Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 43 страниц)

– Так просто не уберет!.. Тут думать надобно… Хорошо думать…

– С воеводой тягаться, что против ветра плевать, – махнул рукой Григорий. – Где власть, там и сласть…

Домой Федор с женой возвращались в сумерках, однако на улицах было полнолюдно. То тут, то там веселые песни, девки хороводили, слышался смех, играли дудки…

У дома казака Логина Сургуцкого девчата-подростки хоронили в репном гробу мух. Федор весело крикнул:

– Глубже, глубже хороните, чтоб завтра все подохли кусачие!

– А тараканов мы уже похоронили! – похвастались девчонки. – Чтобы был добрый новый год!

Да и то верно – пусть будет новый 7156 (1648) год лучше прежнего!

Глава 11

Кто думает, что воеводская власть токмо сласть, тот весьма ошибается – и у воеводы, бывает, забот полон рот, особо в начале года.

Конечно, дело дьяка с подьячими – считать окладные расходы, сличать с доходами, но Осип Щербатый, не доверяя Патрикееву, в канун новолетия лично провел с ним ревизию и теперь до копейки знал нужды Томска и городов Томского разряда и сколько куда израсходовано.

А за два дня до Рождества Богородицы сели втроем – Щербатый, Бунаков и Патрикеев – составлять запрос на денежную казну для Томска в Москву на 156-й год.

– Борис, огласи, что у нас по прошлому, 155-му году с окладными расходами и присылками было.

– Мы послали в Тобольск, как вам ведомо, запросы на 155-й и вперед на 156-й годы в июне прошлого лета, – начал Патрикеев, глядя в испещренный чернилами лист бумаги. – Всего на каждый год выходило окладных и неокладных расходов по Томску и Томскому разряду по девять тысяч сто семь рублев шестьдесят девять копеек, из оных по Томску полный оклад четыре тыщи девятьсот девяносто девять рублев, неокладных – триста девяносто пять рублев пятьдесят с половиною копеек, расход на иные города нашего разряду три тыщи семьсот трнадцать рублев восемнадцать с половиною копеек.

– Каково было покрытие сих нуж?

– По 156-му году никаких присылок не было. На 155-й год с Москвы было две присылки. Две тыщи рублей в июле месяце с атаманом Иваном Москвитиным да Димкой Копыловыми, да в том же июле еще две тыщи с Яшкой Кусковым. Сто рублев было прислано из Тобольску да от пошлин, налогов и разных прочих сборов в Томске одну тыщу триста шестьдесят три рубля тридцать восемь с половиною копеек и в городах Томского разряду пять сотен шестьдесят один три копейки с шашнадцатой долей копейки. И того, выходит, по Томску «надобно еще в додачу на 155-й год» четыресты двадцать три рубля восемьдесят семь с половиною копеек, да по городам в додачу же сто двадцать восемь рублев двадцать четыре с половиною копейки.

– На 156-й год каков запрос посылать будем? – спросил Бунаков.

– Полный расход на 156-й год с додачей за 155-й выходит девять тысяч девятьсот девяносто рублев и пять с половиною копеек.

– Хорошо посчитали? – придирчиво спросил Щербатый.

– Сам три раза пересчитывал, все верно!

– Тогда пиши бумагу на сию сумму!

– Уже написал! – улыбнулся Патрикеев, открыл дверь в комнату подьячих и крикнул: – Захарко, подай запрос на денежную казну!

Подьячий Захар Давыдов принес два листа бумаги. Щербатый, Бунаков и Патрикеев по очереди приложили руки под челобитной, и Осип скрепил ее городской печатью.

– А что у нас выходит по хлебному да соляному жалованью? – обратился к Патрикееву Щербатый.

– Вечор приплыл на шестнадцати дощаниках из Тобольска с хлебом да солью Юрий Тупальский да с ним сто сорок один человек, – сказал Патрикеев, – я послал за ним денщика. Скажет, сколько чего при нем. Мая же в 1-й день прошлого году мы направили в Тобольск заявку с учетом недосланного за 152—154-й годы на три тыщи четыреста семьдесят восемь четей ржи, четыре тыщи семьсот тридцать одну четь овса да тыщу шестьсот пудов соли. Ведомо мне, что июня в 12-й день князь воевода Иван Иванович Салтыков с товарыщи велел по той заявке все нам выдать за вычетом жалованья казакам, кои то хлебное жалованье в Тобольске сами получали, однако овес Тупальский вполовину привез…

– Пошто так? – насупился Щербатый.

