Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 43 страниц)

Глава 15

Сын боярский Кузьма Черницын две седмицы перед Масленицей провел с восемнадцатилетним сыном Фролкой в урмане, соболя промышлял. Оно конечно, соболя лучше промышлять в ноябре-декабре по малому снегу с собаками. Но в то время поясница отнялась. Пока отлеживался, январь к концу подошел. А соболя после середины января лучше не брать, линять начинает. Однако повезло: стояли такие морозы, что соболь и не думал линять. Как узнал об этом Кузьма от заезжих остяков, так в урман и собрался, благо что и поясница отпустила. Думал к Масленице обернуться, тем паче что за седмицу десяток соболей взяли, однако завернула метель-крутиха, и пришлось Масленицу пережидать у остяков князца Мурзы. В избе-полуземлянке было тепло от очага-костерка в центре жилища. Все бы ничего, да вонь стояла такая, что казалось, до костей ею пропитался. Еды тоже хватало: круп из дома брали, хлеб, рыбу вяленую… Рыбы и у остяков было навалом всякой, хошь уху вари, хошь жарь на рыбьем жире. Остяки и мясо вяленое не жалели. Однако с февраля 7-го дня начался Великий пост. От безделья, метель пережидаючи, хозяин Кучегей стали искаться с женой своей. Найдут вошь – и на зуб ее. В такие минуты Кузьма, чтоб не вывернуло, вместе с сыном, несмотря на метель, выскакивали на двор и отгребали снег: один освобождал вход в полуземлянку, другой сгребал снег с льдины, закрывавшей дыру в плоской крыше, чтобы светлее было, и чтоб можно было убрать ее, когда в землянке надо будет костерок под котелком развести.

Когда непогодь миновала, стали проверять кулемники да капканы. Еще пяток зверьков взяли. Поставили по свежим следам капканы, приманку освежили. Через три дня еще пять соболей – добрая удача. За субботу решил до дому добраться. Кучегей легко за одного соболя да четверть пуда обещанной муки согласился отвезти их на оленях до Томского города.

Втроем на нартах едва поместились. Хотя грузу почти никакого: две пары лыж, обитые снизу оленьим камусом, сума со шкурками соболя, два топора да пищаль… Кучегей впряг веером четверку оленей, и нарты легко полетели по свежему снегу. Ехать было верст пятьдесят, и засветло бы добрались до города, да вышла заминка. Еще едва с час проехали по едва приметному даже для Кучегея пути с высокими сугробами-переметами, двигались по редколесью вдоль замерзшего болота, как из урмана выскочили, на оставленный нартами и оленями след, пять волков и ринулись за ними. Кучегей гикнул, заработал по спинам оленей хореем, и те понеслись, запрокидывая головы. Погонять их уже и не надо было. Кузьма схватил заряженную пищаль и крикнул сыну: «Держи!» Сын встал на колени, взял пищаль за цевье и положил ствол на плечо. Кузьма насыпал из берендейки пороху на полку пищали, прицелился и спустил жагру. Пуля угодила в волка, который бежал вторым. Он перекинулся в прыжке и остался лежать на снегу. «Хорошо, хоть пищаль голландская, кремневая, – мелькнула мысль. – С фитилем бы на ходу не выстрелить…» А вожак был уже шагах в двадцати. Кучегей сунул хорей Фролке, скинул рукавицы, оставшиеся висеть на рукавах малицы, сдернул из-за спины лук, выхватил из колчана стрелу и, почти не целясь, пустил в волка. Стрела угодила прямо в грудь зверя, и он закрутился волчком. Кучегей выпустил еще одну стрелу, но не попал. Однако волки остановились и окружили раненого вожака. Неуправляемые олени неслись, не разбирая пути, выскочили на марь. Вдруг нарты ударились боком о высокий пень, Кузьма с сыном вылетели в сугроб, Кучегей сумел удержаться, остолом затормозил нарты и остановил оленей. Вскочив на ноги, Кузьма выхватил саблю, приготовившись к нападению волков. Но звери отстали.

