

Пока препирались, у съезжей собралось еще около полсотни казаков.

– Ты на Борисово место прибыл, а Борис сидел с Ильей Микитовичем в новой избе, вот и иди на его место! – закричал Ляпа.

– Верно! Так! Не сидеть Осипу у государевых дел! – раздались одобрительные голоса.

– Братцы казаки, мне государев указ сидеть с обоими воеводами вместе! Боюсь опалы государевой!

– Скоро Федор Пущин привезет указ по нашему челобитью, чтоб не сидеть князю Осипу у государевых дел!

– Покуда указу нет, с одним Ильей сидеть не буду!

– А ежели с Ильей сидеть не будешь, то не дадим тебе ни подьячих, ни денщиков и ни в чем тебя слушать не станем! – прокричал Василий Ергольский.

– Верно! Верно!

Ключарев помолчал, потом неожиданно подошел к Юрию Тупальскому и ткнул его пальцем в грудь.

– Ты противишься государеву указу?

– Не противлюсь… – растерянно пробормотал Тупальский.

– Не противишься, дабы мне сидеть с обоими воеводами?

– Не противлюсь…

Он стал опрашивать остальных по одному. Но большинство молчали. Вместе с Тупальским согласились с указом сыны боярские Дмитрий Копылов, Матвей Хозинский, Григорий Пущин и братья Лавровы – Семен, Иван и Петр.

– Есть среди вас разумные люди! – торжествующе возгласил Ключарев.

Собравшие угрожающе загудели. Остафий Ляпа крикнул:

– Они изменники, а не разумные люди! Бей их, братцы!

Он подлетел к Юрию Тупальскому и ударил его под дых. Тупальский согнулся в поясе, подбежавший Иван Петлин коленом пнул в лицо. Тупальский упал на землю, его стали пинать ногами. На других «непротивщиков» тоже посыпались тумаки.

– Не бейте безвинных, не то объявлю на вас слово и дело! – Ключарев оттолкнул от Тупальского Петлина и Ляпу и повел избитого к своему двору.

– Мы к тебе вечером придем! – крикнул ему вдогонку Василий Ергольский.

Вечером во двор дьяка Михаила вместе с Василием Ергольским пришли Юрий Едловский, Остапий Ляпа, Федор Засухин, Степан Бурундук и Тихон Хромой.

– Михаил Наумович, отдай государеву грамоту воеводе Бунакову! – потребовал Ергольский.

– Грамоту вручил воеводе Осипу Ивановичу, ныне она у него! – ответил Ключарев.

– Дьяк, зря ты уперся и не идешь служить с Ильей Никитичем! – сказал Едловский. – Дел ныне немало, жалованье надо выдавать, а ты не идешь в приказную избу!..

– Мне в ваш приказ не хаживать и с одним Ильею Бунаковым не сиживать! А вы ко мне больше на двор с такими речьми не приходите!

– Уж больно ты грозен! – усмехнулся Ергольский. – Ежели думаешь с одним Щербатым служить, то не выйдет: понадобится по какому-нить делу, к примеру, пристава, а их побивать будут, дело до крови тогда дойдет!..

– То для вас не впервой! Когда было Московское разоренье, когда засели в Москве литовские люди и поляки, а государя в ту пору не было. А под Москвою были бояры с князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким и братья казаки, и те казаки своим воровством друг друга побивали. А как бог очистил Московское государство, царем стал Михаил Федорович и те казачьи воровские обычаи отставлены… Опомнитесь, казаки! Накличете на себя гнев государев, будете висеть на виселицах, начиная от Томска верст на шесть!

– То в воле государя-царя и великого князя Алексея Михайловича, кого казнить, кого миловать!.. Весь город не казнит! А князю Осипу нас не ведать и тебе с ним не сиживать! – отрезал Ергольский.

На следующий день вернули караул ко двору князя Осипа и поставили также караул возле двора дьяка, правда, числом вдвое меньше. На совете с Ильей Бунаковым решили послать государю челобитную о приходе дьяка и о том, что служить городу по государевым делам он с воеводою Бунаковым не желает…

Глава 13

Более трех месяцев миновало после домашнего заточения, а Осип Щербатый до сей поры не ведал, прорвалось ли хоть одно из его известий об изменниках через заставы бунтовщиков. Посему, когда Ключареву было отказано ведать делами вместе с воеводами, он тайно послал верного холопа Вторушку Мяснихина с копией извета на Григория Подреза жителей Томска, со своей челобитной и челобитной от двадцати тюремных арестантов, и челобитной Мурзы, подписанную некоторыми князцами.