– А вот он пусть сам говорит, – глянул в окно Патрикеев, – идет…

Когда Тупальский вошел, Щербатый приказал:

– Докладывай, сколько хлебного да соляного провианту привез!

– Как вышли мы из Тобольску июля в 9-й день, было при мне на семнадцати дощаниках три тыщи триста сорок две чети ржи да две тыщи триста восемьдесят три чети овса, да одну тыщу шестьсот пудов соли. А как из устья Иртыша в Обь вышли, случилась страшная буря, таких волн за всю жизнь не видывал. Один дощаник утоп, люди, слава богу, спаслись… А на том дощанике пропало триста шестьдесят две чети ржи…

– Ты пошто овса вполовину привез, аль Салтыков не давал? – вкрадчиво спросил Щербатый.

– Воевода давал сполна. Не взял, опасаясь, что до заморозков не успеем дойти до Томска…

– Так ведь дошел! – ехидно сказал Щербатый, подходя вплотную к Тупальскому.

– Потому и успел, что лишнего не взял. Людей не хватало, и дощаник-от утоп, что на нем всего шесть человек было, не смогли с парусом управиться…

– С чего ты решил, что две тыщи четей овса городу лишние? – багровея прищурился Щербатый и перешел на крик: – Чем зимой лошадей кормить будем, коли не хватит?..

– Я думал, хватит, да и овес в нонешнем году дешев…

– Прости, Иосип Иванович, прости недоумка! – в страхе пролепетал Тупальский.

– Я тебя самого в сани впрягу, коли овса не достанет! – брезгливо оттолкнул его Щербатый. – За свой счет по зимнику потянешь, коли что!.. Ду-умал он! Кур тоже думал, да в ощип попал! Пошел вон!

Трясущимися руками Тупальский подобрал шапку и выскользнул за дверь.

– Все дела на седни? – остывая, спросил Щербатый.

– Да есть еще одно, – пряча глаза, сказал Патрикеев.

– Что за дело?

– Государев указ пришел на Гришку Подреза….

– О чем указ? Поди, велено вора в Якутск сослать?

– Государем велено поверстать Григория Осипова сына Подреза-Плещеева в сыны боярские с годовым окладом 20 рублев, – сказал Патрикеев и подал воеводе свиток.

Щербатый прочитал указ и растерянно подумал: «Видать, и верно, Леонтий силу набрал, коли ссыльного вора в сыны боярские государь поверстал!»

– Ну и что будем делать? – спросил он, не скрывая разочарования.

– Надобно перед миром указ огласить, – сказал Бунаков.

– Много чести! Гришке объявим, он сам разнесет… Спрашиваю, в тюрьме его далее будем держать?..

– Чаю, то против милости государевой будет, – сказал Бунаков, – Гришка учнет жалобы да челобитья государю писать, нам лишние хлопоты…

– И то верно! – с сожалением согласился Щербатый. – Пусть приведут его!

Бунаков послал в тюрьму своего денщика Митьку Мешкова, велел привести новоявленного сына боярского, сняв с него железа.

Когда Подрез, слегка осунувшийся, предстал перед ними, дьяк Патрикеев сообщил ему о царском указе и стал его читать. У Гришки в глазах радостные искры замелькали. Выслушав указ, он самодовольно усмехнулся и презрительно глянул на Щербатого:

– В указе о денежном окладе указано, а о соляном жалованье мне не указано. Служилым соляной оклад полагается…

– Ты скажи государю спасибо, что с тебя железы сняли, – взвился Щербатый, – коли в указе нет о соляном окладе, стало быть, не полагается…

– Не мути, Оська! На бессолье меня посадить хошь! Все казаки получают, а сыну боярскому не положено? Чаю, подьячие московские забыли вписать. Я челобитье подам государю. Соль ныне дорога, за прошлые два года в три раза подорожала!

Хоть и кипел от наглости Гришкиной Щербатый, а крыть было нечем, и он с досадой бросил:

– Черт с тобой, подавай челобитную! Отправим…

Глава 12

Сентября в 27-й день пришел в Томск государев указ о строительстве новых городских укреплений – острожных стен и кремля. Вот забота так забота! Собрали служилых и посадских перед съезжей избой и огласили указ. В толпе раздались возгласы: «Верно! Давно пора! Городня-то погнила вся!»

