Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 43 страниц)

Глава 37

Секретарь губернатора Козьма Баженов в зеленом, потертом на локтях до блеска камзоле вошел в кабинет губернатора, где кроме стольника сидели еще вице-губернатор Петрово-Соловово, полковник Сухарев и председатель надворного суда князь Козловский, достал бумагу из пакета и стал читать по знаку Черкасского отписку для Сената:

– «Всепресветлейший державнейший император и самодержец Всероссийский Петр Великий, Отец Отечества, государь всемилостивейший.

В нынешнем 722 году марта 24-го дня по присланному вашего императорского величества указу велено, как духовного, так и военного и гражданского без изъятия всякого чина людей, кроме крестьянства, по объявленному вашего императорского величества о наследстве уставу, присягу чинить. По которому, ежели ваше величество по своей высокой воле и по воле правительствующего Государя Российского престола, кого похотят учинить наследником, то в их величества воле да будет, и потому вашего императорского величества указу и по присланным печатным уставам и присягам в Тобольску присягу учинили. А в города Сибирской губернии посланы обер и ундер офицеры, и с ними по печатному уставу и присяге для приводу по вышеписанному вашего императорского величества указу, в том числе на Тару ундер офицер Иван Островский. Июня 5-го дня сего 722 году писал с Тары судья Верещагин, что тарские грацкие жители к присяге не пошли, а возмутил-де ими Тарский полковник Иван Немчинов с товарыщи. Июня 6-го дня отправлено на Тару триста человек солдат да два капральства гренадеров с обер и ундер офицерами сухим путем и двести человек служилых татар водой. А за ними отправлен полковник от лейб-гвардии капитан Батасов. А что ему велено чинить, что пониже писанное число учинено, тому при сей отписке приложен экстракт, и впредь что будет чиница, о том писать будем. И в Москву в военную комиссию писано, и экстракт послан сего ж июля 11-го дня, и сию отписку ведено подать в кабинете вашего императорского величества.

Вашего императорского величества нижайшие рабы князь Алексей Черкасский, Александр Петрово-Соловово. Секретарь Козьма Баженов».

– Экстракт готов ли? – спросил князь Черкасский, когда Баженов кончил читать.

– Готов, ваше сиятельство, на десяти листах. Изволите слушать?

– Не нужно. Александр Кузьмич, посмотрите, и можно отправлять. Только доложите, с кем послано будет… Теперь подай-ка последнюю отписку полковника Батасова о зажеге Немчинова.

Баженов открыл папку, достал бумагу, подал губернатору.

– Жаль, жаль, верно, жаль, Александр Кузьмич, что ушел от нас главный бунтовщик!.. Теперь докладывать государю без опаски можно, что бунт нами усмирен!

– Ты, братец, – обратился Черкасский к Баженову, – заготовь два указа. Полковнику Батасову надобно отписать, что колодников Исецкого и Вихарева получили и чтоб засевшего Падушу взять непременно живым, ибо он по делу коменданта Глебовского среди главных свидетелей будет… Кормовые на пропитание Исецкого и Вихарева выделены ли?

– Выделено по четыре деньги, – ответил полковник Сухарев.

– Хорошо, хорошо, сих колодников беречь покуда надобно, – усмехнулся князь Черкасский.

– Называл ли государя на базаре антихристом? Толковал ли, что к присяге идти не надлежит? – допытывался уже в который раз вице-губернатор Петрово-Соловово у висящего на дыбе Дмитрия Вихарева.

– Непристойных слов против императорского величества не говаривал… И ни от кого не слыхивал… – упрямо шептал Дмитрий Вихарев разбитыми губами.

– Софрон Бурнашов показал на тебя судье Верещагину, что говорил ты, будто кто к присяге пойдет, того в посты мясо есть заставлять будут, так ли?.. И пошто сам у присяги не был?

