Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 43 страниц)

Глава 19

Его втолкнули в тюремную избу. Григорий, сделав шаг от порога, остановился, ничего не видя после солнечного света. Когда глаза привыкли к сумраку, он увидел перед собой лохматого мужичонку, ощерившегося беззубой ухмылкой. Это был тюремный сиделец Степка Солдат.

– Братцы, у нас новый сиделец! – обратился он радостно к двум мужикам, сидевшим на лавке у проруби оконца, в кое только кошке пролезть.

И Григорию:

– Плати, парень, влазное!

Григорий ударил его снизу по бороде:

– Вот те мое влазное!

Степка отлетел к нарам и закричал:

– Мужики, обычай не уважает! Поучить надо!

– Ладно, Степка, не связывайся: то ж Гришка Подрез!.. Себе дороже будет!

– Че сразу драться-то? – обиженно пробормотал Солдат. – По обычаю влазное от новичка положено!

– Я вам не тюремный сиделец! Чаю, долго не задержусь, воровством первого воеводы тут! Однако и на него управу найдем!

– Разе с воеводой совладать? – заискивающе проговорил Солдат.

– Те не совладать, а мы волшебное слово ведаем! Сказал его, и любые двери отворятся!

– Нашему бы теляти да волка съесть! – съязвил Солдат. – За воеводой сила!..

– За государем сила, а воевода без него – тля! Ладно, хватит попусту языком молотить. Есть выпить, наливайте!

– Кабы было, просили бы мы с тебя влазное! – с укоризной покачал головой Солдат.

– Вина мне принесут! А скажите-ка, баба тут сидит, Устька Тельнова, как она?

Два последних месяца Григорий не навещал Устинью, денег не передавал. Стала как-то она забываться… А уж коли по случаю вместе оказались, чего б не наведаться!

– Сиделица твоя за стеной, ныне плохая, долго не протянет…

– Чего так? – встревожился Григорий.

– Вроде застудилась…

Григорий подошел к двери и застучал в нее ногой.

– Че надо? – отозвался караульный казак.

– Позови Трифона! Дело к нему сугубое…

Когда через полчаса пришел Татаринов, Григорий прокричал:

– Трифон, открой, поговорить надо!

– А ты никакого дурна не учинишь?

– Христом Богом клянусь!

Выйдя за дверь, он попросил:

– Трифон, сведи к Устинье!.. Отблагодарю по-доброму…

– Да, чаю, ныне она те без надобности, хворая вовсе…

– Отчего хворая?

– Я не знахарь!.. Поначалу в горячке валялась, а вот уже три седмицы ни крошки в рот не берет.

– Все одно пусти к ней! Холопы мои завтра же деньги принесут…

– Пошли, жалко, что ли…

Татаринов открыл замок на двери другой половины тюремной избы и впустил Григория.

Устинья лежала на лавке у оконца, укрытая грязной дерюжкой.

Григорий едва узнавал ее: под глазами темные пятна, лицо восковое с впалыми щеками…

Увидев своего полюбовника, Устинья виновато улыбнулась и отвернула голову к стене. По щекам ее потекли слезы.

– Здравствуй, Устя! Че это ты удумала болеть? Весна на дворе…

Устинья медленно повернула голову к нему и едва слышно прошептала:

– Помираю я, Гришенька… Бог меня наказал… Не нужно было Семена изводить…

– Да это воевода, сволочь, виноват!.. Я те меду, молока добуду, поправишься еще…

– Не надо… Ничего душа не принимает… Прости меня, Гришенька…

– Да что ты, что ты… – тронул ее за руку Григорий. – Ты меня прости, коли в чем виноват…

Он поцеловал ее в щеку и вышел.

После полудня Татаринов, когда тюремных сидельцев выпустили во двор, подошел к Григорию.

