Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 43 страниц)

Глава 41

– Ироды окоянные, мужа порешили! От меня-то че вам надобно? – заплакала жена полковника Немчинова, Катерина, вися простоволосой на дыбе перед Черкасским и Петрово-Соловово, плотоядно пожиравшим глазами выбившиеся из-под сорочки груди.

Яковлев мерно наносил удары кнутом, поначалу в полсилы нежели мужикам, но видя, что баба упрямится, отмерил пять ударов обычной силой. Черкасский остановил его.

– Говори, бывал ли муж твой у коменданта Глебовского после подачи противного письма?

Катерина не ответила, обвисла в беспамятстве в хомуте. Ее сняли с дыбы, плеснули в лицо водой.

– Ну, бывал ли муж твой у коменданта?

Пошатываясь, Катерина встала, хотела прикрыть грудь, но лишь поморщилась от боли, вывернутые в суставах руки не слушались.

– Бывал… – чуть слышно ответила она и заплакала.

– Че после того говорил он?

– Говорил, что комендант тесноты им чинить не будет… До указу из Тобольска…

– В доме засевши, сразу ли жечься собирался?.. Пустынник Сергий бывал ли у вас в доме?

Катерину увели. Подьячий пометил под расспросными речами ее: «дано ей 11 ударов» и засобирался сразу, как только губернатор вышел, на обед. Коротко обеденное время, каждая минутка дорога. После того, как прислали тарских арестантов, работы было невпроворот. У мастера заплечных дел Яковлева кнут от крови не просыхал.

Все арестанты не уместились на тюремном дворе, где в невозможной тесноте сидели более полсотни человек, потому остальных, в том числе и коменданта Глебовского, разместили неподалеку по домам, приставив по караулу.

Арестанты прибыли в Тобольск 3 августа, и губернатор в тот же день написал указ, где велел за остальными арестантами послать дощаники. Да, кроме того, был отправлен указ полковнику Парфеньеву в Барабу об оберегательстве от орды. Хотя черные расспросы и велись с утра до позднего вечера, следствие, ясно было, затянется надолго. Всех изменников – отказ присягать императору измене приравнивался – следовало пытать три раза. Поскольку уже после первой виски на дыбе руки в суставах выворачивались, к следующему расспросу давали арестанту подзаживить их. И хотя никто из арестантов особо не запирался – больше 16 ударов мало кто получал, – времени уходило много.

Большинство стояло на своем: пока имя наследника будет не помянуто, к присяге не пойдут. К тому, что в Таре полковнику Батасову на допросах показали, мало что прибавляли. Что и как случилось в Таре, губернатор и вице-губернатор теперь уже хорошо себе представляли. Одно только было не ясным: изменник ли комендант Глебовский, потатчик ли? К тому, что он полковнику Батасову рассказал, Глебовский ничего не прибавил.

Довелось и коменданту испытать, что такое виска. На пятом ударе лишился памяти больше от страха перед Яковлевым, нежели от боли. Когда вывели его караульные, поддерживая под руки, к пытошной избе подводили Василия Исецкого.

– Здравствуй, Иван Софонович!..

Глебовский отвернулся. Вспомнил, что говорил ему Исецкий месяц назад. Теперь же они равны; оба колодники, обоим живота не лишиться бы.

Князь Черкасский послал полковнику Батасову указ допросить всех порознь, кто был на именинах у Верещагина, и, ежели кто подтвердит слова Андреянова, что Глебовский все знал, того прислать в Тобольск.

Батасов допросил монаха Иоасафа, пономаря Николаевской церкви Ивана, подьячего Сабурова, но все они показали, что Андреянов таковых слов не говорил, а только Аника кричал, что-де комендант изменник. Глебовского покуда оставили в покое.

Черные расспросы велись весь август. Через двадцать дней посланные в Тару дощаники вернулись, и на них привезли вторую партию арестантов в 114 человек, начальником караула был поручик Маремьянов.

Работы в пытошной избе стало вдвое.

В самый разгар расспросов пришел, наконец, указ из правительствующего Сената, в котором было поведено розыск чинить без послабления и создать для того Тайную канцелярию тарских розыскных дел, во главе которой ведено поставить было вице-губернатора Петрово-Соловово. Указано было особо сыскивать раскольников, как к тому делу касательных.

– Что ж, Александр Кузьмич, с богом приступай к делу для блага его императорского величества и отечества! – прочитав указ, благословил вице-губернатора князь Черкасский и про себя вздохнул с облегченьем: не ему отвечать за дело далее.

Вице-губернатор важно приподнял подбородок, похожий на половинку репы, и сказал:

– Чаю, Алексей Михалыч, кончить расспросы, а после сыскивать пустынников, в первую голову старца Сергия.

