Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 43 страниц)

Глава 32

Мая во 2-й день во дворе новой приказной избы – доме Девятки Халдея – сгрудились вокруг конного казака Филиппа Едловского десятка два казаков и с интересом внимали ему.

– Стою я, стало быть, на карауле у Гришки Подреза, и кличет он меня с утра тихим голосом: Филька, грит, горячка у меня, помираю, исповедаться надо, зови, грит, духовника моего, благовещенского попа Бориса…

Из избы вышел дьяк Патрикеев с Васькой Мухосраном и подошли к казакам.

– Послал я за попом Бориской малого Тишки Хромого, а сомневаюсь: перед сном был здоров, как бык, а тут помирать собрался, – продолжил свой рассказ Филипп и быстро перекрестился двумя перстами. – Грешен, братцы, когда духовник его пришел, прикрыл я за ним дверь неплотно и навострил уши, нарушил тайну исповеди, прости, Господи! – еще раз перекрестился Филипп. – Кому не ведомо, каков Грищка грешник! Зазудело у меня, в чем он повинится?

Тут Едловский поперхнулся и закашлялся. Васька Мухосран нетерпеливо заторопил:

– Сказывай, сказывай дальше! Бог сей твой грех простит.

– Вот и говорю… Отпустил ему Бориска грехи за винопитие, за курение табун-травы, за то, что совратил Устьку Тельнову от живого мужа, а впослед спрашивает: не ложно ли он объявил государево дело на воеводу? Гришка ажно взвился: на Святом Писании, грит, подтверждаю великое государево слово на князя Осипа, а в чем то слово, объявлю токмо государю Алексею Михайловичу…

Дьяк Борис Патрикеев встрепенулся:

– О сем случае надо немедля доложить воеводе Илье Никитичу, ибо Осип велел своим людям слух пустить по городу, что извет на него, Осипа, бездельный и будто Подрез от него отказывается! А на смертном одре пред Богом врать не станешь! Идем к воеводе! – приказал он Едловскому.

Вместе с Патрикеевым и Едловским к Бунакову пошли Васька Мухосран и Семен Тарский.

Слушал Филиппа Бунаков, потупя взор и поглаживая русую бороду. Накануне вечером он приходил к Подрезу и велел ему разыграть историю с исповедью, на которой подтвердил бы извет. Гришка выторговал себе право принимать в доме гостей, просил и убрать караульных, клянясь не убежать, но Бунаков оставил его за приставом. Илья Никитич надеялся услышать от попа Бориса столь важное подтверждение об извете, но теперь сие не понадобилось.

Выслушав Едловского, Бунаков сказал:

– Весть твоя важная! О том немедля подам явку государю в дополнение к нашим городским челобитным.

– Сие верно! – сказал Патрикеев. – Да с Васькой Балахниным порешать надо, он десятильника Корякова к Осипу пропустил, будучи начальным караула у воеводского двора.

– Да он же, сволочь, Макарке Колмогору, ушнику Осипову, всячески потакал! – зло воскликнул Васька Мухосран.

– Коли против миру пошел, Ваську Балахнина в тюрьму к остальным изменникам! – приказал Бунаков.

– Сделаем, Илья Микитович, сделаем! Завтра же скрутим! – обрадованно заверил Васька. – Весь дом перевернем!

– Коли деньги найдете, несите сюда! Пойдут в суму посольства, что к государю отправим, ибо городская казна пуста, а на отправление деньги нужны немалые… – сказал Бунаков.

И потом обратился к денщику Семену Тарскому:

– Таможенного голову Митрофанова отпусти, дабы дело на таможне не замерло.

…Во дворе Василия Балахнина столпотворение. Вместе с Василием Мухосраном и Семеном Тарским исполнить волю воеводы Бунакова пришли казаки Филипп Петлин, Аггей Пономарев, Степка Володимирец, Прошка Аргунов, Иван Попадейкин да Митька Антипин. Они только что перетряхнули весь дом и спустились с высокого крыльца, подталкивая в спину хозяина. Каждый поживился чем мог: Семен Тарский накинул на себя лазоревую однорядку Балахнина, у Петлина на плече висела пара связанных между собой желтых сафьяновых сапог, Прошка Аргунов перекинул через левую руку дорогой опашень…

Из угла двора от заплота рвался с цепи огромный лохматый пес, захлебывался в лае, то и дело в хрипе роняя на землю пену. Нежданно его лай перекрыл женский вой и визг. С крыльца сбежала Анна, жена Балахнина:

– Люди, помогите!.. Грабельщики весь живот скрали! Спасите, Христа ради!..