Разожгли костер и стали чинить нарты, распавшиеся с одной стороны. Починились за полдень. Надо бы торопиться, дабы успеть засветло добраться. Но в пути приходилось то и дело останавливаться и подтягивать ремни, которыми стянули нарты.

Едва солнце свалилась за зубчатую стену леса, как сразу стемнело и стало ясно, что до города сегодня не поспеть. Свернули на Верхнюю слободу и скоро были перед острожными воротами. Черницын застучал в них прикладом пищали.

– Кто? – раздался голос караульного из надвратной башни.

– Кузьма Черницын с Томского городу…

Караульный спустился вниз, глянул в воротную щель и отворил ворота.

– У кого на ночь стать можно?

– У Гришки Подреза можно. Токмо у него мужики с полудня обедают…

Кучегей остался с оленями у ворот Подрезова двора, а Кузьма пошел по широкой очищенной дорожке к дому и застучал в двери сеней. Двери открыл незнакомый мужик из тягловых.

– Хозяин дома?

– Дома. Заходи!

Перешагнув через высокий порог, Черницын снял лохматую лисью шапку, положил два пальца, ища глазами в углу икону Не увидев, осенил себя крестом, поздоровался и смахнул с усов ледяные бусинки.

За столом, уставленным кружками с пивом и разной снедью, сидели человек десять.

– Григорий, можно у тя до утра постоять, мы с урмана припозднилась?

– Ночуй, жалко, что ли! Мы вот обедаем, воскресный день ведь… Скидывай доху да садись к нам, и парень тоже.

– Там оленей во двор надо… Остяк, что меня привез.

– Пусть заводит…

Когда Кузьма с Кучегеем вошли в дом, мужики подвинулись, давая им место на лавке. Иные так будто и не заметили гостей, громко продолжали разговор. Кузьма с Фролкой сняли дохи и полушубки под ними, сняли бокари. Кучегей стянул через голову малицу и остался в рубахе из рыбьей кожи. Им подали овсяной каши, капусты квашеной с клюквой, пододвинули блюдо с ломтями пирога с грибами.

Черницын, приглядевшись, стал многих узнавать. Напротив него сидел Федор Вязьмитин, рядом с ним Семка Генин, Никишка Черевов, рядом с Григорием Максим Зоркальцев, который уже не говорил, а кричал изрядно захмелевшим мужикам:

– Статное ли дело творит Оська? Почти все мы на правеже столб обнимали, батогов отведали! А за что? Где нам сии деньги на постройку нового города взять?.. Говорю, давай отработаю, чем хуже других мы в плотницком деле… Он же: нет, деньги давай:!

– Верно, Максим, сами бы отработали! Ради взятков своих воевода давит! – поддержал его Вязьмитин.

– Государится Оська не по чину! – стукнул кулаком по своему колену Генин. – Я в Сибирь бежал, думал тут воля, а тут такая же крепость, как и в Руси!

– До Бога высоко, до царя далеко, а воевода тут и бог и царь! – грустно подперев голову, пробормотал Черевов.

– От Оськинова ига можно просто избавиться, – попыхивая трубкой, сказал Григорий.

– Как то сделать? Куда от него денешься? – спросил Вязьмитин, и все мужики повернулись в сторону хозяина дома.

– От Оськи уйти можно! На Оби Дон завести! Вот вам и воля! Сесть на плоты, аль дощаники и по Томи уйти на Обь!..

– И то верно! – встрепенулся Максим Зоркальцев. – Мне бы до Нарыму добраться, а далее до Сургута я весь остяцкий язык знаю. А оттуда уедем к Солнцевой матери!..

– А где та Солнцева мать? Я слыхал, что есть где-то на Оби у остяков Золотая баба… – спросил Генин.

– Сия Золотая баба и есть Солнцева мать! Кто к ней прикоснется, тот обязательно богатым станет, во всех делах тому удача, так остяки говорят…

– А где та баба стоит, ведомо ли?

– Остяки ведают… А вот давайте гостя нашего спросим, – кивнул на Кучегея Подрез.

