Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 43 страниц)

Глава 50

Долог путь от столицы Сибири до столицы Российской империи. Почти три месяца на двенадцати подводах под началом гвардии капитана Санкт-Петербургского полка Тобольского гарнизона Христофора Эртланга везли шестерых арестантов из Тары. Закованных «в ручные и ножные железа», везли их отдельно друг от друга: солдата Исака Микулина, подьячего Дмитрия Сабурова, писаря Петра Паклина, сержанта Данилу Львова. Более важные колодники, полковник Батасов и судья Верещагин, были закованы только в ножные железа.

В Соли Камской прибавился к арестантам еще один колодник из караульных солдат. Было это так.

Солдат Сидоров и сержант Жулкетов встали на ночлеге на ямском подворье при колоднике Даниле Львове. Сидоров, готовясь стать на караул, говорил сержанту Жулкетову:

– Опять капитан седня искал у борова кособрюхого государевы бумаги, да не нашел… А боров мне говорит, насмехаясь, че, мол, ваш капитан письма царственные важные ищет, я-де их в отход давно бросил… «Боровом» солдат Сидоров называл судью Верещагина. От самого Тобольска Верещагин все выспрашивал у Эртланга, везет ли он его доношение, а когда капитан отвечал, что не его это, колодника, дело, что он везет, Верещагин стал грозить, что он всех их переведет, что есть у него важные царственные письма и что капитан будет жалеть о своей грубости… В Соли Камской капитан еще раз перерыл сундучок Лариона Верещагина, ощупал каждую складочку его одежды, но ничего не нашел…

Утром, когда стали собираться в дорогу и колодников повели к саням, Данила Львов вдруг закричал:

– Господин капитан, объявляю государево слово на солдата Сидорова!

– По какому делу? – спросил Эртланг.

– О том скажу только в Преображенском приказе!.. Ничего не поделаешь – пришлось солдата обратить в колодника. С государевым словом шутки плохи.

Получив от судьи Верещагина доношение, вице-губернатор начал было сам разбирать дели между ними, но когда со своим доносом пришел солдат Микулин и прозвучало слово «изменник», немедленно отправил всех в Тобольск. В промемории же велел отправить всех в Москву.

Первым пред ближним стольником князем Иваном Федоровичем Ромодановским предстал Ларион Верещагин. Он невольно стушевался под подозрительным взглядом, в котором сразу узнал взгляд Ромодановского-отца, чтобы не выдать страха, прищурил веки, оставив узкие щелки, через которые ничего нельзя было разглядеть. Верещагин старался держаться уверенно, а вопросы отвечал неторопливо. Отвечал, что прежде был он на Сытном дворе в подключниках, а оттуда тому лет с тридцать взят был в потешные и служил в Преображенском полку в солдатах, и после азовских походов заболел, и из-за раны из полка был отставлен и послан в надворный суд в Тобольск, а из Тобольска определен судьей в Тару по розыскным делам. Полковника ж Батасова, который прислан в Тару для розыску о противности, он изменником называл. А какая за ним измена, о том в его доношении показано, и другой измены он за полковником не знает…

Вторым допрашивали полковника Батасова.

– Когда июня 10-го дня в Тару прибыл, был ли у тебя вор Падуша, и для чего ты его за караул не взял? – спросил Ромодановский.

– Судья в своем доношении написал, будто я прибыл в Тару июня 10-го числа, ложно, потому что я прибыл в Тару июня 16-го числа, и о том значится в отписке моей в Тобольск, в которой я писал о прибытии в Тару… Противный казак Падуша был у меня, и я освободил его с порукою, потому что по инструкции мне велено их, противников, не ожесточать, чтоб они не разбежались и чтоб пуще вор Немчинов не заперся в своих хоромах, ибо с ним было шестьдесят человек и более, чтоб они вышли и не зажглись…

После оного Падушу послал в Тобольск… А пущий заводчик Петр Байгачев ушел его, Верещагина, плутовством, потому что он подослал к нему своего человека, который дал ему зарезаться, ради взятков своих! – ответил полковник Батасов.

– Как посылал в дом Немчинова сержанта Данилу Львова и взял сорок человек, пошто не взял полковника Немчинова?

– К Немчинову посылал в дом поручика Маремьянова. Оной полковник выпустил сорок девять человек, а сам зажегся, и с ним восемнадцать человек. После того четырнадцать сильно обгорели и померли, средь оных и полковник Немчинов, а жил он после взрыва семь часов…

– Жителей Тарских человек с тридцать или сорок освободил с распиской по указу из Тобольска, как были в отлучке или за болезнями руки не рикладывали. А был ли там тесть да шурин полковничий, не упомню.