Она подбежала к Антипину, вцепилась в шубку, которую тот держал в руках.

– Отдай мою шубу, тать!.. Не по твоей бабе сей дорогой наряд! Рожей не вышла!..

А шубка Митьке весьма поглянулась: шита волоченым золотом да серебром по зеленому атласу, по низу кружево пущено, ценой рублев тридцать пять, не менее…

Он отпихнул Анну так, что она упала на землю. Залилась слезами.

– Ладно, Анна, ступай домой, пусть подавятся!.. За все воздастся им по заслугам! – сказал Василий Балахнин и обратился к Мухосрану: – Васька, те моя шапка не жмет?

Василий тронул суконный вишневый вершок шапки с собольей опушкой и ухмыльнулся:

– Не жмет! Будто приросла!

– Гляди, как бы ее вместе с головой снимать не пришлось!

– Ты поменьше пасть разевай! А не то я тебе скорее кочан снесу!.. – схватился Васька за рукоять сабли. Потом зло сплюнул сквозь зубы и толкнул Балахнина в спину:

– Пошел к тюрьме!

Глава 33

5-й день мая был Днем ангела царевны Ирины Михайловны. По сему случаю в Троицкой соборной церкви иеромонах Киприан служил торжественный молебен во здравие царской семьи. На обедне были попы всех церквей: Воскресенской – Пантелеймон Львов, духовник Патрикеева, Богоявленской – Меркурий Леонтьев, духовник Бунакова да Сидор Лазарев, духовник Щербатого, Благовещенской – Борис Сидоров, духовник Подреза и Спасской – Ипат. Упаси бог, пропустить такую обедню, не уважить государя. Можно и явку по государеву делу получить, несмотря на чин. Потому Киприан сколько мог оттягивал начало божественной литургии, видя отсутствие первых начальных людей: воеводы Ильи Бунакова и дьяка Бориса Патрикеева.

Их отсутствие заметил не один Киприан. Слева от аналоя в окружении пяти караульных казаков стоял князь Щербатый и, крестясь, предвкушал, как он подаст явку на своих врагов. Накануне в своем доме он намеревался подать сию явку, коли его не допустят воздать молитву во здравие царевны и государя.

Однако с утра пришли в дом караульные и велели готовиться к обедне.

Накануне в съезжей избе казаки во главе с Бунаковым, Патрикеевым и Пущиным долго спорили, как быть с арестантами и воеводой-изменником.

В конце концов решили Петра Сабанского с товарищи оставить в тюрьме, а Щербатого за крепким караулом допустить к обедне.

– «Избранной Богом от идолослужительного рода на просвещение языков, богомудрей и преславней невесте Христовой Ирине, благодарственное и хвалебное пение воспоем ти молитвенницы твои, святая и многострадальная великомученице Ирино. Ты же, имуще дерзновение ко Господу, от всяких нас бед и скорбей свободида зовем ти: Радуйся, Ирина, невеста Христова преславная», – протяжно полупропел-полупрочитал Киприан акафист святой великомученице Ирине и стал готовиться к раздаче прихожанам праздничной чаши.

В это время в храм вошли Илья Бунаков и Борис Патрикеев, перекрестились и стали протискиваться к амвону. У амвона дьяк плечом оттолкнул подьячего съезжей избы Кирилла Якимова, сына Попова, перекрестился и поклонился в пояс.

Кирилл недовольно пробормотал:

– Не пристало тебе, Борис Исакович, опаздывать, то государю неуважение!

– Не тебе, бездельнику, меня учить! Я в делах был городских!

– Ты, дубина, на кого пасть разинул? – вступился за хозяина его холоп Дмитрий Черкас.

– И тем паче честных людей в храме толкать не должно! – не унимался Кирилл Попов.

– Это ты-то честный?! Кто подьячего обманет, тот трех дней не проживет! Известно, подьячий и с мертвого за труды берет!..