– Кого желаете во главе плотницких работ? – обратился с крыльца к народу Щербатый. Он мог бы и не спрашивать, сам все порешить. Однако обычай знал: в таком важном деле, как строительство нового города всем миром решали, где и как ставить.

– Петрушку Терентьева! – выкрикнул казак Лучка Пичугин. – Лучшего плотника не сыскать!

– Верно! Любо! Любо!

– Где новый город ставить? – зычно вопросил Щербатый.

Площадь закипела разноголосьем.

– На старом месте! На Воскресенской горе же!

– Больше надо! По Ушайке и Томи до Белого озера!

– С полуденной стороны надо посад стеной оградить!

Чем больше кричали, тем менее слышалось согласия. Щербатый прервал сход:

– О месте нового города и об отработке плотницких работ будет объявлено особо. А сейчас атаман, головы да дети боярские ко мне на совет!

В воеводской канцелярии кроме воевод и дьяка собрались атаман Иван Москвитин, казачий голова Зиновий Литосов, дети боярские Петр Сабанский, Васька Былин, Дмитрий Белкин, Федор Пущин, Михаил Ероцкий, Василий Ергольский, Юрий Трапезундский и горододел Петр Терентьев.

– Государев указ о новом городе дабы исполнить без волокиты в малые сроки, – начал Щербатый, – надобно по-новому и строить. Всем ведомо, как на отработку вытаскивать народ: кто в посылке аль на промысле, сей хворый, тому в караул идти… А плотницкое дело стоит, работа медлится. Верно говорю, Петро? – обратился он Терентьеву.

– Случается в ином деле нехватка людей…

– Посему я полагаю новый город строить наймом. Наберешь людей? – опять он спросил Терентьева.

– Че не набрать, любой мужик – плотник! Смотря какая плата будет да какие стены ставить…

– Сейчас и определим! Полагаю, городьбу по старому месту пустить надобно, там, где нонешний детинец.

– Верно, Иосип Иванович! Верно с наймом и местом решил. Старые стены давно убирать пора, погнили все! – подал голос Петр Сабанский.

– Петька, ты ушник воеводский известный! – сердито прервал его Федор Пущин. – А невдомек те, что то не по обычаю – наймом город ставить. И первый Томский город отцы наши своими руками ставили, а не наймом и все казенные дворы и мельницы своими же руками ставили. А коли уж новый город ставить, то всю Воскресенскую гору обнести надо!

– Федька, ты тут свару не заводи, говори по делу! – прервал его Щербатый.

– Я и говорю по делу!

– Федор прав! Мир против будет! – сказал Литосов. – Всегда своими руками ставили, а не деньгами!

– Да и где деньги за найм взять, коли в расход на 156-й год не заложили? – недовольно спросил Илья Бунаков.

– То моя забота… – поморщился Щербатый. – Вычтем из окладов, а после запросим на 157-й год в додачу.

– Как бы казаки без жалованья не замутили…. – высказал сомнение атаман Москвитин.

– Не замутят! Многим в прибыток в артели плотницкой будет. Да и не все жалованье на постройку пойдет! Петро, сколько человек тебе надобно?

– Так смотря сколь ставить надо…

– Я же сказал, сколько: стены по старому месту да городьба-острог вокруг посада…

– Чаю, стены острога ставить надобно тарасные, двойные. В оных клети можно сделать под провиант и магазины казенные… Для сего надобно человек полдве^{2} сотни.

– Вот и набирай. Коли что, бери лучших плотницких людей из других городов. А как ставить, сам решай, Петруша, ты ведь у нас лучший горододел… Как наберешь, составим поручную запись…

– Надо на круге решать, где город новый ставить! По найму отродясь городу не ставили! – опять встрял Федор Пущин.

Щербатый зло зыркнул на него и сказал:

– На круге токмо ор! Я государем поставлен во главе города, и мне государев указ выполнять! С меня и спрос будет! Как я сказал, так и делать будем! Все, расходитесь! Терентьев, останься.

Когда все вышли, Щербатый спросил Терентьева:

– За сколь рублев подрядишься?

– Дабы дело справно шло, рублей по двадцати за год на плотника надобно… Стало быть, всего надо три тыщи рублев.