– Пошто отдал пожитки противникам?

– Пожитки отдавал по указу из Тобольска, которые к присяге приведены были. Хотя в указе об отдаче пожитков не было сказано, их отдал, ибо они свободные люди…

– Научал ли с Шильниковым писать донос на судью?

– Доношение на Верещагина писать не научал, а какое доношение писал на него писарь Паклин, не знаю.

– Для чего не выпускал подьячих и приставов для пошлинного сбору и чинил ему, Верещагину, остановку в сыске противников?

– Подьячих и приставов по письмам Верещагина из города выпускал и остановку в сыске не чинил… А не выпускал из городу других по указу из Тобольска…

– Хотел ли в церкви заколоть Верещагина шпагой?

– В церкви Верещагину говорил освободить рекрута, которого взял он в свою канцелярию, а шпагу на него не вынимал. А при том обзывал он меня вором при свидетелях – голове Сумине и ларешном Серюкове.

– Научал ли подьячего Сабурова писать доношение задним числом, пошто хотел уехать от розыску?

– Подьячего Сабурова доношения никакого на Верещагина писать не научал и от розыску уехать не хотел… Да и верить тому Верещагину не надлежит! – побагровев, взволнованно воскликнул Батасов. – Понеже он, Верещагин пытан на Тюмени и прежде писался Семенов и то звание переменил неведомо для чего…

– Доподлинно ли тебе о том ведомо и от кого?

– Солдат Микулин видал его там и опознал.

Князь Ромодановский приказал увести Батасова и вернуть Верещагина. Когда Батасова увели, лысый подьячий, записывавший расспросные речи, вдруг встал и, поклонившись, сказал Ромодановскому:

– Ваше сиятельство, помнится мне, при вашем батюшке проходил в Преображенском приказе некий Семенов по убийству…

– Ладно, сейчас расспросим, – сказал князь.

Едва Верещагин переступил порог, он заорал на него:

– Для чего сменил ты свое звание в Сибири и за что пытан на Тюмени? Отвечай!

У Верещагина похолодело внутри, и он глухо проговорил:

– На Тюмени я не пытан, а пытан в Нарыме, как был там надзирателем, по доношению нарымских жителей в убивстве нарымского жителя Федора Павлова, которого я в драке, обороняя себя, заколол посохом до смерти… И о том следовало у майора Лихарева. А прозвание мое Семенов, а Верещагиным написал меня в наказе, когда посылали из Тобольска, ларешный бывшего губернатора Гагарина по брату моему двоюродному – Матвею Верещагину.

– За что в прежние годы держался в Преображенском приказе?

Верещагин побледнел и, опустив голову, проговорил:

– Содержался за убивство солдата Ершова по челобитной жены его. Оного Ершова убил в драке палкой, а не умыслом… А за то учинено мне наказание… Бит кнутом и освобожден… У какого подьячего дело было, не упомню…

– С двумя убивствами как ты судьей стал? – вскинул брови князь Ромодановский.

– Людей не было, князь Гагарин и поставил меня…

– Взятки ему давал?

– Давал, через ларешного его…

– Гагарин свое получил, чаю, и ты, вор, свое ныне получишь…

Глава 51

В неделю князь Ромодановский расспросил всех колодников, и ему стало ясно, что за полковником Батасовым и за другими арестантами вины никакой нет. И князь, взяв с них расписки о невыезде из Москвы до окончания следствия под страхом смертной казни, отпустил всех на волю. Под следствием же остался один Ларион Верещагин. Допрашивая Данилу Львова, Ромодановский узнал о выброшенных Верещагиным в отхожее место бумагах важных, до государя касательных, и велел пытать бывшего судью на виске и трижды жечь каленым железом. Кроме того, Ромодановский распорядился проверить все отхожие места на пути от Москвы до Тобольска.

Под кнутом Верещагин зло досадовал, что не вышло по его задумке. Насчет бумаг стоял на своем, твердя, что говорил про них шутя, и никаких бумаг у него не было. На первой виске ему дали двадцать пять ударов, а через неделю на второй виске он потерял память после двадцати восьми ударов, да оба раза к брюху его прикладывали раскаленные щипцы.

Верещагин понял, что третьей виски ему не вынести. Пролежав пластом три дня, он тихим голосом сказал караульному, что умирает, и попросил попа для исповеди.