Второй заботой была жена: каждый день просила отправить ее на Русь. Еще в мае Щербатый, смирив гордыню, через своих людей просил у Ильи Бунакова дозволения отправить жену и несколько холопов из города. Илейка поначалу разрешил, но через несколько дней отказал, говоря, что ему сие дело надобно обсудить с миром. Однако после совета с Юрием Едловским, Захаром Давыдовым, Василием Ергольским и другими жену отправить дозволил.

Все лето холопы Щербатого: Пронька Федоров, братья Иван и Федор Воронины и Прокопий Андреев – готовили два ветхих дощаника: конопатили и смолили днище, поменяли мачту, ставили паруса… Ключарев вошел в положение и отдал в дополнение к двум свой дощаник.

Два дня перевозили и грузили на дощаники сундуки с жилецким платьем, от рубашек простых до опашней и ферязей дорогих, мешки с мукой и сухарями, кадушки с маслом и салом…

– Беда, Осип Иванович! Воры дощаники грабят!..

– Как грабят?! Илейка же дозволил отправление…

– Так они сказали, что он и не велел пущать!.. Налетели толпой нас, твоих людей, в воду побросали и стали дощаники грабить… Когда бежал сюда, видел, что Бунаков к дощаникам поехал…

– Падла Илейка, за всё ответишь!..

Илья же Бунаков в это время подъехал к пристани, где у дощаников Щербатого толпились возбужденные казаки. Часть из них сновала на дощаниках, обшаривая их.

– Князевых писем не нашли? – спросил Бунаков Ергольского.

– Людей его обыскали, ничего не нашли… А коли у кого не заметили, всех людей его в воду пометали, там все бумаги размокнут… Сейчас на дощаниках ищем. Что с дощаниками и награбленным добром станем делать?..

– Много ли добра?

– Полные суда!.. Особливо съестного запасу. Да вот Ванька Лавров знает, сколько съестного груза, – кивнул Ергольский на Лаврова, сидевшего на бревне в мокрой одежде с разбитым носом. – Говори, сколько запасу погрузили!..

– Муки ржаной четвертей шестьдесят, – глядя исподлобья, начал говорить Лавров, – по десяти четвертей круп овсяных и толокна… Четыре четверти сухарей ситных да двадцать четвертей сухарей оржаных… Пуд коровьего масла да шесть пудов сала говяжьего…

– Вот, бл…дин сын, награбастал! Это ведь потянет на полдве сотни рублей! А всё плакался: жрать нечего, с голоду помираю!.. – усмехнулся Бунаков и распорядился: – Съестной запас отдать остякам Мурзинской волости, нашей стороны крепче держаться будут, пусть Апса поделит меж остяками. Он отныне вместо Мурзы, остяки о том мне подали челобитье… Каковы еще запасы найдены?

– Несколько сундуков добра и платья жилецкого, служилой и потницкой рухляди – пять пищалей, две сабли, дюжину топоров, пила большая, да из поваренных судов три котла большие о двух ушах, сковородки, тарелки, ставцы…

– Котлы отдать остякам же. Пищали и плотницкую рухладь поделить средь казаков, кому нужнее… Сундуки отнесть в таможенную избу, переписать одежу, ежели будут, переписать золото и камни. Дощаники отдать промышленным людям Яковлевым заместо судов, кои взяты для Федора Пущина!.. – распорядился Бунаков.

Весь следующий день таможенный голова Федор Митрофанов с подьячими Захаром Давыдовым и Василием Бубенным описывали имущество с дощаников. Бубенной доставал из сундука вещь, Митрофанов осматривал ее и диктовал Давыдову:

– «Сундук, а в нем женского платья: опашень багрецовый, пуговицы серебряные, позолоченные нашивки, подшиты корольком красным… Цена опашню 40 рублев…

Шубка накладная, сукно зеленое аглицкое, а у шубки пуговицы серебряны, с кантом золоченым, цена 15 рублев…

Китайский атлас зелен, во шве шитый золотом да серебром по червчатому бархату, цена 30 рублев…

Телогрея, атлас, черевчатая, ходильная, кружево серебряное кованое, нашивка золоченая, литая, цена 49 рублев»…

Когда следом описали еще пять телогрей ценою от восьми до сорока рублей, Василий Бубенной вздохнул:

– Живут же люди!.. Тут за всю жизнь столь богатства не добыть!