– Преставилась Устинья! Упокой, Господи, душу рабы твоей… – перекрестился Трифон. – Отправлю упокойницу в слободу. Отец Ипат отпоет, и похоронят по-людски…

– Падла, падла, воеводишко! – сжал Григорий кулаки и закричал на весь двор:

– Объявляю великое государево слово и дело на воеводу Оську Щербатого!

Татаринов изумленно вскинул брови, караульные вопросительно уставились на него.

– Одумайся, Гришка, великое государево дело на воеводу не шутка! Сам без головы можешь остаться…

– Слово и дело на Щербатого! – упрямо прокричал Григорий. – Яви мой извет Илье Микитичу и Борису Исааковичу!..

– О чем твое слово и дело?

– О том объявлю токмо в съезжей Бунакову и Патрикееву! Гляди, коли замрет мое слово по твоей вине, сам ведаешь, что с тобой будет!

В съезжую избу Трифон Татаринов прибежал запыхавшийся и сообщил воеводам и дьяку:

– Тюремный сиделец Гришка Подрез-Плещеев объявил великое царственное дело и слово на князя Иосипа Ивановича Щербатого!

Бунаков с Патрикеевым переглянулись, а Щербатый, побагровев, спросил:

– И какое ж царственное дело он на меня объявил?

– О том мне не сказал, а сказал-де объявит токмо в съезжей избе воеводе Илье Микитичу да дьяку Борису Исааковичу…

– Кнута ему, живо покается в ложном извете! – закричал Щербатый.

– Поначалу надобно принять великое слово! – сказал Бунаков. – Верно, Борис Исакович?

– Так, так!.. – пробормотал Патрикеев и потупил глаза.

– Поклепать на меня хочет Гришка! От вора че ждать! – яростно заорал Щербатый так, что подьячий Захар Давыдов вздрогнул. – А вы, гляжу, стакались с ним!

– Ты нас с ворами не равняй! – зло сверкнул глазами Бунаков. – А чтобы великое слово не замерло, надобно его принять и Плещеева сюда привести!

– Не быть сему! Ай не видали, как он меня едва не зарезал? Хотите, чтоб вновь дурно какое учинил!

– Слово надобно принять, коли объявляет, – напыжился Патрикеев, – иначе нам с Ильей Микитичем от государя опала будет! Мы ему крест целовали!

– Ладно, завтра призовем!

Однако ни на другой день, ни через день Гришку в съезжую не привели. От напоминаний Бунакова Щербатый лишь отмахивался. Оба дня он посылал сына боярского Петра Сабанского со своими верными холопами в тюрьму, и тот отговаривал Григория от явки, грозя пытками и встрясками на виске. Но Подрез не отказывался. Во второй день посланцы Щербатого его изрядно поколотили. Но Григорий стоял на своем: объявит слово и дело только в приказной избе. Когда Сабанский ушел, Григорий, вытирая ладонью кровь с усов, сказал Татаринову:

– Слышь, Трифон, передай Бунакову да Патрикееву, чего для они забыли о том, что с ними говорено и срочено… У меня все готово, да и им бы меня не выдать!..

Трифон согласно кивнул, но, прежде чем исполнить просьбу, известил о ней Щербатого. О том, что между воеводами пробежала черная кошка, в городе знали все. Трифон решил, чтоб кого из них опалу на себя не навлечь, служить вравную обоим.

Получив известие от Татаринова Илья Бунаков приказал своим денщикам Митьке Мешкову и Семке Тарскому:

– Скачите к Федору Пущину да к Ивану Володимерцу, пусть казаков подымают, скажите, Гришку Подреза за слово и дело воевода в тюрьме уморить хочет!.. Пусть завтра народ собирает с утра к съезжей!

Глава 20

Весть о том, что изветчика по столь великому царственному слову и делу хотят уморить, разнеслась по городу, будто пал по ветру. И апреля в 12-й день 7156 (1648) года с утра к съезжей избе потянулись казаки и посадские. К приходу Щербатого перед крыльцом толпилось около сотни возбужденно переговаривающихся человек.