– Да уж почестнее тебя буду! Я вином да табаком, как ты с шурином, втай не торгую!

– Че ты сказал, моль бумажная?! – воскликнул Патрикеев, ударил кулаком Попова по лицу и схватил его за бороду. У того из носа потекла кровь.

– Не гневите Бога! Вы не на базарной площади! – сердито прикрикнул Киприан, подходя к краю амвона с праздничной чашей вина.

– Прости, отец! Не вынесла душа неправды!

Патрикеев отпустил бороду Кирилла, брезгливо вытер окровавленные пальцы о его кафтан, взял в руки чашу, отпил глоток и передал Бунакову.

– Ты, Борис, неправду творишь! – закричал во весь голос Кирилл Попов. – Бьешь меня в великий День ангела царевны Ирины Михайловны, нос мне расшиб, руки у себя окровавил и неумытыми кровавыми руками принял праздничную чашу и пил!.. Являю на тебя, Борис, за то государево дело!

– Илья Микитович, прими явку! – обратился он к Бунакову.

– Тут не место, приходи завтра в съезжую.

Однако на следующий день Бунаков явку не принял, назвал ее бездельной, ибо всем городом, сказал, такие явки решено не принимать..

За всем этим действом со злорадной усмешкой наблюдал Осип Щербатый, уже составлял в уме донесение еще об одном изменническом деле государю.

Глава 34

На другой день в съезжую избу к Бунакову и Патрикееву пришли кузнецкий сын боярский Роман Грожевский и казак Макар Плешивый.

– Илья Микитич, – обратился Роман к Бунакову, – посланы мы кузнецким воеводой Сытиным с отписками к вам в Томский город и в Тобольск. Афанасий Филиппович те отписки велел вручить воеводе князю Осипу Ивановичу…

– По каким делам отписки?

– По денежному жалованью да по ясашному сбору за прошлый год.

– Давайте их мне.

– Наш воевода сказывал отдать сии отписки лично князю Осипу…

– Князю Осипу всем миром от места отказано, явлено на него великое государево дело…

– А есть ли государев указ по сему делу?

– Будет указ… Скоро в Москву пойдут служивые с челобитными, будет указ!..

– Коли указу нет, мы пойдем к воеводе Осипу Ивановичу!

– Ты че, глухой? – закричал дьяк Патрикеев. – Сказано тебе, Осип – не воевода, воевода ныне Илья Микитич, ему и отдавай бумаги!..

– Мне велено отдать князю Осипу, – упрямился Грожевский.

– Вам жить надоело? Только суньтесь к Осипу! Давай бумаги, не то кликну казаков, быстро бока-то намнут! – пригрозил Бунаков.

Грожевский нехотя протянул бумаги Бунакову.

– Ну, че делать будем? – спросил Макар Грожевского, когда они вышли во двор.

– Худое дело в городе творится… Надо как-то к Осипу Ивановичу попасть…

– Как попадешь? Возле дома его караул…

– Есть одна дума…

Ближе к полуночи, когда совсем стемнело, к караульным казакам, стоявшим у хоромин Щербатого, подошел Макар Плешивый.

– Кто такой? Куда прешь? – остановили его караульные.

– Из Кузнецкого я… Послан воеводой Сытиным к воеводе вашему с делом…

– Наш воевода ноне Илья Микитич Бунаков, к нему, и ступай посветлу в съезжую, – сказал пятидесятник Остафий Ляпа, освещая факелом лицо Макара.

– Поутру мне надо в Тобольск поспешать… Пропустите!

– Сказано, пошел отсюда!

– Братцы, надобно мне… Коли не передам, что наш воевода повелел, кожей своей отвечу!..

– Катись отсель, кому говорят, – начал злиться Ляпа.

– Ну, ладно, – примирительно сказал Макар, – не хотите пускать, позовите князя на крыльцо, при вас перемолвлюсь с ним…

– Ну, ты удумал! – усмехнулся казак Петров.

– Всё, хватит языком трепать, уходи! – ткнул Макара в плечо Ляпа.