По приказу Ромодановского колодника исповедывал поп церкви Обновления Преображенского дворца.

Выйдя от Верещагина, он сказал, что арестант плох и, по всему, скоро отойдет. Ромодановский еще надеялся узнать от него о царственных важных бумагах, и Верещагина перевели в дом солдатки Аксиньи, приставив караул.

Верещагин лежал в закуте у печи на широкой лавке. После второго допроса он, и правда, был плох. Но через сутки почувствовал, что силы возвращаются, и понял, что отлежится скоро, несмотря на боль в плечах. Решение притвориться умирающим пришло, когда он понял, что в этот раз ему не выкрутиться.

Главное, было добиться послабления. И он добился его.

И хотя рядом стоял неотлучно солдат, он был уже не в холодном срубе тюрьмы, но в жилом доме.

Целыми днями он непрерывно стонал и прерывисто дышал, чтобы не вызвать подозрения.

К ночи зажгли свечу. Караульный солдат Артемонов, краснощекий малый с глуповатыми на выкате глазами, поставил ее в деревянный подсвечник на стул ближе к арестанту, чтобы лучше его видеть.

Сменщик его, солдат Елистратов, ушел в чистую половину избы спать.

– Солдат… – позвал Верещагин, приподнявшись на локте.

– Ну, че те, – не сразу отозвался караульный.

– Ты откуль будешь?

– Те не все одно, откуль я, издохнешь через день-другой…

– На то божья воля, – прохрипел Верещагин.

– А семья-то у тебя есть?

– Холостой я… Семью-то содержать надобно!.. На жалованье много не разбежишься…

– У меня же и семья… И денег вдоволь, а я тут лежу…

– Не надобно было супротив государя идти, воровством заниматься! – назидательно проговорил Артемонов.

– Да я государю наивернейший человек! Воровством и оговором изменников истинных страдаю!..

– Князь Иван Федорович разберет… – сказал солдат и замолчал.

Полежав немного с закрытыми глазами, Верещагин опять заговорил:

– Слышь, солдат, бросил бы ты свою службу да шел к нам в Сибирь, дак и разбогател бы… Веришь, в лесах наших соболя видимо-невидимо… А повдоль речек самородки золотые лежат…

– Э-э, – протянул Артемонов озадаченно, – за бегство по головке не погладят… А че, верно ли ты баешь про золото?.. – придвинул он стул ближе к Верещагину.

– Истинный Христос… У меня дома два самородка схоронены по кулаку, о них даже баба моя не знает…

– По кулаку! А коли поискать, то и больше найти можно, есть такие места…

– Разе такие места один сыщешь!

– А ты меня возьми… Я те покажу… – прошептал Верещагин.

– Ишь ты, куда привел! – изумился Артемонов. – Из-за тебя на виску идти?..

– Коли с умом, так никто на тебя и не подумает. Слушай, солдат, верно говорю! Все золото тебе отдам, век за тебя молиться буду, коли поможешь… Я в Сибири не прост человек был… Всякого добра полна сума! Слушай, напарник твой вчера заснул, чаю, и ныне спать будет… Ты бы мне железа помог скинуть, схоронил где ни то, а после сам-друг в Сибирь-матушку двинули б… Сибирь велика, кто тебя там найдет… Заведешь торговое дело на золото-то, к нам на Тару и киргизы, и бухаретины, и китайцы наезжают… Товар – какой хошь!.. Богатеем станешь!

Артемонов закряхтел, в глазах появился лихорадочный блеск.

– Думай, солдат, думай! Ежели меня опять на дыбу вздернут, конец мне, и золото пропадет…

– Не обманешь?

– Христом богом клянусь! Решайся… Мне бы только с недельку переждать, поправиться, и айда-пошли…

Артемонов, опершись на эфес палаша обеими руками, задумался. Потом встал и заходил взад-вперед по избе.

– Ладно! Сведу тебя к двоюродному братану покуда, он тут недалече живет… Но гляди, как обманешь, душу выну!..

Артемонов принес из сеней колун и, с полчаса повозившись, снял с ног Верещагина цепи.

– Пусть лежат покуда в ногах, пойду Елистратова будить, гляди в оба…

Глава 52

В Иностранной коллегии государь Петр Великий слушал дело старца Сергия.

– Гаврила Иваныч, вице-губернатор с отчетом когда будет, по делам Тарского бунта?