– На чужой каравай рот не разевай! Где власть, там и сласть! Работай давай…

– «Шубка шита волоченым золотом да серебром по зеленому атласу, кружево низаное, цена 35 рублев…

Шапка, шита пряденым золотом да серебром по червчатому атласу, цена 12 рублев…

Волосник, серебро пряденое, ошивка по белому атласу золотом и серебром волоченым, в гнездах зерна бурмицкия, цена 35 рублев»…

Следом описали еще три волосника ценой от пятнадцати до тридцати рублей. За ними Василий достал стопку женских рубашек, посчитал их, и Давыдов записал:

– «Двадцать рубашек женских полотняных, цена 40 рублев»…

– Глядите, что тут, на донышке!.. – воскликнул Бубенной, доставая из сундука шкатулку. Открыл ее. – Да тут семь перстней с камнями!

Митрофанов взял у него шкатулку, достал один перстень и бесстрастно продиктовал:

– «Перстень золотой с яхонтом червчатым, с печатью, печать – мужик с палашом, цена 15 рублев»…

Остальные перстни тоже были золотые, с яхонтами и изумрудами.

– А в этом сундуке жилецкое платье самого князя! – Василий Бубенной достал вишневую однорядку «аглинского» сукна с серебряными пуговицами.

Всего описали четыре однорядки князя Осипа, шесть опашней, три ферязи, двенадцать пар сафьяновых сапог, четыре пары сапог телятинных, два дорожных зипуна с нашивками пряденым золотом, шесть тулупов «колмацких», шесть шуб бараньих, шапки, рубашки…

Когда всё перебрали, Захар Давыдов подсчитал общую цену и присвистнул:

– Более восьми сотен токмо цена жилецкого платья, со съестным припасом более чем на тысячу рублей хотел увезти наворованного запасу!.. А сколь еще добра на дворе его! Конному казаку ста лет не хватит, дабы столько добра выслужить, при семирублевом годовом окладе, а пешему казаку и того более!.. А Осип за три года нахапал!..

Глава 14

А вот и Москва! Федор Пущин был доволен, что добрались быстро, без задержек, всего за три месяца! Одно тревожило: как примет их челобитные государь? Едва миновали Соль Камскую, как пришли первые вести от беглых москичей об июньском бунте, о том, что простой люд побил и пограбил многих бояр, а иные и вовсе были убиты либо казнены… Многим вестям и не верилось: будто половина города выгорела, что дядя Григория Подреза, Левонтий Степанович Плещеев, убит… Ежели так, то верного ходатая перед царем по челобитным не стало. Потому не терпелось узнать, точны ли те вести…

Однако едва миновали заставу у земляного города, как те вести стали подтверждаться. Челобитчики с удивлением взирали на следы пожарища: там, где была улица, чернели груды головешек, серыми пятнами лежали пологие холмы золы с глиняными черепками… Кое-где в золе палками рылись люди и складывали в мешки куски олова, все, что осталось от былой посуды… В воздухе витал запах жженой кости…Правда, в иных местах пожарища были расчищены, и на месте сгоревших дворов уже стояли новые высокие дома. Готовые срубы продавались на посаде за земляным городом…

Бывалые ямщики-подводчики провезли их через пепелища Белого города, лежавшие от реки Неглинной до Чертольских ворот, к постоялому двору недалеко от Петровского монастыря, где уцелело, по их словам, дворов с триста. Они же советовали не ходить в одиночку по городу, разбойников и грабителей развелось множество…

Разместились в трех домах постоялого двора в тесноте.

После обеда Федор Пущин пошел искать дворы двоюродных братьев: Ильи Никитича, Федора Сидоровича и Аникея Сидоровича Бунаковых. По рассказам Ильи, они жили рядом друг с другом в Белом городе, аккурат за Петровским монастырем. С собой взял Ивана Володимерца, Сеньку Паламошного и Ваську Мухосрана. Порасспросили прохожих и уже через полчаса постучали в калитку двора, обнесенного высоким заплотом. Впустили не сразу, долго пришлось объяснять, кто они такие и откуда прибыли. Лишь когда холоп сбегал за хозяином, калитка отворилась.