– О-оси-ип Иванови-ич! Оси-ип Иванови-ич! – завопил неожиданно Макар, выхватил из рук Ляпы факел, затоптал его и сделал несколько шагов к крыльцу, продолжая кричать. Караульные набросились на Макара. Он с криком отбивался. На шум от крыльца прибежали еще караульные казаки. И в это время вдоль стены со стороны Троицкой церкви тенью взбежал на крыльцо Роман Грожевский. Дверь была приоткрыта, Осип послал холопа Вторушку Мяснихина посмотреть, что за шум во дворе.

Когда Роман вошел в горницу, хозяин встретил его со свечой в руках.

– Осип Иванович! Едва пробрался втай к тебе! Макарко помог, отвлек сторожей! Чё у вас в городе деется?

– Бунт и измена у нас великая! Все города сибирские о том надобно известить немедля! Ты куда от нас пойдешь, в Кузнецкий?

– В Тобольск велено Сытиным… Через Нарым пойдем.

– Добро! Воеводам тобольским, боярину Салтыкову Ивану Ивановичу и князю Гагарину Ивану Семеновичу письмо напишу, дабы прислал две сотни служилых для пресечения бунта, а воеводе Нарбекову в Нарыме словесно поведаешь об измене!.. Я в долгу перед тобой не останусь!..

– Письмо-то перенять могут, – с сомнением сказал Грожевский.

– Верно, потому напишу записку малую… Ее в кафтане зашьем, не ущупают…

Вторушка возжег еще две свечи. Щербатый оторвал от листа бумаги четвертушку, обмакнул гусиное перо в чернила и стал писать мелкой убористой скорописью: «В нонешнем, господа, в 157-м году апреля в 9 число учинилась в Томском от воров великая измена и меня на воевоцком дворе заперли, и я сижу в осаде. А приставлены ко мне караульщики. А многие, господа, посажены в тюрьму и за приставом, Петр Сабанский с товарищи, и теперя в Томском городе многие от изменников погибают…»

Одновременно умудрялся писать и рассказывать обо всем, что случилось за последние три седмицы. Грожевский слушал молча, лишь изредка покачивая головой.

Видя, что клочок бумаги полностью исписан, Щербатый втиснул последние строки: «…в то время как мне отказали от государевых дел и в съезжей избе сидеть не велели воры Фетька Пущин с товарищи».

Когда вшили в кафтане записку, Щербатый сказал:

– Через крыльцо не ходи! Мои люди вечор под стеной дровяника лаз сделали, там караульщиков нет… Вторушка, проводи!

В 16-й день мая Роман Грожевский и Макар Плешивый поведали в Нарыме воеводе Нарбекову о том, что узнали, будучи в Томске. По их рассказам, Нарбеков немедля послал известие в Москву, в котором писал, что «в Томском городе учинилась смута большая, воеводе-де князь Осипу Щербатого томский сын боярский Фетька Пущин да пятидесятник Ивашко Володимирец с товарищи своими скопом и заговором отказали и в съезжую избу ездить ему не велели. И ныне-де воевода князь Осип Щербатый сидит от них в осаде, никуда с двора не ездит.

А многие-де тому боярскому сыну Фетьке Пущину и пятидесятнику Ивашку Володимерцу с товарищи их говорили, что они такой воровской завод завели скопом и заговором, не делом. И они-де тех людей, которые их от такова воровства унимали, били их и животы их грабили, и многих-де их в тюрьму пересажали, и ныне-де многие сидят в тюрьме, а иные за пристава подаваны. И многим-де велели к челобитной сильно (т. е. насильно. – П.Б.) руки прикладывать – на воеводу – князя Осипа Щербатого».

А в 19-й день июня Роман Грожевский вручил тобольским воеводам записку Щербатого. Те тоже написали в Москву. Но оба известия дойдут до столицы лишь в сентябре, когда там уже узнают о случившемся от самих бунтовщиков.

Глава 35

Мая 16-й день выдался для воеводы Бунакова горячим. За два часа до полудня к его двору около полусотни казаков во главе с Федором Пущиным приволокли избитого, окровавленного казака Дмитрия Паламошного. Сразу было видно, что достался ему крепкий ослопный бой. Да и во дворе Васька Мухосран продолжал охаживать его спину ослопом.

– В чем он провинился? – спросил Бунаков Пущина.

– К Щербатому пробрался, гад!..