– Из Тобольска писали, до распутицы прибудет, Петр Алексеевич, – ответил Петру граф Головкин. – Что с книгами теми делать, кои вицегубернатор Петрово-Соловово у Сергия в пустыне забрал?

– Много ли тех книг?

– Тридцать пять старой печати Киевской да Могилевской, да около восьми десятков рукописных, толкования всякие, к примеру, об антихристе, и превращении веры при Никоне, о последнем времени и антихристе на четырех столбцах и подобное тому.

– Одну-две отправь в Синод для хранения и для знания, или, наипаче, когда случится быть с такими противниками в разговорах, дабы обличить их безумные богохуления. Остальные все сжечь! Сжечь! – рубанул Петр рукой.

– Старца Сергия из Преображенского приказа Ромодановский прислал ли? – спросил он кабинет-секретаря Макарова.

– Прислал…

– Распорядись, Алексей Васильич, пусть приведет сюда…

Книги жгли во дворе перед зданием Иностранной коллегии. Даже из окна было видно, как пучилась, обугливаясь, кожа на печатных книгах, корчились листы рукописных книг, крошась на черные раздуваемые ветерком лоскутья. Поручик, командовавший сожжением, ворошил концом шпаги полусгоревшие книги, чтобы горели лучше.

Отойдя от окна, Петр сел в кресло и положил ногу на ногу. Он успел выкурить трубку, когда ввели Сергия. Они долго с любопытством рассматривали друг друга, Отец Отечества и отец Сергий. Наконец, Петр, отложив трубку, спросил:

– Почто ты, вор, людишек сибирских супротив моего указа быть научал?

– Оттого, что антихрист ты и антихристу безымянному власть передать хочешь, – спокойно, почти смиренным голосом ответил отец Сергий.

Петр вскочил, свирепея, но взял себя в руки.

– Не тебе, псу, учить меня! Я для пользы отечества радею, твои же богохульные помыслы ветер развеял, – кивнул Петр на окно.

– Божественные мысли не сгорят, они на веки вечные в душах людских! – сказал отец Сергий и вдруг вскинул скованные руки перед собой, яростно воскликнул:

– Душа-а в крови! В крови! Утонешь в крови русской, собака!

Петр побагровел, ощерился, черная ость усиков вздыбилась над дрожащей губой.

– Выведу вас всех, воров, под корень! Монголов захотели! – не заговорил – зашипел Петр, подойдя к Сергию. – Не для того я шведа воевал, чтобы вы опять все разорили! Долю Цареграда забыли? Под турка захотели!

– Ты страшнее турка, ты Россию надвое колешь, токмо не зришь за суетою своею! – возразил отец Сергий.

Петр неожиданно расхохотался.

– Я в суете пребываю? Ты, старик, из ума выжил! Сдохнешь, и никто тебя не вспомянет! А мои дела вечно помнить будут! У меня правда!

Петр нетерпеливо махнул рукой, повелевая увести колодника. Дойдя до двери, отец Сергий обернулся и, усмехнувшись, сказал:

– Не у тебя, ты не Бог…

Вскоре отца Сергия четвертовали.

Глава 53

Караульный солдат Елистратов, разбуженный Артемоновым, позевывая, вошел в черную часть избы, глянул на Верещагина, послюнявил пальцы и, сняв нагар со свечи, сел на лавку. Шел четвертый час ночи. Было тихо, сонно. Только за окном свистел ветер. А в доме шуршали за печкой тараканы, да сопел спящий колодник. Опершись на палаш, Елистратов с час продремал, затем, не выдержав, лег на лавку и не заметил, как заснул.

Верещагин осторожно положил кандалы под топчан и на цыпочках вышел в сени. Там его ждал Артемонов.

– Надень зипун да катанки вот. Везучий ты, ишь, как закручивает… Все следы заметет… До Яузы доведу, а там сам дойдешь…

Около часа Артемонов вел Верещагина темными дворами. Затем вошли в лес, и он проговорил:

– За сей рощей Семеновский потешный двор, теперь недалече…

Пройдя еще немного, он остановился перед пологим спуском и сказал:

– Тут, внизу, река, пройдешь с версты две берегом, на другом берегу деревню гляди… В крайней избе братан мой двоюродный живет, он схоронит, после я приду… А сейчас обратно пойду, дабы не хватились…

Оставшись один, Верещагин скоро сбился с тропы и шел чутьем в полной тьме. Луна, час назад изредка выглядывавшая из облаков, скрылась за невидимыми тучами. Ветер загудел сильнее, раскачивал вершины елей, с которых падали комья лежалого снега. Он старался представить, прошел ли он рощу потешного полка, в котором когда-то служил, пытался вспомнить место, но не смог ничего разглядеть.

