Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 43 страниц)

Глава 21

В день, когда отряд Батасова вышел из Тобольска, земский судья Ларион Верещагин справлял свои именины. Гостей было приглашено не так чтоб и много, но и не мало. Разные были гости: тут и поручик Княгинкин, и фискал Семен Шильников, и дети боярские Василий Сумин и Иван Костылецкий, подьячий Сабуров и пономарь церкви Николая Чудотворца Иван, геодезист Чичагов и иеромонах Иоасаф, солдат Петр Попов и Аника Переплетчиков.

Медные часы в деревянном футляре показывали восьмой час вечера, и пиршество было в самом разгаре. Именинник разморенно откинулся толстым телом на резную высокую спинку кресла с бархатными подлокотниками и, подслеповато щурясь, поглаживал то вишневый камчатый камзол, туго обтянувший живот, то седые, смазанные маслом волосы. Иногда лениво брал с оловянной тарелки пестрое перепелиное яйцо, надкусывал с острого конца и, облупив скорлупу, кидал целиком в рот. Хотя в горнице было светло – свечей в шандалах на столах стояло в избытке, – одутловатое его лицо казалось выкованным из красной меди, светилось маской вседовольства. Да и может ли не быть довольным богатый хозяин, зная, что и гости уйдут он него довольными. Снеди и хмельного на столах тоже было вдоволь.

Несмотря на раскрытые окна было душно. Налетевшая мошка кружилась вокруг дрожащих язычков свечей и зажженной жестяной лампады, озарявших множество образов с окладами и на краске, стоявших в киотах за слюдой вокруг большого образа Казанской Богородицы в серебряном окладе с финифтями и золоченым венцом.

Человек Верещагина поставил на стол ендову с пивом, накачав его насосом из бочки в поварне. Иеромонах Иоасаф проглотил большой кусок пирога с нельмой, вытер жирные руки о белую свисавшую на колени скатерть и поднял стакан с водкой за здравие именинника.

– Крепости тела и духа тебе, Ларивон Степаныч! Дому твоему прибытку и неоскудения во веки веков. – Он хотел сказать «аминь», но передумал и только чмокнул толстыми и красными не по летам губами.

– Спасибо, отче! Благодарствую вас всех, гости дорогие, что пожаловали ко мне, – благодушно поблагодарил Верещагин и вдруг, резво поднявшись, воскликнул: – За меня уж довольно выпито, выпьем за здравие всемилостивейшего государя императора, отца отечества нашего, Петра Великого, делами коего и наше благополучие обретается!

– Виват! – крикнул заметно охмелевший поручик Княгинкин. Его поддержали нестройными возгласами и выпили стоя.

– А что, Ларион Степаныч, не ведаешь, отправил ли комендант отпорное письмо противщиков государеву указу, – спросил Шильников.

– Не ведаю. – нахмурился Верещагин: знает ведь, небось, фискал все, а спрашивает. – Звал я на именины подьячего Андреянова, да что-то не пришел… Он, поди, знат.

– Изменник Немчипов после подачи письма к коменданту хаживал, – сказал поручик Княгинкин, – просил Исецкого отпустить…

– И что комендант? – насторожился Аника Переплетчиков, переглянувшись с Верещагиным.

– Держит Исецкого за караулом…

– Вора давно бы надо в Тобольск отправить для розыску, – пробормотал зло Аника и потянулся за пивом.

Во дворе залаяли цепные псы. Мелькнула в окне голова – кто-то подымался по лестнице на крыльцо. В горницу вошел подьячий Григорий Андреянов, поздоровался со всеми, поздравил хозяина.

– Че так припозднился, Григорий, уж восьмой час доходит? – спросил Верещагин, наполнив водкой кружку и протянув опоздавшему. – Штраф, пей до дна!

– Так мы ж люди подневольные, комендант сидел, и нам пришлось… Помилуй, Ларион Степаныч, велика посудина!..

– Пей. пей, не то я с тобой и говорить не стану!

Андреянов вздохнул, перекрестился, выпил, не отрываясь, и накинулся на еду.

– Комендант-то что стал допоздна засиживаться? – спросил Верещагин.