– Куда караул смотрел?! – сердито воскликнул Бунаков. – Обыскали? Так ведь от изменного воеводы на нас враки пойдут!..

– Обшарили всего, бумаг никаких при нем нету.

– Ты пошто, Митька, нарушил мирской приговор? – зло спросил Бунаков. – Одиначную запись подписал, помню.

– Подписал насильством… – не поднимая головы, сказал Дмитрий. – Осип Иванович оговорной человек… Вы напрасно вору Гришке Подрезу поверили… Воевода государем поставлен, стало быть, вы против государя…

– Ты че, умнее всего города, падла? – ткнул его ослопом в живот Васька Мухосран. – Твой воевода весь мир выел!.. Он государю изменил! Что ты ему говорил?

– Я говорил, что в воровском вашем заводе быть не желаю… Что дома первых лучших людей грабить не буду, ибо за то Бог и государь накажут…

– Твои лучшие люди, навроде Сабанского, суть большие грабители, всему городу от них житья нет и место им в тюрьме! А по мне так – покидать их всех в Ушайку! – взвился Васька и ударил Дмитрия ослопом по ноге.

Тот скривился от боли, склонился в полупоклоне.

– Вот, Митрей, твой старший брат Семен, – кивнул Федор Пущин на десятника конных казаков Семёна Паламошного, – среди первых с нами, а ты с миром не тянешь, против своего родного брата идешь?

– Мне Сёмка не указ! У него ум полуденным ветром вымело… Что в уши надуют, то и делает…

– Поговори у меня, собачья рожа, кочан-то снесу! – схватился Семён за саблю.

– Давай, брат, давай, побьемся на сабельках! Поглядим, чей кочан скорей слетит…

– За тын его к излюбленным изменникам, а завтра в съезжую, пусть кнутобой на козле как следует поучит! – приказал Бунаков.

После обеда Илья Бунаков сидел в съезжей избе и просматривал челобитные для «московщиков», как их прозвал подьячий Захар Давыдов тех, кого на кругах выкликнули казаки для поездки к государю.

Вошел денщик Митька Мешков и сообщил:

– Илья Микитич, что-то попы к нам пожаловали и с ними десятильник Ванька Коряков…

Первым вошел иеромонах Киприан, за ним – попы Борис Сидоров, Меркурий, Пантелеймон, Ипат, десятильник Коряков, сургутский казак Федька Голощапов…

Бунаков настороженно и вопросительно глянул на вошедших. Те дружно перекрестились на тябло с образами, и Киприан заговорил:

– Илья Микитич, ты как новая нонешняя власть запиши явку по государеву слову и делу!

– От кого явка? – сурово сдвинул брови Бунаков.

– От подьячего судного стола Василия Чебучакова… – ответил Киприан.

– Как то могло быть, ежели Васька в тюрьме?

Киприан неспешно поведал:

– Сургуцкий казак Федька Голощапов дал месяц тому обет заказать Спасу молебен по случаю исцеления его малолетнего сына от лихоманки…

– Так, так, – закивал головой Голощапов.

– Мы отслужили обетный молебен перед образом Спаса у задних острожных ворот, а когда шли мимо тюрьмы из-за тюремного тына, Васька Чебучаков громко многажды прокричал государево слово и дело… Так что, Илья Микитич, принимай и записывай явку, дабы немилость и вина на нас не пала…

Бунаков помрачнел: одно дело – пасть заткнуть Митьке Паламошному, другое – попы, да еще с прислальником от тобольского архиерея десятильником Коряковым…

– Присаживайтесь, святые отцы, – приветливо предложил Бунаков, кивнув на широкую лавку у стены, – в ногах правды нет.

Киприан, по-бабьи огладив сзади рясу, тяжело опустился на лавку, рядом с ним присел Коряков. Другие остались стоять.

– Илья Микитич, записывай поскорее, нам надобно по домам сходить, потрапезничать да к вечерне готовиться, – поправляя клобук, сказал Киприан.

– Непременно бы записал, однако всем городом принято и о том одиначной записью закреплено, от арестантов явки по государевым делам не принимать, ибо они бездельные и токмо на мир клеплют!..

– Нам до мира дела нет! – сдвинул седые брови Киприан. – Мы государю крест целовали, дабы, слыша государевы дела, о том государя извещать!..