– Сколько? – изумился Щербатый. – Мне на город в прошлом году прислали всего четыре тыщи! А сколько ныне пришлют неведомо! Хочешь служилых вовсе без денег оставить! Полдве тыщи окромя леса и тёса!

– Тогда уж лучше своими руками ставить, а не наймом. Выгоды никакой!

– Ты не заговаривайся! Две тыщи окромя леса и тёса…

– Две тыщи семьсот рублев…

– Токмо из уважения к тебе, Петрушка, две с половиною тыщи… И не торгуйся, не на базаре! – прервал Щербатый открывшего было рот Терентьева. Затем прошептал: – Даю такие большие деньги дабы ты мне оставил в поминок сто рублев… По рукам?

Щербатый протянул Терентьеву руку. Несколько мгновений поколебавшись, тот пожал ее.

– Токмо я сам буду платить, кому сколь…

– Договорились!

Глава 13

Как и говорил горододел Петр Терентьев, так и вышло: желающих с ним плотничать было с избытком, и к Покрову он уже набрал артель из томских служилых, посадских да жилецких людей сто тридцать четыре человека да из кузнецких людей два десятка человек. Все сразу прознали свою выгоду: к примеру, конный казак терял годовое жалованье семь рублей, пеший – четыре, а заработать на стройке могли до двадцати рублей. Поди-ка добудь сорок соболей! Выбирал Терентьев лучших умельцев, с коими работал уже, иных проверял: кто как с топором, напареем да пилою управляется. Сколь обид было, сколь слов непотребных наслушался, одному Богу известно! Взять хоть Ваську Мухосрана. Отказал ему, поскольку другие сноровистее в плотницком деле, так Васька обматерил последними словами, обозвал ушником воеводским, кричал, что нарочно не своими руками ставить город порешили, а взятков ради… Хорошо, сам Осип Иванович урезонил горлопана: говорит, ты ж сам кричал, что ты сапожник, а тут-де плотники нужны…

Составили поручную запись, каждый за руками своими ставил подпись. За неграмотных расписывался сам Терентьев да попы Богоявленской церкви Меркурий Леонтьев и Сидор Лазарев, духовники воеводские Бунакова да Щербатого. С той поручной записи сняли копию, а подлинник отдали на сбереженье казачьему голове Зиновию Литосову, хотя Щербатый хотел хранить ее у себя. Но градские люди зашумели и пожелали хранить у Литосова…

Дело двинулось столь споро, что до первого снега заложили фундамент где из камней, где сваи из лиственницы вокруг старого города. Старые стены решили разбирать, как только новые встанут, дабы беды не накликать: прознают киргизцы аль калмыки, что стен нету, глядь, соблазнятся…. Береженого Бог бережет! Тут оба воеводы в согласии были. Хотя всему городу было уже известно, что между Иванычем и Микитичем пробежала черная кошка. Да ему, Терентьеву не до воеводских размолвок – в сем году новый острог должно поставить, спрос-то с него будет!

Посему после полудня он пришел в съезжую к Щербатову.

– Осип Иванович, лесу-то мало везут, а тесу, почитай, и вовсе нету. Коли тес и лес будут, до следующей зимы поставим город.

– Будет те лес! Указ я дал, и мужики повезут, покуда снег малый, и остяки ясашные да и казакам указал… Будет лес!

– Да и деньги начинают просить плотники…

– Еще не работали как следует, а уж деньги просят! Поручную запись-то чего для писали? Сказал, будут деньги, стало быть, будут! Как пришлют жалованье с Москвы, так сполна с тобой рассчитаюсь. Ныне с десятинной пашни сбирать начну, с мужиков. Будут деньги! За новый город мы с тобой в ответе. Я ж государев указ исполню. А коли по твоей вине будет тому задержка, шкуру спущу!

– По моей вине задержки не будет! – твердо сказал Терентьев. – Токмо бы лес был…

Вошел Петр Сабанский и с порога заговорил:

– Осип, дело есть!

– Ладно, ступай работай, – сказал Щербатый Терентьеву.

Когда тот вышел, Сабанский сказал:

– Гришка Подрез как с цепи сорвался! Напьется и с заигранными казаками и мужиками по городу и слободе балует. Более десяти человек побил да конем истоптал, иным руки и ребра переломал… Как-то приструнить надо бы!.. У казака Васьки Балахнина жонку его насильством взял, покуда тот был в Тобольске. А когда Васька вернулся, хвастался принародно, что спал с его женой. Васька – в драку, а Гришка ему же юшку пустил…

– Пусть, кого Гришка покалечил, напишут явку на него и подадут Чебучакову, тот разберет. В тюрьме место есть!