– Поначалу со списками сидел, которы пошли к присяге… А после полковник Немчинов пришел, уж о чем они там говорили, не ведаю! Слышно было только, кричал шибко Иван Софонович, да и полковник тоже…

– Дивны дела, господи, изменник на управителя кричал… – пробормотал, перекрестясь, иеромонах Иоасаф, – властям ноне нет почтенья…

– Кабы комендант честный был, так и почтенье было б! А наш комендант самый наиглавнейший вор и изменник, – пьяно пробормотал Аника Переплетчиков.

– Окстись, Шлеп-нога, – отмахнулся от него подьячий Сабуров, – что несешь!

– Я те, бл…дин сын, не Шлеп-нога, но Аникей Иваныч! – дернул Сабурова Аника за бороду.

Сабуров вцепился ему в волосы, выдрал клок на затылке. Драться им не дали – растащили.

– Аникей, так ты хозяина уважил! – укоризненно произнес Андреянов. – Да и с чего ты взял, что комендант – изменник? За сии слова и к ответу призвать могут.

– А я и отвечу! – брызгая слюной, закричал Переплетчиков. – Мы слов на ветер не бросаем, ишо говорю раз, комендант-изменник хуже полковника. Доподлинно мне известно!.. С пустынниками снюхался, потатчик им во всем…

– Остынь, остынь, Аникей, – посмотрел на него, будто придавил, Верещагин, и Переплетчиков осекся, замолк.

– Хочу я новую запашку сделать ноне, – перевел разговор на другое Верещагин и обратился к геодезисту Чичагову:

– Нет ли у тебя, Петр, на примете еланки какой?

Геодезист Чичагов, сухой тридцатилетний малый, ходивший к Зайсан-озеру два года тому с майором Лихаревым и задержавшийся для описания пути, пьяно ответил:

– Земли-то кругом вдоволь… Есть, есть…

Поздно вечером, провожая гостей, Верещагин остановил сильно качавшегося Анику, встряхнул его так, что подбородок того ударился сильно о грудь, и прошипел:

– Ты че петухом голосишь? Я те вторую ногу обломаю… Коли ведомо что про коменданта, мне доношение подавай, понял! Собьем комендантишку с насеста, наша власть будет! Завтра же пиши донос! Угу, – мотанул головой Аника, – подам, п-подам…

Слово Аника сдержал, доношение на Глебовского принес Верещагину через день, и судья стал готовить отписку в Тобольск.

Но на этот раз он не был первым. Когда он еще готовил бумагу, в Тобольск отправился тайком человек фискала Шильникова, Максим Петров, с отписками провинциал-фискалу Замощикову. Одна отписка была готова у Шильникова еще до именин Верещагина. В ней на трех листах подробно он описал, как произошло смятение, писал об отпорном письме. Вторую же отписку заготовил сразу после именин:

«Провинциал-фискалу Трофиму Григорьевичу Тарский фискал Семен Шильников челом бьет. Сего 1722 году июня в шестой день был я на обеде у судьи земских дел Лариона Верещагина. И тарский житель Аника Переплетчиков говорил с яростью, с тарских жителей сталось смятение и от коменданта Глебовского. Он-де Глебовский прямо изменник. И в то время были за обедом и услышали те слова тобольский поручик Федор Княгинкин да дети боярские Василий Сумин, Иван Костылецкий, да солдат Петр Попов…»

Глава 22

За день до Петрова дня на опушке густого взрослого ельника, откуда уже виделись башни городских ворот, появились два путника: старец в монашеском одеянии с посохом в руке и подросток. Это были отец Сергий и Степка Переплетчиков.

– Сбегай, Степушка, я тут обожду… Да с оглядкой смотри, бог весть, что там деется. Спаси тя Христос! – сказал старец и снял скуфейку, обнажив седые волосы и щурясь от горячего солнца. – Я мигом, батюшка…

Все время по прибытии в скит отец Сергий держал Степку подле себя. Малый приглянулся ему своей сметливостью. За короткое время он узнал всю округу, со всеми пустынниками перезнался и удивлял их своими способностями дразнить птах… После отъезда Байгачева на душе старца было неспокойно.