Щербатый взошел на крыльцо, где его тут же окружили встревоженные сторонники, которых собралось за его спиной с десяток, вышел на крыльцо и, мрачно окинув толпу взглядом, закричал:

– Какого черта приперлись, скоп устроили! Разойтись всем повелеваю!

– Разбежаться успеем! – крикнул стоявший ближе всех к крыльцу Васька Мухосран. – Ты лучше скажи, что на тебя Гришка Плещеев явил?

– Ишо перед тобой, Мухосран, ответа не держал! По кнуту соскучился! Всех, кто не уйдет отсюда, на козле растяну! – с угрозой прокричал Щербатый.

Толпа недовольно загудела.

– Ты не пугай! – прервал его Федор Пущин. – А поведай-ка миру, какие великие царственные дела явил в своем слове на тебя Гришка Подрез?

– Не было никакого слова!

– Илья Микитич, – обратился громко Пущин к Бунакову, – так было слово ай нет?

Бунаков сделал шаг вперед, оперся о перила и объявил так, чтоб все услышали:

– Третьего дня Трифон Татаринов принес известие, что Григорий Плещеев великое царственное слово имеет на воеводу Иосипа Ивановича. И хочет-де он объявить сие слово в съезжей избе мне да дьяку Борису Исаковичу. Однако Иосип призвать Плещеева не пожелал, по какой причине, то мне не ведомо!

– А давай, Илья, обменяемся: ты заместо Гришки в тюрьму сядешь, покуда мы его сюда водим! Коли сбежит, то ты там и останешься! – со смешком предложил Петр Сабанский.

– Заткни пасть! – огрызнулся Бунаков.

– Остынь, Василий, – остановил его Иван Володимирец, – не время саблей махать, дело всего города касаемо… Иосин Иванович, приведешь ли Гришку сюда?

– Не приведу! Пошли все вон!

– Братцы, воевода уморить хочет изветчика! – заорал Васька Мухосран.

– Веди Гришку! Пусть покажет! – раздалось со всех сторон.

– Сказал, сие поклеп! Не приведу! – упрямился Щербатый.

– Казаки! – вскочил на ступеньки Федор Пущин. – Дабы вина на нас в великих царственных делах не пала, дабы государь нас в утайке не обвинил и на нас не прогневался, чаю, надобно от всего города подать ему челобитную, что воевода те великие царственные дела утаил!.. Идемте в храм Богоявления, в трапезной и напишем сие челобитье!

– Верно!.. Любо! – поддержали его служивые, вскидывая над головой кулаки.

На лице Щербатого отразилась растерянность. Он испугался: утайка государева слова и дела – не шутка.

– Стойте! Черт с вами! Пошлите в тюрьму лучших своих людей, пусть Гришка им объявит! Сами узрите, что сие поклеп!

Казаки зашумели:

– Федора Пущина послать!.. Ивана Володимерца!.. Федьку Батранина!..

– Петра Сабанского от меня! – крикнул Щербатый. Да иногородних посылать надо же, ибо им дела наши равны, от Кузнецка подьячего – Макара Колмогорца, от Красноярска Архипа Трофимова, от иных городов сами сказывайте!.. Дабы и сургуцкие, и енисейские, и нарымские люди были!

Казаки не стали противиться, начали выкликать иногородних служилых, и вскоре посольство из двух десятков человек направилось к тюрьме.

Щербатый вошел в избу. А народу перед съезжей становилось все больше. Все в нетерпении ожидали возвращения посланцев.

Часа не прошло, как они вернулись.

Федор Пущин поднялся на ступеньки и возвестил:

– Григорий Плещеев слово нам не объявил, а сказал, что явит извет токмо в съезжей!..

– Да по глазам видно, что клепает он на Осипа Ивановича! – выкрикнул подьячий Макар Колмогорец.

– Ты шары-то свои прочисти! Они у тя токмо и высматривают, куда бы воеводу лизнуть! – оборвал его Васька Мухосран и истошно закричал Щербатому: – Зови, гад, Подреза, иначе сами приведем его и раскатим тюрьму по бревнышку!