Зоркальцев по-остяцки спросил Кучегея, знает ли он, где стоит Золотая баба.

Тот, подумав, ответил:

– Дед мой знал, я не знаю… Шаманы знают, рассказывают, что у ног ее панцирь лежит первого русского атамана…

– Ермака то панцирь! – воскликнул Зоркальцев. – Уйдем на Обь, сыщем бабу!..

– Мужики, – подал голос Черницын, – коли уйдете без указу, то за измену почтено будет государю, крест ведь ему целовали!

– Оська тоже крест целовал, а все против государева указа творит, сие хуже измены! – вскричал Зоркальцев. Мужики согласно загудели. Кузьма, не желая озлоблять их, приумолк.

Глава 16

– Стало быть, говоришь, мужики измену замышляют? – спросил Щербатый прибежавшего к нему в съезжую Кузьму Черницына. Тот, едва привез его Кучегей в город, сразу кинулся в съезжую избу.

– Доподлинно так своими ушами слышал… Гришка грит, надобно Дон на Оби завести… Мужики и собрались на плотах бежать к Сонцевой матери….

– Кто из мужиков на обеде был? Кто боле других глотку драл?

– Максимка Зоркальцев, Федька Вязьмитин, Семка Генин да Олтушка Евдокимов… Они главные заводчики!

– Ладно, разберем!

Выйдя к подьячим, он увидел сидевшего у входа пятидесятника конных казаков Филона Климентьева и велел:

– Зайди ко мне!

Когда Филон вошел в его кабинет, приказал:

– Возьми десяток верховых казаков и одни сани, езжай в Верхнюю слободу да привези мужиков: Максимку Зоркальцева. Федьку Вязьмитина, Евдокимова Олтушку и… Кто там еще? – обратился он к Черницыну.

– Семка Генин.

– Вот и его! Вези всех сюда, к вечеру чтоб были тут! Измену замышляют…

– Исполню немедля! – Придерживая саблю, Климентьев выбежал на улицу.

Еще до сумерек мужики предстали перед грозным воеводой.

– Значит, Дон завести захотели? От государя бежать?..

– Да и не мнилось такого… – начал было Зоркальцев, но Щербатый перебил его:

– Закрой пасть! Кузьма Черницын сказывал, как ты громче всех базлал!..

Он подскочил к Зоркальцеву и сбил его ударом в бороду на пол.

– Я вам покажу, как государю изменять!

– Иосип Иванович! Сам посуди, куда нам бежать? У кажного дети… Здесь хоть пашня есть, а в урмане разе проживешь!.. – принялся убеждать Семка Генин. – Пьяным обычаем то болтали, винимся пред тобою….

– Вы не предо мною, перед государем виноваты!..

– Не было с нашей стороны злого умысла, – поддержал Генина Вязьмитин.

– А с чьей был? Кто первый сказал, чтоб Дон на Оби завести?

Мужики, потупившись, молчали.

– Че молчите? На виске встряхнуть?..

Мужики переглянулись. Вязьмитин проговорил:

– Гришка Подрез говорил, что можно бы по Оби вольные земли сыскать…. Так мы согласились, что земель таких там сыскать можно, а чтоб бежать – такого уговору не было…

– Стало быть, Гришка главный заводчик!.. А вы, тьма египетская, уши развесили! Ладно, на первый раз прощаю, отдаю на поруки прикащику вашему. А впредь, коли такие речи слушать будете, кнута отведаете! Пошли вон!

Не первый извет о подобных разговорах получал Щербатый. Не придал бы особого внимания и этому: мужик есть мужик, всегда помышляет о вольных землях, хотя сыскать да обустроиться на таких землях даже в Сибири непросто. Однако то, что заводчиком был Подрез, его даже обрадовало. Кажется, попадется сей раз на крючок: измена – дело нешуточное!

Щербатый вызвал к себе Петра Сабанского и Ваську Былина.