Вестей из Тары не было, и, беспокоясь, – не присягнули ли тарпане, отец Сергий не выдержал и решил сам прийти в Тару к Петрову дню. Степка запросился с ним проведать мать и братишку. Сергий поначалу не хотел брать, но потом пожалел: малому к пустынной жизни привыкать трудней.

Отец Сергий сел в тени берез и задумался. Над разнотравьем, что пестрело перед ним, слышно было гуденье лета. Он задремал, не обращая внимания на комаров, которые стали донимать в тени. Было жарко, он же не чувствовал жары – в любой зной телу его было просто тепло и благостно. Но и в полудреме приходили, хоть и отрывочные, но ясные мысли. Иногда он приоткрывал глаза, и эта полянка на краю леса казалась ему райским уголком. Он давно отвык умиляться такой красотой, но всегда радовался согласию, в коем пребывал лесной мир вокруг, и досадовал, что нет такого согласия меж людей. Волк-хищник по природе, а человек – по зависти. И полнится земля хищниками: вероотступниками, гонителями и тайнохулителями, ругателями и ненавистниками рода христианского, кои влезли татски в овчее стадо и отторгли немалую часть душ христианских. Ему иногда хотелось сделаться лесным деревом, дабы не чуять душой злобы сего мира. Но это было только в минуты слабости и усталости, ибо каждый день в груди горел огонь, который жег его и подымал голос пророчества. Этот огонь толкал его к людям и повелевал открывать им истину, открывать Христом Богом изреченное слово, дабы помочь людям победить злокозненную силу и восприять в будущем радость и бессмертие души…

А истина же человеку непросто дается, за истину и пострадать иной раз надобно. Даже среди пастырей, за истинную веру радеющих, случаются затмения и рознь на радость врагам-никонианам. Так было тут, за Камнем у него, Сергия, с Иваном Смирновым, а еще памятнее была рознь у него в бытность на Керженце, куда пришел он из монастыря. Тринадцать лет тому было то…

Великая распря шла по скитам Керженским в те годы между Ануфриевым согласием и Софонтиевым да Дьяконовым согласиями из-за спорных писем протопопа Аввакума и такого же страдальца за веру истинную дьякона Благовещенского собора Федора. Аввакум писал о Пресвятой Троице, будто она трисущная, рассекается на три равные естества. И Отец, и Сын, и Святой Дух сидят, как три царя небесные. О Христе Спасителе писал, будто он сидит на престоле, соцарствуя Святой Троице как Бог особый, будто Бог воплотился в утробе Девы только благодатью своею, а не ипостасью…

Отец Сергий, еще в монашестве будучи, выучил наизусть те письма. «Федька, а Федька! Ох, собака, бл…дин сын, гордый пес, помнишь лаишь: ты, Аввакум, свинья, что знаешь. А я небесныя тайны вещаю. Мне дано. Словом говорю троицу, а умне во отце сына и духа верую…» Велик был страдалец, а тут истину не узрел. Отверг отец Сергий письма те, ибо не в согласии они с учением Апостольским.

В Керженских же лесах, куда пришел Сергий, много лет старец Ануфрий те письма за вечное евангелие почитал, сея меж скитников разлад и смуту. Не на одном соборе православные керженские старцы осуждали Ануфрия, тот давал им слово, даже раз заручное письмо написал, что отрекается от писем, но затем снова начинал мутить пустынников, сбивал в свой толк.

Не вынесли такого лукавства отцы и скитники, ожесточились на коварного старца. Собравшись по благословению отца духовного священноинока Сафония у отца Никодима, числом около семидесяти, послали они к старцу Ануфрию, чтобы он к ним пришел для духовного совета и объяснения. Но Ануфрий сказал гонцу, чтобы отец Никодим пришел с немногими отцами к нему в келью.

Отец Никодим взял с собой отца Васанофия, Феофила, Иова, Селиверста и Сергия.