– К присяге не пошел для того, что имя наследника не упомянуто, и советовали о том полковник Немчинов, Исецкий и Байгачев… Что мясо в посты едят в Санкт-Петербургском полку, слышал я от проезжих в Тобольск драгунов в прошлом годе в Великий пост…

Заплечных дел мастер Яковлев отмерил висевшему пять ударов, и вице-губернатор, схватив Вихарева за бороду, задрал ему голову вверх:

– Говори, ведал ли комендант Глебовский о противном письме до подачи? Ты то письмо подписывал ли?

– Отпорное письмо я не подписывал… грамоте не умею… И никому за себя руку прикладывать не веливал… А о противности ведал ли комендант до письма, ни от полковника Немчинова, ни от кого другого не слыхивал… Только слыхал, что давал комендант срок до воскресения и требовал сказать, пойдут они к присяге или нет…

– Пустынника Сергия видал ли на Таре?

– Не видал, и у кого он был, не ведаю…

– К присяге готов ли пойти?

– Пойду, ежели бороду у меня брить не станут…

По знаку Черкасского, наблюдавшего за расспросом сидя за столом, Дмитрия Вихарева увели. Его место на виске занял Василий Исецкий.

Второй месяц пошел, как не выходил он из тюрьмы. Щеки его ввалились, и только черные глаза смотрели по-прежнему ясно. Суставы в плечах, вывернутые на виске в Таре, еще не зажили, и когда Яковлев потянул стянутые в хомуте за спиной руки вверх, Исецкий потерял сознание. А затем будто на волнах закачало: память то покидала его, то возвращалась… Боль была такой, что он жалел, что не может убить себя так же, как полковник Немчинов. Пришли мысли: «Разве я им не все показал… Теперь уж все одно…» И он заговорил быстро, с хриплым придыханием, говорил, лишь бы скорей избавиться от этой боли, пронизывающей грудь. Да, видел Островского… напоил его у Лоскутова вином… сняли копию за двадцать алтын и за лисицу… старец Сергий в пустыне, а где, не ведает… Да, толковал у Немчинова книгу Кирилла Иерусалимского… говорил, что к присяге идти не надлежит… толковал, что последнее время пришло, за безымянного велят крест целовать… ныне-де не объявлено, а после явится антихрист… Отец духовный у него отец Сергий… Нет, про Сергия не надо… Где он, не ведает… Глебовский не знал… ничего не знал…

– Все, обеспамятел вовсе, бить нельзя, сдохнет, – сказал Яковлев.

– Ладно, оставим его недели на две, – сказал Черкасский,

Они направились из пытошной избы к Софийско-Успенскому собору. Люд, толпившийся у храма, с поклоном расступился перед губернатором и вицегубернатором. Они пошли по Софийскому двору к архиерейскому дому.

Митрополит Антоний готовился к службе, облачался в золоченую парчовую рясу.

Поздоровались с ним.

– Проходите в залу, дорогие гости, сейчас винца велю подать.

– Мы ненадолго, владыко… Пришли спросить, не знал ли ты некоего старца Сергия?

– Старца Сергия?.. Владыко Филофей знавал одного старца, токмо не ведаю, тот ли вам нужен… – сказал митрополит и грузно опустился в обшитое бархатом кресло.

Слуга на подносе принес хрустальный графин с вином.

– Так что за Сергия знавал владыко? – спросил губернатор.

– Жил в Аремзянской слободе года с три тому некий Сергий… Богослужебные книги знал добре… Да в толк впал: то ему икона не так писана, то вкруг купели не так водишь, словом, расколыциком оказался оной Сергий… Посадил владыко его в подвал для вразумления, да он бежал неведомо куда…

– Похоже, Александр Кузьмич, это тот самый Сергий и есть, – сказал князь Черкасский, отпив глоток вина. – Надо бы его изловить…

– Найдем, Алексей Михайлыч, найдем, никуда не денется.