– Составьте вместе с Чебучаковым челобитную на Гришку Подреза. Подбивает мужиков на измену! Надобно предупредить сей заговор, дабы не стал он подобно заговору Белиловца, и городу утраты чтоб не было.

Он поведал о том, что рассказал Черницын.

– Сделаем! Так, что и дядя его Левонтий не поможет на сей раз! – обрадованно воскликнул Былин. – Все мы подпишем!

Щербатый поморщился:

– По уму сделать надобно: не одни чтоб дети боярские да лучшие служивые подписали челобитную, а чтоб была челобитная на Подреза о воровстве его ото всего города! От него многим были обиды, всех соберите, и посадские чтоб подписали и жилецкие… И про винокурню напишите и холопление. Уберем его, и нам больше будет прибытка…

– Составим, не отвертится! – сказал Сабанский.

– Прежде чем станете подписывать, мне покажите!

Через день Васька Былин читал у Щербатого черновик челобитной на Подреза: – «…Да он же, Григорий, завел у себя пиво и бpaгy и колмацкой шар, именуется табак, и продавал, и держал у себя блудных воровских женок, да и со стороны к нему многие воровские женки прибегали, и зернь беспрестанную держал. И у того своево воровства и у зерни многих твоих государевых гулящих людей и ссыльных мошенников, а иных, которыя по твоему государеву указу и в пашню сосланы, во двор заигрывал. И к нему было, Григорью, многие ссыльные же мошенники и которыя томские твои уроженцы для воровских женок и блуда приставали. А нас, холопей твоих, как который будет у нево, Григорья… в приставех для дозору, к себе на двор не пускивал. И с теми своими заигранными дворовыми людьми по улицам на конех днем и ночью ездил и многих, братью, холопей твоих, бил плетьми и ослопьем и коньми таптывал и сабаками травливал и саблею рубал…»

Васька перевел дух, положил прочитанный лист на стол и сказал:

– Далее на одном листе список изувеченных Гришкой людей. Чаю, все они под сей челобитной с превеликой радостью подпишутся:… Уже руки приложили кроме нас с Петром дети боярские Кузьма Черницын, Родька Качалов, Лучка Тупальский, подьячий Васька Чебучаков, пятидесятники Салков и Клименьев, казаки Яшка Кусков да Васька Водопьян…

Щербатый жестом прервал его:

– Переписать надобно будет челобитную… Что писано, сгодится. Поначалу же опиши про воровство его еще при государе Михаиле Федоровиче, за что в Сибирь сослан… Что подбил жену Семку Тельнова отравить, вставь….

– Устька-то не показала на него… – сказал Сабанский.

– И без сказок ее понятно, что без Гришки не обошлось!..

– К тому ж, где писано, что Дон на Оби подбивает завести, прибавь: да заодно с ним в сем деле были сыны боярские Федор Пущин, Васька Ергольский да Михайло Ероцкий, да из казаков, кои супротив нас много вякают, Ивашку Володимерца, к примеру, Ваську и Данилку Мухосранов… Сошлют их на Лену, нам спокойнее и вольнее будет.

– Туда же Фильку Едловского вписать надо, Прошку Аргунова, Богдана Паламошного, Кузьму Чурилу… – подсказал Сабанский. – Громче всех орут супротив нас на кругах.

– Под Гришкино воровство люди легко подпишутся, а ежели против сих не захотят руки прикладвать, что делать? – спросил Былин.

– Тя че, учить надо? В морду – приложатся… А особых умников ко мне отправляй, у меня они быстро руки к сей челобитной приложат!

Глава 17

В 30-й день марта, в Страстной четверток, во двор к Григорию Подрезу, пришел подьячий Захар Давыдов, вызвал его из прокуренной комнаты на крыльцо и спросил:

– Ведаешь, что челобитье на тебя Щербатый составил, ныне подписи собирает?..

– Срать мне на его челобитье, дальше Лены не пошлют! – хмельной усмешкой осклабился Григорий.