Келья старца Ануфрия – большой пятистенок на подклете с окнами, затянутыми круглый год прозрачной слюдой, – стояла на самом высоком сухом месте. Не зря старец почитался самым богатым скитником на Керженце. Еще кельи за деревьями не видать, а уж тропинка выложена колотыми плахами и подводит к самому дому. Рядом с ним часовня с остроконечной под крестом башней, далее амбары, сараи…

С высокого крыльца под навесом с резными причелинами к пришедшим спустился старец Паисий и, ответив на приветствие «Спаси Христос!», сказал, что в келье старца Ануфрия нет и что он в служебне вершит молитвы, отдает поклоны и будет нескоро.

– Недосуг нам ждать, ибо по посланию собора мы тут, – сказал отец Никодим и направился к часовне.

Старец Ануфрий с лицом, будто вылепленным из воска, худой и жилистый, не обернулся, когда отцы вошли в моленную. Он лишь быстрее зашептал молитву и, перебирая затертые до лоска кожаные лепестки лестовки, еще усерднее стал бить поклоны. Постояв немного, отец Никодим решительно остановил его:

– После домолишь, отец Ануфрий, нас собор ожидает.

Ануфрий. недовольно зыркнув черными глазами, выпрямился и молча повернулся к отцам.

– Пошто ты Аввакумовы письма за вечное Евангелие почитаешь, пошто опять скитников мутишь? – в сердцах спросил отец Никодим. – Мы по заручному писанию твоему поверили. А в том письме написано, кто те письма станет чести и толковати, тех от церкви отлучать и ни в чем не общаться с таковыми!

– Мы Аввакумовы письма никогда не отложим! – мрачно сказал старец Ануфрий.

– Не «мы» глаголь, но «аз», ибо подаяниями своими миру свое согласие держишь! Тебя скитники за ересь не отлучают, убоясь скудости телесной и дабы не обнищати, – сердито сказал отец Феофил.

– Не место тут лаяться, в мою келью пойдемте, – оборвал его старец Ануфрий.

По пути к дому Ануфрий приостановился, окликнул работника и что-то негромко проговорил ему.

– Так пошто ты не отложишь те Аввакумовы письма? – спросил отец Никодим, когда отцы расселись по лавкам в келье.

– Не подобает отложить те письма, ибо страдалец велик писал их, – сказал старец Ануфрий и упрямо сжал губы.

– Мы веруем божественному апостолу глаголющу или ангелу, коий благовестит, – вступил в спор отец Сергий, – хотя Аввакум и многострадальный муж был, но в писании его много хульных речей на православие и святые книги. Не по писанию в сих письмах его вера!..

– Горе нам и времени сему! – ехидно усмехнулся старец Ануфрий. – Дитя ты молодехонькое, хоть и борода с сединой, дерзаешь высоко, а нам право и слушать не хочется учительства твоего! От кого ты учительской-от сан восприял и кто тя в учителя-то поставил? Спаси, Бог, от поученья твово, а хорошо бы, друг, меру знать! Высоко летаешь, да лишь бы не свалиться с тоей высоты!.. Ты в наших лесах давно ль?..

– Где те письма! – вскипел от обиды отец Сергий. – Покажи нам их да покажи, где в Священном Писании писано о Святой Троице, что-де три царя или три существа и естества равные особо сидят?

Покажи, где писано, что Бог везде благостию и промыслом, а не существом? Кто сказал, ежели Евангелию поклоняетеся написанному чернилами, то татарский обычай?..

Старец Ануфрий достал из-за деисуса на тябле сверток бумаги, сунул его под мышку и, дразнясь, протянул:

– Вот они, письма! Не вашим скудным умишком их толковать! И диакон Федор, и вы все против Аввакума, тля. И не тебе, Сергиюшко, с его словами спорить. А коли Священного Писания не ведаешь, ступай к матери Голодухе, она тя наставит!..

Сергий задохнулся от подобной наглости. Отец Никодим, вскочив, закричал:

– Отец Сергий, хошь и недавно у нас, а зело многие книги и Писание Священное знает! Слушай! Покажи, где в Священном Писании за Аввакумово учение писано!

– Показывай! Или отложи письма, нето отлучим! – закричали враз отцы. – Исторгни из себя ересь!

– Не правильно веруешь! О Святой Троице три царя небесные и сына Божия воплотившегося кроме существа!