– Да я иным говорил. Боятся! Гришка грозит зарезать, коли кто жалобы писать станет!

– А коли боятся, тьфу на них! Пусть не плачутся!

– Ладно, черт с ним, с Гришкой! Тут к тебе остяк Тренка приехал из Чепинской волости, собрался государю в поминок везти лисицу. Осип, сколь живу, такого чуда не видывал: здоровущая, совсем вся чернющая, токмо семь волосков белых на мордке… Чаю, грех тебе сего зверя упустить!

– Где остяк?

– На крыльце дожидается.

– Зови!

Когда вошел Тренка, Осип сурово спросил:

– Зачем пожаловал?

Тренка откинул капюшон малицы на спину, обнажив засаленные волосы, и поклонился.

– Каняз Осип, мне надо в Москву ехать… Пускай меня в Москву…

– Зачем тебе в Москву?

– Царь-батка поминок везу… Добрый поминок… Чтобы ясак с меня меньше брал…

– Что за поминок? Соболей, поди?..

– Лиса черный-черный!.. – гордо сказал Тренка. – Нигде такой лиса нет!..

– Покажи!

Тренка достал из кожаной сумки шкуру чернобурки и встряхнул ее.

У Щербатого жадно заблестели глаза. Уж в чем в чем, а в мехах он разбирался. Провел рукой по шкуре и равнодушно сказал:

– Лиса как лиса!.. Тренка, мы государю лучше зверя в поминок найдем, а сию лису ты мне продай…

– Никак нельзя! – твердо сказал Тренка. – Царь-батка обещал…

– Ты, морда узкоглазая! Государю мы лучше лису добудем, сию мне продай! – наседал Щербатый.

– Такой зверь больше нигде нет! – упрямился Тренка.

– Сто рублев даю! – начинал злиться Щербатый.

На лице Тренки отразилось легкое смятение. Заметив это, Щербатый продолжал:

– Сто рублев! Ты таких денег сроду не видал!.. В Москве тебе таких денег не дадут, да и льготить тебя государь за одну лисицу не станет!

– Я восемь лошадей Кыгизы давал за лисицу…

– От образина тупорылая! На сто рублев ты в два раза больше коней купишь! Верно говорю? – обратился он к Сабанскому.

Тот закивал головой в знак согласия.

Царь обижаться будет… Царь-батка повезу!.. – пробубнил Тренка.

– Ну ты, пенёк! По-хорошему не понимаешь!.. – подскочил к нему Щербатый и ударил кулаком в нос. Тренка свалился на пол, и Щербатый стал пинать его ногами.

– Продай лисицу! Продай!..

Запыхавшись, он остановился и крикнул:

– Последнее мое слово: сто рублев, али в тюрьму пойдешь!

Тренка медленно поднялся, смахнул из-под носа кровь, вытер ладонь о кожаные штаны и сказал:

– Давай деньга!

– Добро! Сразу бы так… Вот тебе покуда четыре рубля, – достал он из-за пояса кошель, – да лошадь мою возьми во дворе стоит, токмо возок выпряги. Остальные деньги завтра… Давай лисицу!

– Все деньга давай! – неуверенно проговорил Тренка.

– Сказал, завтра! Аль еще в морду хошь?

На другой день Щербатый нарочито не пошел в канцелярию, но Тренка приехал к его двору. Щербатый накинул на плечи ферязь и вышел на высокое крыльцо, когда ему доложили, что его домогается остяк.

– Чего тебе? – надменно спросил он.

– Кыназ, деньга давай за лису!

– Какие деньги? Ты что, охренел, косоглазый?

– Деньга за зверь давай! – плачущим голосом просил Тренка.

– Вторушка! – позвал Осип холопа своего, Савельева. – Кликни Аниську и Федьку. Закуйте эту морду в железа, он у меня коня украл! Да какие деньги будут, заберите же, должен он мне!

На зов Савельева выскочили холопы Анисим Григорьев да Федор Воронин, скрутили Тренку и отвели в тюрьму, где обули в железа.