– Как вам до мира дела нет? – возмутился Бунаков. – Вы все, кроме попа Сидора, городскую челобитную подписали!..

– Мы не за себя, мы за своих духовных детей, кои грамоты не знают, подписывали, – подал голос поп Борис.

– Коли и так, стало быть, с миром были заодно! А ты, Киприан, вовсе под челобитной городской первым подписался, вот гляди. – Бунаков взял со стола челобитную. – Тобой писано: «К сей челобитной троецкой черной поп Киприанище руку приложил»!

– Не запираюсь, – кивнул Киприан, – по изменному воеводе Осипу я со всем городом, ибо печалуюсь за обиженных, а по государеву делу с государем!

– И мне по службе надлежит отписать владыке Герасиму в Тобольск, – добавил десятильник Коряков.

– Последний раз говорю: пошли вон! Не принимаю воровскую явку! – разозлился Бунаков. – Никакой явки не было, вам то почудилось!..

– Мы рядом с тыном были, Васьки Чебучакова слово и дело явно слышали, – вступил в спор поп Меркурий, – я тя, Илья Микитич, как духовного моего сына прошу, запиши государево дело.

– Щас я вам запишу! Митька, Сёмка, – крикнул он сидевшим у подьяческого стола денщикам Мещкову и Тарскому, – заковать их в железа! Да призовите Федора Пущина с казаками!..

Часа не прошло, как приказ был исполнен.

Потирая оковы, Голощапов недовольно проговорил:

– А меня-то за что? Я о ваших томских делах не ведаю!

– Заткнись! – прикрикнул на него Семён Тарский. – Кабы не ты, сей канители не было бы!..

С Федором Пущиным пришли Тихон Мещеренин, Васька Мухосран с братьями Кузьмой и Данилой да Федька Редров.

Бунаков с Пущиным долго увещевали попов, дабы они отказались от явки. Но те стояли на своем: явку о государевом деле в съезжей надлежит принять.

Уже солнце скатилось за Томь, когда Пущин, потеряв терпение, воскликнул:

– Не хотите по-доброму, быть вам биту!..

Казаки вытолкали скованных попов во двор и стали потчевать их батогами.

Но они терпели. И только поп Пантелеймон, морщась от боли, крикнул:

– Илья, не дело творишь! Всё одно те государево дело не замять!..

Увидев, что силой своего не добиться, Бунаков велел сбить с попов оковы и сказал, ухмыляясь:

– Отцы, я вам не враг, давайте жить заедино! Приглашаю вас в гости на свой двор на чашку вина. Ведь в воскресенье грядет Троица, вам обедни служить, выпить с вами не доведется, так что заране вас угощу!

– Ты уж нас угостил! – зыркнул на него поп Борис. – Мы уж лучше по домам…

– Ко мне, ко мне, отцы мои дорогие! – приобнял Бунаков Бориса и Меркурия.

Подталкиваемые в спину казаками попы двинулись к дому Ильи Бунакова.

На стол подали большую ендову зелена вина, чарки, и хозяин вместе с Пущиным стал потчевать званых гостей. Закуски же намеренно не подали.

По первой чарке гости выпили даже и в охотку, заглушая боль от битья. Однако после третьей стали отказываться, мол, надо и меру знать. Но хозяин улыбался и подливал, приговаривая:

– Аль вам не по вкусу зелено вино? Аль милее ослопом по горбу? Не будете пить, казаки вас ослопами попотчуют!..

Когда опустела ендова второго налива, поп Борис уронил голову на стол, а Киприан взмолился заплетающимся языком:

– Смилуйся, Илья Микитич, отпусти по домам!.. Не лишай живота!.. Не вели службёнок наших церковных замять!..

– Проваливайте! Да скуфейки свои не забудьте!

Покачиваясь из стороны в сторону, попа Бориса повели под руки Пантелеймон и Меркурий. На дворе густо лежала темь. И только, будто вымытая репа, указывал путь полный месяц. Пантелеймон пьяно бормотал:

– Ох, воры, воры… Надо Осипу Иванычу явку подать по государеву делу… Он государем поставлен… Он разберет, разберет…

– Разберет, разберет… – согласился Меркурий.