– Мятежник ты и смутитель веры христианской!

Но упрямый старец не сдавался, спорил до хрипоты. Помогал ему в споре ученик его, старец Паисий, и старец Арсений.

Старец Паисий вскакивал и визгливо кричал:

– Я за три равные существа умру! Огнем из души не выжечь!

Подскочив к нему, отец Сергий яростно закричал:

– Безумный калугер! Вязовой дубинкой те бока-то обмять, так ты скажешь истинную веру, трисущную или единосущную! А то бредишь че хошь!

– В моей келье грозиться! – брызгая слюной, бешено заорал старец Ануфрий. – Подите все вон!

Отцы, ругаясь и размахивая руками, вышли во двор. Неожиданно из-за амбара вышли человек десять, вооруженных ружьями, луками и рогатинами. Это были бортники и скитники старца Ануфрия.

– Держи их, лови! – закричал Ануфрий с крыльца.

Раздался выстрел, отцы бросились к лесу. Ануфрий, хохоча, кричал: – Стреляй, стреляй! Уйдут!

Старец Никодим упал, споткнувшись, чем вызвал приступ смеха у Ануфрия.

Только отец Сергий не бежал. Поначалу, как все, заторопился, но, видя насмешку, остановился и закричал Ануфрию:

– Еретик, арианин! Отлучим от церкви!

– Вяжите его! – крикнул старец Ануфрий бортникам. – Поглядим, крепка ли в нем вера истинная!..

Два дюжих бортника ловко заломили отцу Сергию руки за спину и подвели к старцу Ануфрию.

– Ну, как, у-чи-итель, верны ли Аввакумовы письма?

– Трисущная аввакумова троица – ариева ересь есть, – твердо ответил отец Сергий.

– Э-э-эх, – презрительно протянул старец Ануфрий, – поглядим, как ты под батогами запоешь… Вздернуть его под стреху!

Бортники связали отцу Сергию руки над головой, подвели к крыльцу, накинули петлю на кисти рук, и перекинув через конец верхнего бревна сруба, подняли на пол-аршина от земли. Подошел старец Ануфрий, ткнул в живот посохом.

– Повиси, можа, поумнеешь, а мы покуда отдохнем…

Старец Ануфрий и отец Паисий ушли в келью. Вокруг на глазах стемнело. В келье слышался смех. Кто-то выплеснул на отца Сергия лохань помоев. Одежда отяжелела, и веревка еще сильнее впилась в кисти рук.

Прояснилось, и над высокими елями зажглись звезды. Руки давно онемели. Одежда, схваченная морозцем, задубела.

Вышли из дома Ануфрий с Паисием, прикрывавшим ладонью язычок свечи. Ануфрий, подойдя, спросил:

– Поприбавилось ли ума? Верны ли письма страдальца?

– Сие ересь… В Священном Писании не писано о трисущной троице…

– А ты зри прилежней – и углядишь! Прислонись к нашему согласию, нужды знать не будешь… Деньги у меня есть, – ласково заговорил старец Ануфрий.

– Купить меня хочешь, собака! – прохрипел отец Сергий и плюнул в его сторону. – Тебе ли, слепому, истину узреть! Хоть режь меня, падла, а быть тебе от церкви отлученным!..

Лицо Ануфрия передернуло, он зло пробормотал отцу Паисию:

– Поучи, Паисий, его батогами, яко он тебя собирался…

Ануфрий вернулся в дом. Паисий ударил несильно палкой Сергия по спине, с хрустом брызнули ледяные чешуйки, одна попала в бороду Паисию. Он брезгливо вытряхнул ее, постоял в нерешительности, оглянулся на дверь дома и спросил:

– Пошто ты, отец, искушаешь о письмах Аввакумовых и страдание за них емлешь? Ужель в них такая ересь, что терпеть неможно?

– Потому искушаю, что Господь повелел: искушайте писание и апостолом изреченное, – морщась от боли, проговорил Сергий, – и Златоуст глаголет: вся искушайте и ложно, и истинно…

– Верно ли, что Аввакумовы письма против Священного Писания неистинны, откуль сие видно?