– Будь здрав хозяин! – приветствовал коренастого рыжебородого крепыша Федор Пущин, выделив его среди дворни по дорогому кафтану.

– И вы здравствуйте! Кто будете? – настороженно оглядывал хозяин пришедших.

– Из сибирского Томского города мы от воеводы Ильи Микитовича Бунакова…

– От Ильи! – заулыбался хозяин. – Заходите в дом! Заходите! Я Аникей Сидорович, брат мой Федор в соседнем дворе живет, однако сейчас в отъезде по службе…

– По каким делам пожаловали к нам из далекого краю? – спросил Аникей Сидорович.

– Челобитные государю привезли, да вот хотим посоветоваться, как их лучше государю подать.

– Челобитные?.. Да-а, после нашего бунта многие люди челобитные государю подают!.. Государь ныне милостив… О чем ваши челобитные?

– На воровство и насильства воеводы князя Осипа Щербатого… Мы всем миром ему от места отказали и городом ныне правит Илья Микитович Бунаков…

– Без государева указа отказали? То за бунт счесть можно… Да, шатается мир… После нашего московского бунта взбунтовались Козлов, Курск, Устюг Великий!.. И везде смертоубийства… А теперь и в Сибири…

– У нас покуда без смертоубийства обошлось, хотя вот Василий, – кивнул Пущин, улыбнувшись, на Василия Мухосрана, – предлагал Щербатого и его советников в реке утопить…

– Ладно, пойдемте к столу, пива попьем да перекусим, а вы расскажете о томских делах…

Слушая рассказ гостей, Аникей Сидорович то и дело в удивлении вскидывал брови, покачивал головой, а когда они закончили свою повесть, задумчиво сказал:

– Да, заварили вы кашу!.. Однако по нынешним временам дело может в вашу пользу разрешиться, ибо государю сейчас не след беспокойство на окраинах иметь….

– Аникей Сидорович, правда ли, что Левонтия Плещеева убили? – спросил Пущин. – Он ведь дядя нашему Григорию Подрезу…

– Убили, убили!.. Шибко озлобил он поборами многих людей!.. Даже меня до мозга костей вымотал, будто я налоги не все уплатил, тюрьмой грозил… Едва откупился от него, яко клещ, был покойный, – перекрестился Аникей Сидорович.

– Кто ж его убил, как то случилось? И отчего Москва так погорела?

– В двух словах не расскажешь… Но спешить нам некуда, поведаю, как доподлинно было. Многое своими глазами зрел, о многом мой холоп Степка сказывал, ибо был он с чернью за Красной стеной, грабил домы бояр с другими, а нахапав денег, жемчуга и перстней чужих, сбежал от меня, подлец!..

А началось всё в первый день июня. Государь возвращался из Троице-Сергиевской лавры, куда ездил на богомолье на Троицу. Когда миновал заставу, в городе лучшие посадские люди, из богатых, подали царю хлеб-соль. А после бухнулись в ноги и просили принять челобитную о притеснениях и обидах от начальных людей. Но государь челобитную не принял и велел подать обычным порядком. Тогда толпа кинулась подать челобитную царице Марии Ильинишне, которая ехала следом. Вместе с ней шел боярин Борис Иванович Морозов. Он с другими боярами порвал челобитную в клочки и кинул в толпу, чем сильно озлобил ее. Народ стал кидать в бояр и стражу камни. Князю Семену Пожарскому разбили лицо. Царица испугалась и спросила, чего хотят эти люди. Морозов отвечал, что всех их надобно перевешать, дескать, распустились… По его приказу стрельцы схватили шестнадцать человек и бросили в башню…

На другой день, в пятницу, государь крестным ходом пошел в Сретенский монастырь с патриархом Иосифом, митрополитами, архиепископами, протопопами и боярами. На Красной площади толпа остановила крестный ход и стала требовать от государя освободить арестованных челобитчиков и выдать им судью Земского приказа Левонтия Плещеева. То я видел своими очами. Государь обещал им отпустить арестантов и даже сурово спросил Морозова, как-де он смел без его указа арестовывать людей… Люди стали кланяться, славить государя и желать ему многия лета.