– Верно! Зови-и!.. – угрожающе загудела толпа, подавшись вплотную к крыльцу.

– Гляди, как бы самому в ней не оказаться! – ухмыльнулся Сабанский.

– Пугать ишо будешь! – побежал к нему Васька. За ним кинулись братья Кузьма и Данила. Сабанский выхватил пистоль и навел на братьев. Те приостановились. Щербатый заорал:

– Бунт устроили! Не буду скопом разговаривать, токмо с выборщиками. – И скрылся внутри избы, сильно хлопнув дверью. За ним вошли Сабанский, Былин, Чебучаков, Бунаков и Патрикеев.

– Осип Иванович, не гневи народ, призови Гришку! Коли нет за тобой царственных дел, чего бояться? – сказал Бунаков.

– Гляжу, спелся с ними! – глядя за окно, сказал Щербатый. – Дурна и измены государю боюсь! Гришка ведь подбивал на Оби Дон завести! А коли подбивать учнет?

– Да что мы – с Гришкой не справимся! – презрительно сказал Былин.

В избу вошли казаки Сенька Паламошный да Федька Батранин.

– Иосип Иванович, мы выборные… Народ спрашивает, призовешь Григория ай нет? Ежели нет, то всем миром идут в трапезную писать государю челобитье, что изветчика уморить умыслил!..

Щербатый задумался и затем сказал:

– Боюсь, как бы крови да сечи межусобной не было!.. Передайте сие тем, от кого посланы.

Батранин и Паламошный вышли и вернулись минут через десять.

– Васька Мухосран с товарищи Богом поклялись, что крови и сечи не будет!

– Ладно, Петр, – обратился Щербатый к Сабанскому, – возьми денщиков да приведи вора!..

Глава 21

Когда Григория Подреза со связанными за спиной руками подвели к крыльцу съезжей, Петр Сабанский ткнул его кулаком в спину:

– Заходи!

– Пусть перед всем войском говорит! – крикнул Васька Мухосран.

– Верно!.. Верно!.. Пусть говорит!.. – эхом отозвалась площадь.

– Извет надобно являть в съезжей!.. – начал было Сабанский, но его заглушили недовольные крики. На шум вышли на крыльцо все, кто был в избе: Щербатый с Бунаковым и Патрикеевым, подьячий Чебучаков, Старков, атаман Москвитин, братья Копыловы, сыны боярские Юшка Тупальский, Васька Былин…

– Руки развяжите ему! Перед войском дурна не учинит! – крикнул Иван Володимирец.

Сабанский вопросительно глянул на Щербатого. Тот кивнул, Сабанский достал нож из ножен и перерезал веревку.

– Верно ли, Григорий, что знаешь великие царственные дела и на кого? – громко спросил Федор Пущин.

При этих словах над толпой повисла мертвая тишина. Слышно стало, как чирикают воробьи и внизу на посаде брешут собаки.

– Верно! – выкрикнул Григорий. – Перед всем миром объявляю, что знаю великое царственное дело на воеводу Оську Щербатого!

При этих словах он ткнул пальцем в сторону Щербатого. Тот покачнулся будто от удара, побагровел и, злобно сверкнув глазами, воскликнул:

– Какое ты дело на меня знаешь, говори!

– Сие объявлю токмо особому московскому следователю! Дабы царственное дело тут не замерло!

– На глухой извет кнут есть! Пытать доносчика! Сразу правду скажет! – крикнул подьячий Василий Чебучаков.

– Заткнись, заединщик воеводский! – оборвал его Васька Мухосран и, обернувшись к собравшимся, взмахнул сорванной с головы шапкой:

– Братья казаки! Всем вам ведомо, что первый воевода давно крестное целование государю забыл и радеет лишь ради собственной корысти! Добрый и честный воевода стал бы нас, холопов и сирот государевых, разорять и калечить в убыток государеву интересу? А ныне на него великие царственные дела явлены не напрасно! Все к тому шло! Я вас спрашиваю: может ли сей клятвопреступник городом управлять? Чаю, не может! Откажем ему всем миром и всем же миром подадим челобитье государю!..