– Аввакум пишет, сидят три царя небесные, святой же Иоанн Дамаскин глаголет: сын единородный из отца родившийся неразлучно и нерастоянно и в нем пребывал присно…

– Как велик страдалец не узрел сей истины… Чую, правда твоя… Есть ли еще какие хулы на церковь в тех письмах? Ануфрий честь не давал, говорил, так веровать надо…

– Там же книги святых отцов похулил… Книгу великого святителя Григория Амиритского да преподобного Иосифа Волоколамского чудот

ворца испоганенными называет, плевать в них велит и в огонь кидать…

– Свят, свят, свят! – перекрестился Паисий. – Прости мя, Господи, грешного! И ты, отец, прости. В ложном забвении пребывал от скудоумия своего… Отсекаюсь ныне от Ануфрия навеки, с тобой уйду к миру истинному и вере православной…

И они ушли в Ларионовский починок, где шел собор. Старец Ануфрий, убоясь отлучения, от писем отрекся и подписал мировой свиток. Но недолго царил мир и согласие в Керженских лесах. В 1718 году пришел сюда поручик Юрий Ржевский для переписи в двойной подушный оклад. Тесноты и гонения нашли на скитников, и ушел отец Сергий в Сибирь.

Из полузабытья его вывел шорох над головой: по стволу вниз мордкой сбегала белка, заметив человека, перелетела на соседнее дерево. Судя по солнцу, прошло уже часа три, и старец слегка заволновался: пора бы парню уже вернуться. Отец Сергий хотел было пойти в город один, но решил еще подождать. Степка вернулся, когда солнце уже зависло над лесом, готовое закатиться. В руках он держал узел. С горестным видом сел молча рядом с отцом Сергием и потер красные зареванные глаза.

– Пошто долго? – спросил отец Сергий.

Степка не ответил, отвернулся и зарыдал.

– Ты чей-то? Стряслось чего?

– Ма… маманя померла, – всхлипывая, выдохнул Степка. Отец Сергий положил на голову ему ладонь и, перекрестившись, сказал:

– Упокой, Господи, душу рабы твоея Матрены Семеновой дочери… Не слезись, парень, не реви, матушка твоя, чай, уж в царствии небесном, понеже душа ее безгрешной на земле пребывала… Не слезись, сказывай, что в городе… Успокоившись, Степка сказал:

– К Ивану Гаврилычу сам ходил?

– Нет, Федьку нашел… Он и рассказал, как отпорное письмо коменданту подавали. – К себе домой заходил?

– Не заходил… Токмо к мамане на могилу… – потупился Степка, и плечи его затряслись.

– Буде, парень, буде… Сходи домой, а после, к ночи, приходи к Шевелясову, дай знать, пойдешь со мной обратно аль нет.

Тихий голос старца Сергия был слышен всем собравшимся в доме Ивана Шевелясова. Потрескивала лампада перед Спасом, горел в камельке светец…

– Бог сотворил человека по образу и подобию своему и самовластно повелел ему быть. Удивления достойна такая от бога дарованная нам честь, человеку быть уподоблену ангелам! Но зрите, правоверные, как мы от завистца и губителя своего дьявола древлего, нашего супостата от оного божественного дара отрезаемы и свободной жизни лишаемы. Супостат сей антихрист есть. О пришествии его в 7230 году в книге Кирилловой писано. Прокляну всякого, кто к присяге пойдет! К причастию и исповеди не допущу! Ибо сказано в книгах правильных, что восхитит антихрист безымянный власть в мире и несть спасения душам христианским. Мы уж и ныне страдания от предтечи его приемлем, гонимы из дома в дом, из места в место, из града в град! Слова и звания нашего языка и платья переменили. Страдальцам за веру старую ведено ходить в платье со стоячим красным козырем, яко кочету безмысленному! За Камнем брады обрили всем и к нам в Сибирь добираются, обесчестит мужей лютый царь-дьявол. Везде в беды погружаемый, на правежах стонет люд христианский от великих и несносных податей! Гладом христиан бедных поморили, святые церкви опустошили. Лучше в огне горети, чем под антихристом быти!