– Не скажи! Можно и головы лишиться – измену великую шьет! Да в скопе с Федором Пущиным, братьями Мухосранами, Иваном Володимирцем и другими лучшими людьми…

– При чем тут Федька да Мухосраны, я с ними даже за одним столом не сиживал!

– Илья Микитич полагает, что Осип сразу двух зайцев решил убить: и тебя заарестовать и от неугодных избавиться… Один владычествовать хочет.

– Я ему заарестую, падле! Зарежу суку! – оскалился Григорий. – Зайди, выпьем…

– Нет-нет, Страстная ить, грех! Дождусь Пасхи! – испуганно замахал руками Давыдов.

– Да ладно, подьяческая душа на нитке висит, будто за тобой грехов нет!

– Не искушай, не буду пить! Илья Микитич с Пущиным просили, коли следствие по тебе начнется, показать, что воевода на лучших людей ложно доносит… На сем его прищучить можно и спровадить из Томска!

– А мне с того какая польза? – воскликнул Григорий и совсем трезвым голосом добавил: – Есть одна думка, как Оську скинуть… Но говорить буду токмо с Ильей Микитичем да с Федором!

– Им с тобой встречаться не след, скажут, что сговорились…

– Втай надобно встретиться!

– Ладно, поговорю с ними… Можно и у меня в доме встретиться мы ж с Ильей Микитичем кумовья… Дам знать тебе, жди!..

В Светлое Христово Воскресенье, апреля во 2-й день 7156 (1648) года, в доме подьячего Захара Давыдова после обедни в Троицком храме собрались за праздничным столом воевода Илья Бунаков, дьяк Патрикеев, Федор Пущин, Григорий Подрез, Иван Володимирец, Василий Ергольский и Михаил Яроцкий.

Кроме прочей снеди по обе стороны от наполненной вином ендовы в оловянных блюдах высились горки крашенных луковой шелухой яиц, притягивали взгляд аппетитные куличи…

Подрез, в нетерпении теребя кончик уса, воскликнул:

– Чего для собрались, всем, чаю, ведомо! Оська на меня завел воровскую челобитную помимо всего войска и хочет извести!..

– Погодь, Григорий, о делах ишо поговорим, а покуда давайте выпьем за Воскресение Бога нашего Исуса Христа. Христос воскресе!

– Воистину воскрес! – ответили разом.

Когда выпили, Федор Пущин обратился к хозяину:

– Захар, верно ли, что в сей челобитной и мое имя стоит?

– Подлинно то! Сам слышал, как воевода велел вписать твое имя, Ергольского да к ним еще десяток лучших войсковых людей:…

– От падла! Меня в измене государю винить! Сам в Сибири без году неделя! Оборотить бы сию измену на него самого!

– Илья Микитич, коли войско меня не оставит, могу послужить для пользы мира! – сказал Подрез, повернувшись к Бунакову.

– Как? – вяло спросил Бунаков.

– Коли кинет воевода меня в тюрьму, объявлю на него измену в великих царственных делах! А изменнику сидеть ли на воеводстве. По воле войска ты можешь стать первым воеводой!..

Бунаков оживился и, вскинув брови, воззрился на Пущина и Яроцкого:

– Федор, Михайло, поддержит войско?

– Ежели что, подымем казаков! Всем Осип крепко насолил, все радехоньки будут, коли государь его уберет.

– За тебя, Илья Микитич, заедино встанем! – поддержал Ерголький. – Загосударился Щербатый вконец!

– Ладно… Слышал, Григорий: войско тебя не оставит! – многозначительно глянул на Подреза Бунаков. – Подождем, может, одумается Осип Иванович, не даст ходу сей челобитной!

– Как же одумается он! – с сомнением покачал головой Иван Володимирец. – Всем миром заедино держаться надобно. А ты, Гришка, меньше дури, и войско тебя поддержит!

Молчавший до этого дьяк Патрикеев сердито сказал:

– Токмо о разговоре нашем никому ни слова! Оська змей изворотливый, прознает, пакость какую враз придумает против мира!

Глава 18

Апреля в 9-й день ко двору Григория Подреза прискакали холопы Щербатого: Вторушка Савельев, Федька Воронин и Савка Григорьев.