Стараясь брать левее, ближе к берегу, он шел по глубокому снегу, проваливаясь порой по пояс.

Голенища катанок плотно обтягивали его ноги выше колен, и снег не попадал внутрь. Неожиданно он покатился вниз. Выбравшись из сугроба, понял, что вышел к реке. Пряча лицо от пронизывающего ветра, он побрел к противоположному невидимому берегу. Колючий снег забивал глаза, бился сыпуче и хлестко о заснеженный лед и, взвихрившись, окутывал Верещагина. Он вдруг почувствовал страшную слабость во всем истерзанном теле и пожалел, что отпустил Артемонова. Он шел, стараясь подставлять ветру бок и спину и невольно уходил в сторону от того места, где была деревня, и скоро прошел ее, не заметив. Добравшись до берега, он пошел от дерева к дереву, всматриваясь в темень, стараясь разглядеть дома.

Хотя в лесу было тише и теплее, он почувствовал, что начинает мерзнуть, а идти быстрее не было сил.

Он напрягал слух, стараясь услышать лай собак или, быть может, петушиные голоса, но, кроме воя метели, ничего не было слышно. Скоро обессилев, он присел под раскинувшей шатром ветви елью, чтобы остаться под ней навсегда.

Вернувшись в дом, Артемонов осторожно лег, но уснуть не мог. Скоро к нему подошла вдова Аксинья и стала будить.

– Где у вас колодник-от? Караульный спит, а колодника нет… За ведрами вошла, гляжу, а постель пуста…

– Правда ли?.. – вскочил Артемонов. Выскочил в сени, куда вышел испуганный и заспанный Елистратов.

– Беда, ушел ведь колодник;…

– Доложи сержанту, я побегу его искать! – крикнул Артемонов и выбежал на улицу. Метель стихала. На востоке чуть светлело. Добравшись до брата, он зло выругался: – Неужели обманул, падла!..

Прождав до обеда, он вернулся обратно. А на Преображенском подворье стояла суматоха.

Караульный сержант Иван Ловчиков, получив доклад от Елистратова, взял его под арест и доложил о происшествии капитану Малкову который оповестил князя Ромодановского, что колодник бежал неизвестно куда и что второго солдата на месте тоже нет.

Князь велел послать промеморию в полицмейстерскую контору с описанием примет бежавшего колодника и привести на допрос караульного солдата Елистратова. На допросе Елистратов признал, что, когда Артемонов отстоял свои часы, то разбудил его в четвертом часу и пошел спать. Он же, Елистратов, постоял с час и уснул. Каким случаем тот колодник с себя кандалы скинул и бежал, того он не ведает, потому что в то время спал, а поноровки его по утечке того колодника ни для чего не было.

К концу допроса Ромодановскому доложили, что вернулся другой солдат, что бегал искать колодника. Обоих солдат взяли за караул. Машина Преображенского приказа закрутилась. Через день был опубликован указ о поимке беглого колодника Лариона Верещагина и сообщалось, что оной колодник ростом высок, волос сед, бороду бреет, лицом одутловат, глаза серые, подслеп, телом толст…

Имущество Верещагина было продано с торгов, деньги отправлены в Преображенский приказ. Жена и дети его взяты под арест и были под ним пять лет.

Солдата же Петра Елистратова по указу Ромодановского подвергли особому розыску. В подозрении сговора с колодником трижды был он пытан огнем и бит нещадно кнутом на виске. Через пять месяцев подьячий бесстрастно отметил в деле, что «колодник Петр Елистратов умре» и «тело сдано жене его для погребения».

Полковник Батасов вернулся в Тобольск, но к важным делам допущен не был. Полк его по указу Военной коллегии с 27 сентября 1723 года был принят полковником Збруевым.

Глава 54

Большие декабрьские снега легли на урман, и опустились под их тяжестью лапы елей и пихт. Их островерхье упиралось прямо в близкую яркую синь, и снизу было видно, как там, наверху среди вершин, куда вольнее и просторнее, чем тут, на земле, где дугой гнутся березки, ложась одна на другую, а покрывший их снег сотворил почти юрту, будто бухаретин тут, в глуши, заселился. Непролазный летом бурелом, сейчас полузасыпанный, пугал в полутьме диковинными снежными фигурами. А сунься вглубь через него, и ухнет куда-то в пустоту нога, и хрустнет лыжа. А без лыж далеко по такому снегу не уйдешь.