О благочестивые и христолюбивые избранники божии, многотрудники и страстотерпцы, не ужасайтеся и не отчаивайтеся! Милостью божиею по воле его за умышление наших грехов и страдание отпустит создатель наш, Бог наш долг и ущедрит великими своими богатыми дарами и неизреченной милостью своей. Токмо потерпите! Всегда по печали жди радости, ибо не оставляет Христос жезла по жребию своему, где умножится грех, преизобилует благодать. И бог на грешные свои люди кающиеся хощет благодать излияти… Верьте сему и спасетеся о Христе Исусе Господе нашем купно с отцом и Святым его Духом, слава и держава во веки веков. Аминь.

Кончив говорить, отец Сергий устало присел на лавку. Хозяин возжег тонкую восковую свечу, задернул женский угол холстиной на деревянных кольцах и, подойдя к Сергию, шепнул, что все готово. Старец, сжимая двумя руками благословенный крест, прошел за занавесь, сел на стул и приступил к исповеди.

Первым приблизился полковник Немчинов.

– Раб божий Иоанн, не чуешь ли бесовским наваждением ослабления духа?

– Не чую, святой отец.

– Готов ли страдать за веру истинную и к присяге за безымянного наследника не идти до смертного часа?

– Готов…

Отец Сергий благословил Немчинова и велел сесть напротив него на лавку.

– Не переменил ли кто намерение к присяге не идти из подписавших отпорное письмо?

– Есть такие, святой отец, убоялись коменданта Глебовского да судьи Верещагина. Комендант Василия Исецкого схватил, судья Дмитрия Вихарева заковал…

– Всем сказывать, – возвысил голос отец Сергий, – прокляну! К причастию не допущу! Сказывать, что тесноты нам комендант чинить не будет, что посылал он мне в пустынь десять пудов соли…

– Будем сказывать… А коли учнут тесноту чинить да силой гнуть, что тогда?

– Сомнение в душе держишь, а говоришь, что-де страдать до конца готов!

– Не за себя боюсь… Живые души под моим началом, могу ли велеть им страдать до смертного часа?

– Не ты! Не ты велишь – господь! Не за тебя помирать должны, за веру истинную, за спасение душ своих греховных! Посему – не давать себя слугам антихристовым. Запираться, а будут силой забирать – гореть! Ибо в огне токмо душа очистится от грехов, вознесется в обитель божию и вкусит блаженство райское. Огонь – друг наш! Защита наша! И ступай, ступай, Иван Гаврилыч, без сомнения: богоугодное дело под твоим началом – и не смущайся духом и другим не давай! Спаси Христос!

– Отец, уходить надобно… Парень Шлеп-ноги прибежал, сказывает, что-де слышал он, будто отец его поразнюхал о твоем приходе и к судье Верещагину за людьми побежал, чтобы взять тебя…

– Где отрок? – спросил Сергий.

– На дворе ждет. Через ворота нам, пожалуй, небезопасно… Он, грит, будто лаз знает, где нам пройти можно…

Лаз, к которому привел Степка отца Сергия и Михаила Енбакова, был под угловой башней острога. Сделал тот лаз Степка с год тому, сообразив, что необязательно обегать, делая крюк, через ворота к речке, когда можно попасть напрямую. Сначала надо было отодвинуть полусгнившее бревно у земли, подлезть под настил, где пахло пылью и мышами, потом пролезть через вырытую Степкой нору под бревнами с наружной стороны. Лаз был скрыт от людского глаза обычно буйно разросшейся крапивой и репейником.

Степка слазил туда и обратно, прочистил лаз и только после этого позвал своих спутников. Когда оказались за стеной, отец Сергий сказал:

– Ну, пошли с Богом…

– Остаюсь я, батюшка, – потупясь сказал Степка.

– Че, не поглянулось в лесу?

– Поглянулось… Братан у меня малой ревет, просит, чтоб я не уходил, жалко его, без мамки ему вовсе ныне худо.

– А жена твоя?..

– Ну ее…

– Ладно, Спаси тя Христос!.. Коли надумаешь, дорогу знаешь… Пойдем, Михайло, потихоньку.