Глава 38

Отслужив обедню, старец Сергий отдыхал на топчане в своей келье, сняв лишь полотняную ризу, и слушал «Историю об отцех и страдальцех соловецких», которую читал вслух, сидя у оконца, Петр Байгачев:

– «…Малым днем пришедшим, елма скорби царя зело участиша, паки посылает к патриарху, паки призвав молит и увещевает, еже простити Соловецкия отцы, еже оставити чюдотворцев небоязненно жити…»

Послышался стук в дверь, вошел келарь и доложил, что праздничные хлебы по случаю Ильина дня готовы.

Байгачев отложил рукописную тетрадь с историей о Соловецких страдальцах, помог Сергию надеть ризу, и они пошли в часовню. Там стояли два больших каравая на медных блюдах, испеченные келарем. Вокруг толпились келейники и прочие пустынножители. Отслужив часы под пенье собравшихся, старец Сергий освятил хлебы, взял одно блюдо с хлебом и понес в столовую. Байгачев взял второй хлеб, и уже за ним с пением тронулись собравшиеся. В столовой отец Сергий разрезал на мелкие куски хлеб, ударил в медную чашу. Пустынники расселись по скамьям вдоль длинных столов, и келарь стал раздавать всем по кусочку, приговаривая, чтоб ели, не уронив ни крошки, а ежели было у кого сонное какое искушение, чтоб тот хлеба не ел…

Трапеза была в самом разгаре, когда в столовую вошел старец Филипп, пришедший из соседней на Ишиме пустыни. Перекрестившись, он пожелал всем здравия и подошел к отцу Сергию.

– Беда, отец, в Таре приключилася, пришли солдаты, полковник Немчинов заперся и зажег учинил!..

– О сем я ведаю, после того немалое число людей с Тары в скит мой прибегло…

– Малец со мной, парень немчиновский…

– Где он? Как к тебе пристал?

– Тут, на порожке сидит. Уж с неделю в моем скиту живет, заплутался он, голодный на пустынников моих вышел, кои дрова рубили, все дни молчит, вроде как не в себе…

– Зови сюда…

Старец Филипп вышел и вернулся с Федькой.

– Христиане, отцы благочестивые и пустынножители! – подняв в руке благословенный крест, воскликнул отец Сергий. – Зрите сего отрока, зрито яко ангела, сына страдальца тарского Ивана Гаврилова, сына Немчинова, кой дом свой огнем пожег и смерть от огня приял. Со святыми упокой, Христе, душу раба своего иде же несть болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь вечная… О серцеведче господи! Виждь злобу кровопивцев безбожных, порази их стрела гнева твоя… Братья, зрите лик отрока, божьим промыслом в нашу обитель направленного! Зрите, христиане, да укрепятся души ваши в страданиях, да не сробеют сердца в гонениях… Воспоем и помолимся…

Отец Сергий положил руку Федьке на голову. Все поднялись и, крестясь, запели:

– Господь просве-ще-ение мое и спаситель мой ко-го-о убою-юся? Господь защититель живота моего, от кого устра-шу-уся? Внегда приближа-атися на мя зло-обующим, еже снести плоти моя, оскорбляющия мя, и врази мои, тии изнемогоша-а и падоша-а…

С каждым днем прибывало в пустыне Сергия число людей из Тары и уездных деревень. Приносили нерадостные вести. Не только келий, но и просто крыши над головой на всех уже не хватало. Люди строили землянки на склоне оврага, ставили балаганы, крытые лубом и берестой. Отец Сергий читал проповеди, толковал знамение о кончине мира, о пришествии антихриста, готовил обитель, на случай прихода солдат, к сожжению. В часовне, в столовой, в келейной – всюду было наготовлено сухого сена, смолья, бересты… Укреплялись ворота и тыновая ограда вокруг скита. Люди – а их было уже около двухсот человек – готовы были сгореть, но не даваться антихристовым слугам.

Старец Филипп поведал Сергию, что и в его обители люди страдать готовы, и у старца Софония на Иру тоже.

– Да, слышал я, – говорил перед отъездом он Сергию, – что прибудет к нему, Софонию, для проповеди известный древлецерковной веры учитель и рудознатец Иоан Семенов…

– Вот и ладно.