– Делай, как за благо почтешь, Александр Кузьмич, ты теперь розыску голова. Кончишь дело, тебе и с отчетом в столицу ехать…

Глава 42

– Нешто ты нехристь? Аль с бородой-то у вас, голорожих, и ум сымают! Не видишь, дите недужит, к бабке нам надобно на посад, травки лечебной взять… – убеждала жена Падуши, Анна, стоявшего на карауле у городских Спасских ворот солдата Исака Микулина.

– Без бумаги пущать не ведено! – в который раз говорил он.

– Да не надолго мы, травки возьмем и вернемся, – ласково проговорила молчавшая до этого Дашутка. И Микулин сразу помягчел.

– А капрал увидит, так на обвахту за вас сядешь?

– Не увидит, солдатик, не увидит, мы скорешенько обернемся… У те ведь душа-то добрая, дите жалко…

– Тьфу! Ступайте, да только живо!

– Мигом мы, мигом…

Женщины направились было к посаду, но когда ворота скрылись из виду, круто повернули влево, и пройдя мокрой от холодной утренней росы поляной, вышли на дорогу.

Они резво пошли по дороге. Но через полчаса Дашутка вдруг замедлила шаг и опустилась на обочину.

– Ты че, Дарья?

– Не могу я с тобой идти, Анна, прости меня… Без Василия не смогу жить… Вернусь.

– Куда ж ты вернешься? Братовьев твоих всех забрали, отца тоже… И тебя засадят…

– Ниче, найду, где укрыться… Да и Чередовых еще на Таре много… А ты по дороге-то лучше не ходи, рядом с ней лучше, татары тут ездят, схватят… Ну, прощай. Спаси Христос!

У ворот Микулин спросил, улыбаясь.:

– Где вторая-то?

– Вернется, вернется скоро, – сердито ответила она и прошла мимо.

Микулин озадаченно поглядел ей вслед, удивляясь перемене нрава.

К воротам подкатил возок, в котором сидел, развалясь, раскрасневшийся судья Верещагин.

– Отворяй! – крикнул он.

– Извольте бумагу, – сказал Микулин.

– Ты че, ослеп! Вот я тебя шелепом-то перетяну, дак раскроешь зенки! – завопил Верещагин. – Ты вишь, кто пред тобой!

– Капрал Балашов не велел никого пускать без разрешения полковника Батасова, – твердо сказал Микулин, хотя знал, что перед ним судья Верещагин. Еще сразу после взрыва возле дома Немчинова, несмотря на суматоху, Микулин заметил его и не мог никак вспомнить, где он видел его.

– Ах, ты вошь казенная! Гнида вонючая! Меня не пропускать! – замахнулся на Микулина Верещагин кнутом с перекошенным от ярости лицом.

– Но! Стрелять буду, господин судья! – сдернул с плеча фузею Микулин, выставив штык перед собой.

Глянув на искаженное яростью лицо, в налитые кровью узкие глаза, он вдруг узнал его. Вот с такой же гримасой лежал под кнутом на съезжем дворе убивец… Лет пять прошло, кажется, то было в Тюмени…

Точно, он. Только фамилия, помнится, была другая. Тогда еще один офицер спросил майора Лихарева, кто таков и за что на правеже, и тот ответил, что арестант Семенов, мол, в драке заколол кого-то посохом…

Все это в одно мгновенье вспомнилось Микулину, и он, по-прежнему держа перед собой штык, одернул судью:

– Осади!..

Верещагин, брызгая слюной, заматерился.

– Понагнали изменников и поноровщиков бунтовщикам! Я б давно всех переловил да на кол! Только знаете ворота караулить да мне мешать! И полковник твой изменник, бл…дин сын! Пропускай! – напирал Верещагин.

Но Микулин стоял так же с направленным в его сторону оружием.

– Ладно, собаки, вы у меня еще поплачете с вашим полковником!

Верещагин тяжело сел в возок, круто, так, что оторвались с одной стороны колеса от земли, развернул его и погнал лошадь по пыльной улице.

Отстояв положенные часы на карауле, Микулин пришел в дом Аники, где определился на постой, в раздумье, не зная, что ему делать. Хотел посоветоваться с сержантом Данилой Львовым, но того с несколькими солдатами полковник Батасов отослал на поимку Байгачева. Так и остался Микулин при своем открытии, не зная, с кем поделиться.

Вечером хозяин Аника Переплетчиков пришел зол, как с цепи сорвался. Шибанул по затылку младшего сына, огрел по заднице поленом Варьку и велел ей собирать его в дорогу.

А причина была такова. Зашел к ним в канцелярию подьячий Неворотов и сказал, что видел бумагу у Батасова, где ведено Анику арестовать по делу Глебовского и отправить в Тобольск. Переплетчиков возопил к хозяину: «Ларивон Степаныч, смилуйся, ослобони от розыску… Запрется комендант, с меня будут напрасно шкуру драть…»

– «Ладно, сбирайся, – сказал Верещагин, – будто послал я тебя Байгачева искать… Помотайся по деревням, можа, че и, правда, узнаешь, а за него губернатор награду обещал…»

Хоть и неохота было неведомо куда ехать, да ничего не поделаешь. Оттого и злился. Да еще солдата поставили, как бы не снюхался с Варькой.