– Гришка, воевода тебя кличет в съезжую! – не слезая с коня, крикнул Воронин.

Григорий настороженным прищуром окинул гонцов:

– По какой надобности?

– Не ведаем!

– Ладно, приеду!

– Велено немедля с нами ехать! Воеводы и дьяк ждут!

Вторушка Савельев спрыгнул с коня, подошел к Григорию и громко сказал:

– Мы люди подневольные, нам велено без тебя не быть!

Подойдя вплотную, прошептал:

– Челобитная на тя пришла, на седмице уж вторая… За караул хотят взять, тюремного дворского к съезжей призвали…

Григорий скрипнул зубами и крикнул:

– Щас поедем!

Вбежал в дом, надел лазоревый кафтан, шапку с собольим исподом, сунул за опояску кинжал в ножнах, выбежал во двор, вскочил на неоседланного жеребца и галопом понесся по улице, беспрерывно подгоняя коня голенищами сафьяновых сапог. Гонцы едва поспевали следом.

В подъем на Воскресенскую гору взлетел, не убавляя ходу, проскакал через наполовину уже поднявшийся сруб новой башни проездных ворот, соединившей также наполовину поднятые тарасные стены городьбы и направил коня к съезжей избе, на крыльце которой стояли воеводы Щербатый и Бунаков с дьяком Патрикеевым. За спиной Щербатого дети боярские Васька Былин с Митькой Белкиным шептались…

Григорий резко осадил коня и прокричал, глядя на Щербатого:

– Чего звал?

– Тюрьма по тебе плачет! От всего города на твои воровские дела челобитье! Ступай на тюремный двор своими ногами, либо силком уведут!

– Ах ты, падла, воеводишко драный! По своей воровской челобитной меня в тюрьме сгноить хочешь! За все ответишь, тварь!

Подрез спрыгнул с коня, взбежал на крыльцо, выхватил из ножен кинжал и замахнулся на Щербатого. Тот побледнел и, защищаясь, выставил руки перед собой. В тот же миг справа из-под мышки, как черт из табакерки, выскочил Васька Былин и, будто клещами, перехватил руку с кинжалом, отвел в сторону и ловкой подножкой повалил Григория на крыльцо. Все растерянно взирали на происходящее. Лишь Митька Белкин кинулся на помощь Былину. Вдвоем они отобрали кинжал и завернули руки Григория за спиной.

– Как ты смел на государева воеводу руку поднимать?! – крикнул Былин и ткнул Григория кулаком под ребро. Кривясь от боли, Подрез прорычал:

– Это вор-р-р!

– В тюрьму его! – пришел в себя Щербатый. – Филон, помоги! – приказал он пятидесятнику Климентьеву.

Держа с двух сторон Григория под руки, Былин и Белкин повели его к тюрьме. За ними шли Климентьев и тюремный дворский Татаринов.

– Братцы! – кричал всем встречным на улице Григорий. – По воровской воеводской челобитной страдаю безвинно! Сей вор скоро и вас всех изведет!..

Перед тюремными воротами он неожиданно выдернул правую руку из рук Белкина, присел, выхватил из-за голенища нож с плоской костяной ручкой и ударил им Ваську Былина. Тот успел отпрянуть, но острие ножа цепануло плечо, рассекло камку кафтана и оставило на теле кровавую линию.

Григорий в полупоклоне подался вперед и закрутил перед собой ножом:

– Взяли, воеводские жополизы!

Но тут к нему, выхватив саблю из ножен, подскочил Климентьев и дико заорал:

– Брось нож! В куски изрублю!

Григорий выпрямился, посмотрел с ненавистью на Климентьева и швырнул нож на землю.

– Зря, Филон, не рубанул черта! – держась за плечо, сказал Васька. – Митька, обыщи-ка борзого!

Белкин ощупал кафтан, штаны Григория и нашел за голенищем левого сапога еще один нож.

– Воистину Подрез окаянный! – покачал головой Климентьев.