– Не ведаю токмо, что в скиту у Смирнова деется… Он хоть и новокрещен, а все ж старой веры держится…

– Смирнову я отпишу, он в страдании от нас не отколется, хошь и трудный человек, прости его господи…

Глава 39

Допросы… Допросы… Весь июль полковник Батасов вел их и с пристрастием в пытошной избе, где бывать не любил, и без виски в канцелярии. Перед отправкой в Тобольск арестантов всех надобно было допросить. А арестантов немалое число: к тремстам подбирается. Допрашивать надо было не только вышедших из дома Немчинова, не только подписавшихся под письмом отпорным, но и тех, кто под письмом не подписывался и у присяги не был. Последние отвечали обычно, что были в отлучке: кто за дровами, кто в Тобольск за хлебом, кто вверх по Иртышу за солью… Таких Батасов, коли противности не было, приводил к присяге и отпускал.

К середине июля было приведено к присяге более 1600 человек.

Из подписавших отпорное письмо разысканы были не все, арестованные же отвечали в большинстве, что подписались, глядя на начальных людей, и потому, что имя наследника но означено. Если к присяге идти они были согласны, таких полковник задерживал до указу из Тобольска и писал в отдельный список.

А вот из сидевших с полковником Немчиновым немногие повинились. Лишь пушкарь Иван Третьяков да знаменщик Алексей Усков сказали, что не пошли, глядя на начальных людей. То же сказал ямщик Сергей Лосев. С полковником-де сидел случайно, пришел к нему по плотницкую снасть и остался, а гореть не хотел. Остальные же стояли на своем: коли имя наследника помянуто не будет, к присяге не пойдут. Таких полковник Батасов держал под арестом, готовя к оправке в Тобольск. Но прежде хотелось изловить одного из главных возмутителей, Петра Байгачева. За Байгачевым он послал сержанта Данилу Львова и пятерых солдат на Карасук.

От жены Байгачева, Маремьяны, узнал в расспросе, что было от мужа ее два письма в начале июля с Иваном Кубышевым, а в последних числах пришел к ним в дом гулящий человек Ефрем и привез от мужа письмо в том, что живет-де он в пустыне и велел сына своего туда прислать.

Арестованный сын Матвей сказал, что отец будто живет в пустыне на Карасуке. Досадовал Батасов, что так и не узнал, известно ли было коменданту о противности до письма. Теперь же готовил его и арестованных подьячего Андреянова, Анику Переплетчикова, денщиков к отправке, тем паче, что из Тобольска пришел повторный указ доставить коменданта и людей, указанных в доносе Аники, в Тобольск.

С провиантом в городе становилось все хуже и хуже. Батасов распорядился выдавать вместо хлеба ячмень. Солдаты и особенно служилые татары требовали денежное жалованье. Кое-что им Батасов выплатил, продав с торгу, кто больше даст, имущество из запечатанных домов колодников. Домов таких набралось уже более двух десятков. Но те деньги помогли ненадолго.

Гора с плеч упала, когда 17 июля прибыл на дощаниках капитан Унковский. Он привез денежное жалованье и провиант на месяц. Задержавшись на неделю в Тобольске, Унковский получил нужные бумаги, по дела с лисицей решить не успел. Два раза пробовал встретиться с Замощиковым, но тот увильнул, и Унковскому пришлось обещать за лисицу из посольской казны. Постояв в Таре три дня, посольство отплыло далее.

Через четыре дня Батасов получил от Унковского отписку, что встретился ему казак Василий Савков, который ехал в Тару из Омской крепости и сказал ему, что у Железинки перевезлась через Иртыш казачья орда в пятьсот человек и пошла-де в Барабу, и ему-де, Унковскому, ехать стало небезопасно, поскольку конвой мал и «что учинитца над ним или над лошадьми, то-де его императорского величества интерес утратитца немало». Батасов срочно отправил нарочного в Омскую крепость с отпиской коменданту, дабы по возможности направить служилых людей на лошадях для оберегательства.