После молебна толпа умножилась и пошла за государем, требуя выдать Плещеева и освободить арестантов. Стрельцы не смогли остановить их, и толпа кричала перед дворцом государя. Арестантов выпустили, но люди требовали Плещеева. К ним вышел Морозов, стал успокаивать, но из толпы крикнули: «Так ты нам тоже нужен!» Борис Иванович едва успел укрыться на Верху. Морозов собрал всех стрельцов, числом шесть тысяч, и велел им выгнать из Кремля всех. Но стрельцы сказали государю, что ему они служить верой и правдой готовы, а проливать кровь за супостата и разорителя Плещеева не желают…

Аникей Сидорович отпил из кружки пиво и продолжил:

– Государь послал уговаривать народ боярина князя Михаила Михайловича Тёмкина-Ростовского да окольничего – Бориса Ивановича Пушкина, да думного дьяка Михаила Волошенинова, но их не слушали, обесчестили, платье на них ободрали, едва они ушли к государю во дворец. Тогда государь сам вышел к народу на Красное крыльцо, обещал разобрать вины Плещеева, коли будет виновен, выдать его народу, и просил не проливать сегодня, в пятницу, кровь, не брать грех на душу…

Морозов же, озлившись на стрельцов, послал вооруженных своих холопов наказать иных стрельцов. В драке зарезали одного стрельца. Стрельцы пожаловались царю, что слуги Морозова их обижают. Государь им ответил, мол, как же вы меня защитите, коли за себя постоять не можете! Стрельцы вместе с народом бросились ко двору Морозова. На крыльце их встретил управитель Моисей, слывший за волшебника, и хотел пригласить народ на угощенье, но не успел рта раскрыть, как ему дубиной раскроили череп, затоптали и вбежали в дом. Жена Морозова, Анна Ильинишна, пыталась остановить бунтовщиков иконой Спаса, но боярыне сказали: «Не будь ты сестра царице, мы бы тебя изрубили на мелкие куски!» Всё в доме крушили, платья резали в ленты, даже ризы с икон ободрали! Жемчуг и яхонты долбили в порошок и всё выкидывали в окна и кричали: «Не трогайте, то кровь наша!» Карету, обитую изнутри золоченой парчой, с серебряными ободьями на колесах, разнесли в кусочки. В подвале поразбивали бочки с мёдами и вином, так что ходили пьяные в вине по колено…

– Вот это да! – восхищенно воскликнул Васька Мухосран. – Нам тоже надо было так же двор Щербатого разорить!

– Коли государь дозволит, разорим!.. – остановил его Иван Володимирец. – А дворы советников Осипа и мы знатно пощипали! Сказывай, Аникей Сидорович, далее…

– От двора Морозова народ прибежал ко двору думного дьяка Назария Чистого, который поднял цены на соль до двух гривен за пуд, думая, что от того казна пополнится, а вышел, как вы знаете, токмо вред: соль стали покупать меньше, много недосоленой рыбы в прошлом году пропало… Налог тот полгода тому отменили, но память осталась. Назарий спрятался на чердаке за вениками, но его выдал слуга-татарчонок. Дьяка вытащили на улицу и стали избивать, приговаривая: «Это тебе за соль!» Избили так, что он стал тёмным, как печень. Мертвое голое тело бросили на навозную кучу, где он пролежал три дня, потом холопы его похоронили…

После того толпа кинулась ко двору Левонтия Плещева и разграбила его. Сам Плещеев едва укрылся во дворце у государя. А после почали грабить другие боярские дворы, всего девятнадцать дворов разграбили…

Назавтре приходили многолюдством всяких чинов люди и посылали к великому государю благовещенского протопопа Стефана Вонифатьевича бить челом, чтоб государь велел выдать им изменников, которые его царство разоряют: боярина Бориса Ивановича Морозова, окольничего Петра Тихоновича Траханиотова да шурина его, Левонтия Степановича Плещеева, и сказали, что покамест его государева указа о том не будет они из Кремля не пойдут и будет-де междоусобная брань и кровь большая….

Государь послал их уговаривать бояр Никиту Ивановича Романова, Якова Куденетовича Черкасского, Никиту Ивановича Одоевского, Алексея Михайловича Львова, Михайила Петровича Пронского и других, которых народ уважал. Однако народ требовал выдачи изменников…

Тогда государь после совету с боярами выдал им Плещеева. Палач повел его на Лобное место, чтобы отсечь голову топором, но народ так озлобился на его насильства и разорение, что накинулся и сам учинил расправу, били так, что мозги летели во все стороны. Перед смертью Плещеев успел прокричать, что все неправды он совершал по приказу Морозова и Траханиотова, коим от того была выгода….