– Отказать кровопивцу!.. Верно, Васька!.. Хватит терпеть! – раздались выкрики в толпе.

– Мухосран, ты говори, да не заговаривайся! Я на воеводство государем поставлен! А Подрез на меня поклёп возводит!

– Следователи разберут!.. Братцы, явите волю свою!

– Мухосран, чего ты на круге верховодишь? У войска атаман есть! – крикнул Васька Былин.

– На круге все равны! Пусть атаман волю круга испросит! – сказал Васька.

Атаман Иван Москвитин, стоявший на крыльце, шагнул вперед, оперся обеими руками о перила и прокричал:

– Супротив государева воеводы, полагаю, идти войску не след!.. Полагаю…

– Ушник воеводский!.. Продался за винную чарку!.. Пошел вон! – прервали его возмущенные голоса.

– Казаки, явите волю свою! – взял быка за рога Федор Пущин. – Может ли князь Осип с явленным на него государевым делом городом управлять и суд над нами вершить?

– Не может!

– Не хотим быть под его судом! – раздались дружные возгласы.

– Иосип Иванович, тебе всем городом от управления отказано! – объявил Федор Пущин.

– Я вашему воровскому кругу не подчиняюсь! Без воеводы государев интерес утратится! Кто городом управлять станет?! – в гневе прокричал Щербатый.

– Илья Микитич да дьяк Борис Исаакович без тебя управятся! – воскликнул пасынок Ивана Володимерца, Степка. – Так, Илья Микитич?

– Я против войска не пойду!.. А с делами управимся! – ответил Бунаков.

– Илейка, вор, пожалеешь о том! – прошипел с ненавистью Щербатый и объявил громогласно:

– Сие скоп и бунт! С изменниками дел иметь не желаю и от управления городом отхожу до государева указу!

Щербатый сошел с крыльца и торопливо зашагал к своему двору.

– Сам изменник!.. Штаны не потеряй!.. – заулюлюкали ему вслед.

– Григорий, на одного ли воеводу царственное дело явил али еще на кого? – спросил Семка Паламошный Подреза.

– Являю слово и дело на заединщиков и советников воеводы Петьку Сабанского, Ваську Старкова, Ваньку Широкого, Ваську Былина, Гришку Копылова, атаманишка Москвитина, Митьку Белкина…

Тут Подрез сделал паузу, думая, кого бы еще назвать, но тишину прорезал крик Васьки Мухосрана:

– Бей изменников, кои крестное целование забыли!

Васька устремился на крыльцо, за ним братья Кузьма и Данила.

Петр Сабанский, выставив перед собой руки, возопил:

– Вы ж поклялись, что крови не будет!

– Мы вас и без крови отделаем! – весело крикнул Васька Мухосран.

Как ни сопротивлялся Сабанский, братья стащили его с крыльца, повалили на землю и стали остервенело пинать воеводского советника ногами. К ним присоединился Федор Пущин. Подьячий Василий Чебучаков, не дожидаясь, когда его схватят, неожиданно ловко скакнул с крыльца и побежал под гору к недостроенным новым воротам. Его примеру хотели последовать и другие, но не успели. Семка Паламошный догнал Василия Старкова и подножкой сбил на землю. Вдвоем с братом Богданом они поволокли Старкова к луже и стали таскать его по грязи. К ним подбежал крестьянин Фома Леонтьев и перетянул ненавистного приказчика ослопом по хребтине. Старков взвизгнул, Леонтьев схватил его за волосы и ткнул несколько раз лицом в грязь, приговаривая: «Попробуй, попробуй нашей землицы!»