Глава 14

За два дня до начала Масленицы в съезжей избе пашенные крестьяне били челом воеводе Осипу Щербатому. Сгрудились человек десять, перетаптывали у дверей, мяли шапки. От всего мира говорить выбрали Фомку Леонтьева, единственного грамотного из них. Федор Вязьмитин тоже был тут, но порешили, что злопамятному воеводе он в прошлый визит показался не по нутру.

Когда Щербатый предстал перед ними, мужики склонили лохматые головы, и Леонтьев обратился к нему:

– Иосип Иванович, прими челобитье государю Алексею Михайловичу от нас, сирот его.

– О чем челобитье? – недовольно спросил Щербатый.

– О нужах наших великих… – начал было объяснять Леонтьев.

– Хватит плакаться, говори по делу! – прервал его, брезгливо поморщившись, Щербатый.

– Обо всем прописали… По-прежнему Васька Старков велит пахать государеву десятину и за детей, и за покойников!.. Да по твоему ли повелению, не ведаем, аль по своей воле Димка да Петька Копыловы нас с калмыцких торгов сбивают… Да и коней добрых купить не на что, денег ты нам не давывал.

– Я вам коней купил и государевым пятном клеймил, на них и пахали и пахать должны.

– Те казенные кони, Иосип Иванович, что на государевом дворе стоят у Васьки Старкова, плохие кони, сохи не тянут… – вступил Олтушка Евдокимов. – А добрых коней, сказывают, на Русь отправили!..

– Кто отправил? – зыркнул на него Щербатый.

Олтушка вовремя язык прикусил: благо не брякнул, что сам воевода и отправил. Леонтьев, опасаясь Осипова гнева, быстро сказал:

– Сие нам неведомо, Иосип Иванович… Токмо и железа на сошники нету и холста на мешки. В чем государев хлеб сдавать?..

– Я ли вам мешки шить должен? Со Старковым думайте…

– Не дает он, не раз говаривали…

– Хватит жалиться, давайте бумагу! – Щербатый выхватил из рук Леонтьева челобитную и начал было читать.

– Сбор весь с вас выправлю до копейки! Без острогу городу не быть! А коли калмыки нагрянут, в избах ваших не отсидишься. Всех, кто не отдаст, на козле растяну! Ослопьем руки-ноги переломаю! – закричал князь Осип.

– А пошто не дозволяешь нашим детишек сватать и замуж выдавать за служилых и жилецких людей? – спросил Семка Генин.

– Коли вам сие дозволить, то весь ваш мужицкий род переведется. Кто будет государеву десятину пахать? Государю то в убыток:…

– Ты меня в тюрьму посадил за то, что дочь за казака отдал, мой дом вконец разорился! Сие не в убыток государю? – с вызовом спросил Генин. – А тебе лед ломать да назьмы таскать бесплатно государю в прибыток? – начал закипать Генин.

Вперед выступил Федор Вязьмитин:

– Дозволь, Иосип Иванович, послать в Москву к государю челобитную по нашим нужам!

– Я здесь не Москва ли? – закричал Щербатый.

Разорвал в клочья челобитную, кинул на пол и стал в ярости топтать ее ногами. Подьячие Попов и Кинозер, скрывая ухмылку, склонились над бумагами, скрипя гусиными перьями.

Щербатый подскочил к мужикам, схватил за бороды Зоркальцева и Генина, подтянул к себе и злобно выдохнул:

– Коли в три дня деньги на плотницкие работы не сдадите, будете столб обнимать под батогами.

– Где их взять, деньги-то? – скривился от боли Зоркальцев.

– А теперь прочь подобру-поздорову!

– Вот и нашли правду! – всплеснул руками Зоркальцев, когда они спустились с крыльца.

– Ниче, придет время, сыщем нашу правду, лишь бы до государя добраться! Покуда ж, чаю, надобно нашу челобитную второму воеводе, Илье Микитичу, подать. Может, отправит ее в Москву, – сказал Леонтьев.

– Без поминка и он не пошевелится! – махнул с досадой рукой Генин.

– Пускай, для него не триста рублев собирать!..

Февраля в 12-й день перед самым Прощеным воскресеньем Федор Вязьмитин и Олтушка Евдокимов с пятью рублями, собранными обществом, приехали из Верхней слободы к дому Ильи Бунакова, остерегаясь лишних глаз. Подали челобитную ему на Щербатого. Поначалу Бунаков сомневался, но потом деньги взял и февраля в 18-й день отправил челобитную в Сибирский приказ.