Наконец, решили отправлять первую партию арестантов в Тобольск. Проверяли еще раз кандалы, заковывали тех, кто еще не был закован. Караульные солдаты получали провиант на восемь дней, сколько занимает путь водой до Тобольска, писарь Паклин, подьячие Сабуров и Резанов просиживали допоздна, снимая копии расспросов.

К утру 27 июля все было готово, и арестантов в плотном окружении солдат повели к пристани на Иртыш, где стояли для них девять больших лодок. В колонне арестантов шли самые уважаемые в городе люди: дворяне Чередовы и Иван Бородихин, сотники Борис Седельников, Петр Шатов, Яков Петрашевский, пятидесятники Иван Белобородов, Иван Жаденов, Гаврила Быков, Василий Сборщиков, Никифор Перфильев, дети боярские, конные и пешие казаки, тут же с опущенной головой шел комендант Глебовский и жена полковника Немчинова, Катерина…

Весть о том, что уводят арестантов, мигом облетела Тару. Колонна еще не вышла за городские ворота, когда мальчишки забегали вдоль конвоя, высматривая родню в толпе арестантов.

– Тятя! – раздался пронзительный крик, и Федор Терехов, шагавший с краю, невольно подался было на голос сына. Но в грудь ему тут же уперся штык.

– Назад!

Терехов, опустив голову, зашагал дальше. А народ все прибывал. На пологом спуске бабы догоняли колонну, совали узелки с едой, утирая глаза концами платков, выли в голос по кормильцам, коих, будто татей, уводили неведомо куда, неведомо за какие вины… С любопытством поглядывали, выйдя из юрт, татары и бухарцы за посадом. Один бухаретин, показывая редкие желтые зубы, взирал с верблюда на процессию с недвижной полуулыбкой…

– К лодкам не подходить! Не подходить! – размахивая шпагой, кричал в толпу поручик Маремьянов. Солдаты, встав цепью, не пропускали людей к воде.

Арестантов рассаживали в лодки по восемь-девять человек, им же самим предстояло грести по три человека с каждого борта. Караульные солдаты числом, равным числу арестантов, устраивались на носу и корме лодки.

– Скорей, скорей, разбирай весла! – распоряжался прапорщик Григорий Калтузин, глава конвоя. Но арестанты не обращали на него внимания. Прежде чем войти на лодку, каждый из них, перекрестясь, кланялся народу. Только комендант сел в лодку, ни на кого не оглянувшись, и, устроившись у кормы, закутался в епанчу.

– Прощайте, христиане! Безвинно страдаем!.. – начал было Яков Чередов, но к нему подлетел ястребом поручик Маремьянов и ткнул кулаком в бороду.

– Молчать! В лодку!

Толпа заволновалась. Заголосили громче прежнего бабы. Кто-то из пацанов швырнул камнем в Маремьянова, сбил треуголку.

– Отчаливай, отчаливай! – закричал он и, обернувшись, толпе: – Не напирай! Велю стрелять!

Заскрипели уключины, и лодки, подхваченные течением, понеслись и вскоре скрылись за поворотом.

Прапорщик Калтузин вез с собой в Тобольск отписку полковника Батасова, в которой сообщалось об отправке коменданта и семидесяти четырех арестантов под крепким караулом: прапорщик, кантернамус, два капрала и семьдесят солдат – и что 153 человека послать не на чем. Писал также о прибытии капитана Унковского, сообщал об орде, о том, что Падуша сидит, по-прежнему запершись.

Глава 40

Проснувшись, Иван Падуша сотворил шепотом утреннюю молитву:

– Боже, очисти мя грешного, яко николише сотворих благое пред Тобою, но избави мя от лукаваго: и да будет во мне воля Твоя, да несужденно отверзу уста моя недостойныя и восхвалю имя Твое святое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков, аминь.