Народ еще сильнее озлобился против Морозова и Траханиотова и требовал их выдачи. В это время слуги Морозова подожгли в разных местах город. За тринадцать часов выгорело около двадцати тысяч дворов, около двух тысяч людей сгорели заживо либо задохнулись в дыму, иные целыми семьями… То, что осталось в Белом городе, вы и сами зрели…. К слову сказать, двор брата нашего Ильи Микитовича тоже погорел!

Некоторых поджигателей убили на месте, иных пытали, и они сказали, что поджигали по приказу Морозова. Морозов и Траханиотов побежали, но у Дорогомиловой слободы ямщики едва Морозова не убили и гнались за ним до самого Кремля, едва спасся у государя. За Траханиотовым государь послал окольничего Семена Романовича Пожарского да сто стрельцов и велел поймать. Тихоновича поймали в Троице-Сергиевском монастыре и, связанного, привезли в телеге в Москву. В пятый день июня ему отрубили голову на Лобном месте и положили на грудь. Так и лежал целый день…

За Морозова сам государь просил народ не казнить его, целовал икону Спаса, что удалит его от дел. И двенадцатого числа того же месяца под сильной охраной Борис Иванович был отослан в Кирилловский монастырь на Белом озере.

Да, когда пожар был, какой-то черный монах закричал, что труп Плещеева надо в огонь кинуть, тогда пожар кончится… Он подбежал к трупу Плещеева, отрубил ему остатки головы, приговаривая: «Это тебе за то, что ты меня высек!» Мой холоп Степка помог ему бросить тело в огонь, и пожар, правда, стал утихать…

– А кто ныне в приказах-то начальствует? – спросил Пущин.

– Заместо Морозова указал государь сидеть Якову Куденетовичу Черкасскому в Стрелецком и Иноземном приказах и в приказе Большой казны тож. В Земском приказе на Левонтьево место государь указал сидеть Михаилу Петровичу Волынскому, в Сибирском приказе начальствует Алексей Никитич Трубецкой, ему и подадите свои челобитные… Федор Иванович, а вы где остановились?

– На постоялом дворе…Теснота – плюнуть некуда!.. Илья Микитович говорил, чтоб в его дворе встали, так ты говоришь, погорел он!..

– Вот что, вставайте-ка на мой двор, и во дворе брата… Места в домах довольно есть. Ныне в городе хоть и поспокойнее стало, но разбойные шайки по ночам шалят…. А с вами будет и мне спокойнее и вам сподручнее… Токмо питание за свой счет, ибо ныне хлеб дорог: ведь при пожаре погорели и Житный ряд, и Мучной, и Солодяной… Зерна погорело несчетное количество четей… У Никиты Ивановича Романова столь добра погорело, что он от горя слег по болезни… Вот такие у нас дела!

– Что ж, Аникей Сидорович, благодарствуем за угощение и особо за приют!.. Пойдем сбираться…

У постоялого двора встретились с Михаилом Куркиным, Федором Батраниным с десятком томских казаков-челобитчиков.

– Федор Иванович, – возбужденно заговорил Куркин, – надумали мы по городу побродить, не по горелым местам… Глядим, возле одного двора какого-то боярина народ колготится, из дома тащит, кто че может!.. Ну и мы вошли!.. Кое-что и нам осталось: кому камки или киндяку отрез, Карпу Аргунову однорядка, Пашка Капканщик на дюжину ложек карельских красных позарился, а я гляжу, у разоренной постели бакша лежит, думал, с табаком, глянул, а там перстень с лалом!.. Можно было бы побольше поживиться, богатый двор был, но тут кто-то крикнул, что стрельцы идут, пришлось убегать…

Федор Пущин недовольно сказал:

– Мы сюда не корыстоваться приехали!.. Не хватало нам опалы! Мы перед всем нашим городом в ответе!.. Посему чтоб никакого разбою боле не было!..

К вечеру челобитчики перебрались в дома Бунаковых. На совете решили послать назавтра к князю Трубецкому с челобитными Семена Паламошного как самого видного молодца. Он и вручил в Сибирском приказе князю Алексею Никитичу Трубецкому челобитные к государю в 20-й день августа. Алексей Никитич велел ждать по челобитным государева указа.