По соседству с ними таскали за бороду и били под ребра Ивана Широкого Степка Володимирец да Федька Батранин. Пронька Аргунов да Мишка Куркин с помощью трех казаков молотили вовсю Ваську Былина… С крыльца Бунакову было видно, как вокруг советников Щербатого, коих назвал Подрез, грудились, будто мухи вокруг паутов, казаки и избивали воеводских заединщиков. К стене съезжей прижался бледный Петр Терентьев и молил Бога, чтоб кто-нибудь не вспомнил о нем, из тех, кого он не записал в плотничью артель.

В разгар избиения раздался крик Васьки Мухосрана:

– В Ушайку пометать бл…диных детей!

Услышав это, Бунаков во всю мочь закричал:

– Казаки, без указу государя накличем на себя опалу! В тюрьму их!

Разгоряченные казаки нехотя оставляли свои жертвы. Избитых, грязных, с разбитыми носами и губами воеводских советников свели воедино и окружили плотным кольцом.

– Явку Подрезову записать надо, Илья Микитич! – подбежал возбужденный Васька Мухосран. – Пред всем войском записать!.. Бунаков кивнул в знак согласия и приказал своим денщикам Мешкову и Тарскому вынести из избы стол. Денщики поставили стол у крыльца. Сенька Паламошный и Федька Батранин следом принесли стул, чернильницу, бумагу и деревянный стакан с гусиными перьями.

– Где подьячие? Кто писать будет? – спросил Федор Пущин.

– Да пусть вот Ортюшка пишет, – сказал Васька Мухосран. – Почерк у него добрый и грамотный!

Пеший казак Артем Чечуев с довольным видом сел за стол, вывел четким почерком на листе: «Список с допросных речей слово в слово» и спросил:

– Далее че писать?

– Надобно государю писать о воровской челобитной на Подреза и что слово и дело объявил он пред всем городом… – сказал Федор Пущин.

– Сие верно! – согласился дьяк Патрикеев. И в задумчивости поглаживая бороду, велел Чечуеву:

– Пиши! «Лета 7156-го году апреля в 12 день били челом государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всеа Русии Томсково города служилые люди дети боярские Федка Пущин, Мишка Еротцкой да конные и пешие казаки пятидесятник Ивашко Володимирец и рядовые служилые люди Сенькака Паламошный, Федька Батранин, Мишка Куркин, Васька Сапожник, Стенька Володимирцов, Пронька Аргунов и всяких чинов люди в съезжей избе воеводам князю Осипу Ивановичю Щербатому да Илье Микитичю Бунакову да диаку Борису Патрекееву. Посажен в тюрьму Григорий Плещеев по воровской заводной челобитной, какову подали челобитную в съезжей избе Васка Былин да Митька Белкин воеводе князь Осипу Ивановичю Щербатому с товарыщи и по той челобитной он, Григорей, сидит в тюрьме, а сказывает за собою государево великое царьственное дело…»

– Как же сидит в тюрьме, коли он здесь в допросе? – в недоумении поднял глаза на дьяка Чечуев.

– Не умничай! – оборвал его Патрикеев. – Все с воли государевой должно быть! Посему далее так пиши: «И воеводы князь Осип Иванович Щербатый с товарыщи послали по нево, Григорья, томских, и красноярских, и енисейских, и нарымских, и сургуцких, и кузнецких служилых людей, и велели бы ево взять ис тюрьмы перед съезжую избу к допросу царьственного великаго дела.

И перед съезжею избою он, Григорей Плещеев, сказал за собою государево великое царьственное дело воеводе Илье Микитичю Бунакову да диаку Борису Патрекееву и всему томскому воинскому и всех чинов людем и иногородним служилым людем на воеводу на князя Осипа Ивановича Щербатого да на советников ево…»

– Именную роспись ворам, которые забыли крестное целование государю, отдельным списком напишите!.. – сказал Бунаков. – А сюда, в допросные речи, словесное челобитье Гришкино впишите!.. А после того он нам двоим извет явит в съезжей, как положено…

Патрикеев кивнул в знак согласия и продолжил диктовать:

– «Тово ж числа бил челом государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всеа Русии я ж, Гришка Плещеев, словесно в съезжей избе воеводе Илье Микитичю Бунакову да диаку Борису Патрекееву. Князь Осип-де завел на меня челобитную воровскую мимо мирского челобитья, а подали тое воровскую челобитную ему, князь Осипу Щербатому с товарищи, в съезжей избе Васка Былин да Митка Белкин… Чтоб государь меня пожаловал, велел бы сыскать про тое воровскую челобитную и допросить всего войска, опричь тех воров. А тое-де челобитную подали мимо войсковово ведома, нихто не ведает, а которые ведают, и оне из-за кнута руки прикладывали».

– Запишите от войска, что никто той челобитной писать не велел, а кто подписал, боясь воеводы и Сабанского с товарыщи, подписали:…

– Пусть в том повинные напишут! – подсказал Пущин.

– Повинные завтра оформим! – сказал Бунаков и подошел к Григорию: – Подпиши сии допросные речи собственноручно первым.

– Илья Микитич, забыл, что ли: не обучен я грамоте!

– А-а, – махнул с досадой рукой Бунаков и, оглядывая грудившихся возле стола казаков, спросил:

– Кто за изветчика руку приложит?

– Давайте, я приложу, – сказал конный казак Тихон Федоров сын Хромой и подошел к столу, где Чечуев заканчивал писать.

За Тихоном подписались сыны боярские Федор Пущин и Пересвет Тараканов, казаки, стоявшие ближе других, Немир Попов, Лука Пичугин, Федор Яковлев и Захар Ложников.

– Я за всех пахотных крестьян подпишусь, – направился к столу Фома Леонтьев.

Когда Фома оставил заручную подпись, Бунаков сказал:

– Еще бы надо кого-нить из лучших людей!

– А вон Петруша-горододел пусть руку приложит! – указал на Петра Терентьева Васька Мухосран. – Иди, иди подписывай, товарищ твой Лучка Пичугин – и тот подписал…

– Я сему делу сторонний, ничего не ведаю! – замахал руками Терентьев. – Да и грамоту плохо знаю!

С испуганным лицом Терентьев подошел к столу и, медленно выводя буквы, подписал бумагу.

Глянув на лист, Чечуев воскликнул в изумлении:

– Ты че написал, падла?! Братцы! Он вместо «к сим допросным речам руку приложил» написал «к сим воровским речам руку приложил»!

Федор Пущин схватил лист, прочитал подпись и закричал:

– Верно говорит Ортюшка!

Затем широко размахнулся и ударил Терентьева в ухо.

Тот упал на землю и запричитал:

– Страха ради ошибся, простите, братцы! Подпишусь как надобно!

– От, падла, лист из-за него переписывать! – огорченно сказал Чечуев.

Семка Паламошный подскочил к Терентьеву и пнул его в бок:

– Кто тя научил так писать? Говори!

– Да я ж говорил, что худенько пишу, писать не умею, со страху ошибся!

– С воеводой-изменником стакался! – крикнул Васька Мухосран, схватил валявшуюся у крыльца метлу, выдернул черенок и стал им молотить Терентьева так, что черенок сломался.

– Заковать его в железа немедля! – приказал Бунаков. – И в тюрьму к остальным! – Он кивнул в сторону избитых и связанных, кого Григорий назвал изменниками.

Денщики Мешков и Тарский вынесли оковы и заклепали их на ногах Терентьева.

– Пошли в избу, сделаешь извет нам с дьяком как полагается! – позвал Бунаков Григория.

Подрез-Плещеев повторил слово и дело на Щербатого перед Бунаковым и Патрикеевым. Подьячий Захар Давыдов записал явку.

– Ты, Гришка, ступай домой, однако сиди тихо! Будешь будто за приставом, посему возле дома твоего караульный встанет, дабы Осип не говорил, что мы с тобой заодно!.. – сказал Бунаков.