Из закута, отделенного занавесью, где обитали женщины, слышался голос Калашникова:

– Вот, девоньки, повязали они, разбойники, старца-то, а живота лишить, зарезать рука не подыматся: господь не дает. Тогда они его в лодчонку бросили и пустили по Иртышу, мол, мы не смогли порешить, пусть нехристи его жизни лишат. Токмо глядят: лодка та стала да вверх по течению сама собой двинулась. Поняли разбойнички, что на нем благодать божья, испужались, старца того достали на берег и отпустили… Ну идет он этта лесом, гля, на дереве икона Богородицы со Младенцем письма ветхого, и сияние от ее исходит… Обрадовался старец находке, взял с собой. Пришел в деревню, ночевать попросился, а у хозяв горе: сынок единственный в болезни. Руки у него сохнут и сохнут, бознат чего. Старец то узнал, дал сыну ихнему икону поцеловать, и исцелился паренек, и руки, как у всех, стали…

Послышались всхлипы. Иван отодвинул занавесь, Калашников встал.

– Вот под утро слышу, девки-то наши замокрели, ревут обе, я и зашел рассказать им разные жития да чуды… Про чудотворную вот Божью Матерь им сказывал, че от отца свово слыхал…

– Ванятка всю ночь кричал… Голодный… Молоко-то у меня пересохло…

Иван ничего не ответил, помрачнел, прошел в черную половину избы, где у окна сидел Василий Кропотов. Увидев Падушу, он сказал:

– Воды ведра два осталось, коли дождя не будет, пропадем!

Падуша сел на лавку и, откинувшись на глянцевую от частого мытья стену, заскрипел зубами.

– Ты че, Иван?

– Молоко у бабы перегорело, сына кормить нечем…

Кропотов подошел к Падуше и задумчиво сказал:

– Иван, чаю, выходить надобно бабам… Вон и у моей под сердцем сын тоже… Ежели мы пропадем, пусть хоть сыны наши останутся…

– А ежели они их на цепь?..

– Не тронут баб… Не должны…

Вошел с ведром Архипов и сказал хмуро:

– Вся вышла, это последняя, – кивнул он на ведро, наполовину заполненное проросшей, пустившей бледно-зеленые гребешки, репой. – Стало быть, у нас теперича сухая рыба да мука, более ничего нет…

Он подошел к Ивану и зашептал:

– Стал я бочонки ворочать, гляжу, а в них песок, а ты говорил, порох…

– Это и есть наш порох, бабам не брякни… Василий знат…

– А коли штурмовать зачнут?

– Зажгемся… Баб нонче решили мы выпустить…

– Что ж, бунтовать – дело не бабье… Только и там их могут к ответу притянуть…

Они втроем вошли в горницу, и Падуша объявил:

– Все, бабы, собирайтесь! Выйти вам придется… Еды у нас совсем мало. Мы полковнику скажем, ежели вас не схватят, то и мы выйдем. Покуда они нас ждать станут, вам схорониться где-то надо, лучше в лес к отцу Сергию уйти…

– Не пойду без тебя, – прижалась Дашутка к Василию.

– Не дури, о нем думай, – прошептал он ей, – есть тебе надо… Не реви, не реви, – погладил ее Василий по спине, успокаивая.

Иван Падуша подошел к двери и крикнул:

– Эй вы там, зови полковника!

– Че, ай выходить надумали?

– Не твое дело, зови полковника!..

Через час в канцелярии полковник Батасов допрашивал вышедших, больше жену Падуши.

– Сожигаться не хочет, ждет государева указу…

– Ты чего вышла?

– Сына кормить нечем…

– А коли сына не было б?

– Жена при муже должна быть.

– Так, так… А много ли пороху у твоего мужа?

– Три бочонка трехведерных.

– А еды много ли осталось?

– Муки ржаной пудов пять, отрубей пуда три, рыбы малое количество, других запасов нету…

– Ну, ступайте, да чаще под окна к мужьям приходите, чтоб вышли скорей!

Но никто из дома Падуши не вышел. А Дашутка и Анна пропали без следа.