Скит старца Софония был рядом, и Федька Немчинов не опасался надвигающихся сумерек. Глубокие снега скрали лесные тропы и дорожки к тайным лесным убежищам, и пустынники вздохнули спокойней. Рыскавший по урману отряд вице-губернатора Петрово-Соловово будто утихомирился, и, казалось, можно спокойно жить до весны. Но перед Рождеством прибежал в Софониеву пустынь слобожанин и сказал, что в Абацкую слободу пришел отряд под командой майора Альбера и что хочет тот майор взять всех пустынников под арест. И вот-вот могут быть в обители.

Узнав новость, старец Софоний велел караульным стоять у ворот все время, а в часовню натаскать бересты, смолья и сена, дабы не дать слугам антихристовым завладеть собой и быть уведенными, как отец Сергий.

Люди готовили смертные рубахи и почти не выходили из часовни, молились. Старец Софоний призвал к себе Федьку Немчинова, который с Михаилом Енбаковым жил тут уже второй месяц, и сказал, что надобно предупредить о майоре Альбере старца Филиппа, что лучше никто того не сделает, как он.

Ходу до пустыни старца Филиппа было день.

Отряд подкрался под самую рождественскую ночь, когда старец Софоний заканчивал праздничную вечерню перед всей братией и пустынниками. У ворот стоял на карауле Михаило Енбаков и поглядывал на светящуюся в темноте прорубь окна часовни в виде креста. Внезапно кто-то навалился на него сзади и зажал рот. Михаил, резко присев, освободился, и его страшный вопль пронзил ночную тишину. Но тут же пресекся: сразу три тела навалились на него, и он только успел выхватить нож из-за голенища и, падая под тяжестью чужих тел, направить его себе в живот.

В часовне услышали крик и успели запереться. Солдаты отбросили от стен часовни сено. Майор Альбер, стоя у окна спиной к стене, прокричал:

– Отворите! Вины ваши прощены будут!..

– Лучше закона и веры истинной убиенным быти, нежели еретиком в посмехе и ругани под началом антихристовым! – прокричал старец. Из окна раздались два выстрела, и майор схватился за плечо. Он приказал ломать двери.

Внутри люди тесно сгрудились, колыхнулись к амвону. Раздался плач сына Падуши, но тут же осекся в кофте матери.

– Сердцеведче господи, – возгласил старец Софоний, – виждь злобу кровопийцев безбожных, яко сноповом равне связня братию нашу, затязаша и обитель огнем пожгоша отца Сергия великомученика, и до нас приидоша, такожде сотворити имут. Но, о судие праведный, приими духи наша, яко же и всех, иже тебе ради от нападания и страха мучителей сами себе различным смертем предавше. И вмени нам в закон истинного страдания, поистинне, яко тебе ради умервщляемся и яко же овцы от волков на смерть предаемся…

Раздался стук в двери, солдаты били в нее бревном. Старец поднес свечу к сену со словами: «Помоги, Христос!» Пустынники последовали его примеру.

– Нет, нет! Дитя безгрешно, безгрешно! – с криком рванулась к двери жена Падуши с сыном на руках. Но пустынники, глядя мимо нее, сомкнулись перед ней непреодолимой стеной…

Из-за деревьев с пригорка перед пустынею Федька Немчинов видел все, как на ладони. Слышал, как офицер пытался уговорить раскольников, видел, как солдаты начали ломать дверь и как почти сразу из окон часовни повалил дым и затем вырвались красные языки пламени, оттесняя темноту. Из часовни донеслось пение, которое скоро сошло на нет, и уже только треск и удение огня, да крики бегающих вокруг часовни солдат заполнили елань. Прикрываясь рукавами от жары, солдаты пятились все дальше от сруба и молча замерли поодаль, глядя, как клубы черного дыма взвивались к звездному небу. И вот уже столб всепоглощающего огня вознесся, следом вспыхнул крест над башенкой и исчез в огненном смерче, который все набирал силу и слепил глаза.

Когда рухнула крыша, россыпь огненных хлопьев и искр мотнулась ввысь. Искры гасли высоко-высоко, казалось, почти у звезд.

На плечо Федьке опустился теплый клок сажи. Он смахнул его, всхлипнул и ткнулся лбом в шершавый ствол ели. По шапке забарабанили крупные капли. Оттаявшие деревья будто оплакивали сорок людских душ, очистившихся в огне и вознесшихся для обретения вечного блаженства.