Но Микулин и не помышлял о Варьке. Все не выходил из головы судья. Промучившись в сомнениях три дня, Микулин решил наконец посоветоваться с писарем Паклиным. Одно время вместе хаживали они в Верхотурье по служилым делам.

Дождавшись, когда Паклин вышел из канцелярии на обед, Микулин окликнул его.

– Петро, дело есть. Присоветуй, как быть…

И Микулин рассказал, что были у ворот.

– Когда, говоришь, видал его на Тюмени?

– Лет с пять тому…

– Давненько… Чай, дело то не вспомнить, о сем поговорю с полковником Батасовым. А те присоветую, напиши доношение, что называл судья полковника изменником… Возьмут его и про остальное, для чего фамилию сменил, узнают…

Но написать донос по совету Паклина Микулин не успел: в этот же день велено было ехать ему с пятью солдатами в Такмыцкую слободу отыскивать тамошних жителей, которые к присяге не пошли, и доставить их в Тару.

Глава 43

Государь Петр Алексеевич заболел и лежал по велению лекарей в комнате безвыходно. Вечор на подходе к Астрахани из Аграхани большой корабельный бот его величества попал в сильный шторм, и хотя благополучно прибыл в Астраханскую пристань, но царь лично на холодном октябрьском ветру в промокшей матросской куртке проверял, все ли солдаты определены на постой, и ночью занемог, простудился.

Он пролежал лишь полдня. Не вытерпев бездеятельности, велел денщику Алексею Татищеву позвать тайного кабинет-секретаря Алексея Макарова и обложился бумагами, готовя письма и указы.

– А что, Алексей Васильевич, можем мы сей кампанией довольны быть, – обратился к Макарову Петр. – Море Каспийское получили, Дербент, сия железная дверь, сей ключ, наш, слава Вышнему! Кабы не шторм, то полная виктория была б в персидских делах… Нельзя турков к Каспийскому морю пускать, нельзя!

– Точно так, ваше величество, токмо подобные припадки, как оный шторм, человеку предвидеть невозможно, – ответил Макаров.

– То-то невозможно, – согласился Петр, – ведь тридцать ластовых судов с провиантом разбило, да кабы капитан Виллебоа пришел благополучно… Ан нет! И его суда на мель сели!

Петр стукнул кулаком по столику с бумагами и стал раскуривать трубку.

За время Персидского похода он осунулся. Кожа на щеках слегка обвисла. Волос на голове был все еще короток, и это слегка молодило царя. Из волос, которые он обрезал в августе «от великих жаров», велел сделать парик и во время похода на Дербент днем ехал в шляпе, ночью, когда становилось холодно, доставал из кармана парик и надевал его.

Дербент отдался в подданство торжественно. Сам наиб вручил государю серебряный ключ от города и сам водил показывать его. Из четырех частей города Петр облюбовал верхний город к западу, возле горы, где и поставил русский гарнизон. Отсюда сверху можно было вести обстрел всего города, стены которого были так широки, что на них можно было ездить в коляске. Были они из битого ракушечника и оказались тверже любого мрамора.

Оглядев Дербент, государь остался доволен: воистину сей город Темиркани, как говорят турки, железные ворота к государству Персидскому.

Еще на пути к Дербенту жители Баку прислали письмо, в котором писали, что передают себя покровительству императора Российского. Петр немедля послал поручика Лунина с манифестом о согласии принять их под свое покровительство, по, уже когда Петр был в Дербенте, поручик Лунин вернулся. Бакинцы не пустили его в город и сказали, что они впредь обороняться думают и не примут ни одного человека гарнизону и ни одного батмана провианта.

Петр решил выступать на Баку, дождавшись прибытия провианта, но шторм все спутал. Провианту, что выгрузили с севших на мель судов капитана Виллебоа, оставалось на месяц, и на совете в присутствии генерал-адмирала Апраксина и тайного советника графа Толстого было решено вернуться в Астрахань, оставив в Дербенте гарнизон под командой барона Юнгера, в начале сентября при пушечной пальбе государь выступил к Аграханскому ретрашементу и при возвращении своем заложил на реке Судаке крепость Святого Петра, «понеже… гораздо удобнейшее место усмотрели, нежели при Аграхани».

Из Аграхани Петр приказал кавалерии идти сухим путем, а пехоту погрузить на суда, сам же отплыл на боте вперед остальных. И вот теперь, лежа в постели, ожидал прибытия судов, которые вели генерал-адмирал Апраксин и граф Толстой.

Сидя на постели, он стал писать канцлеру графу Головкину: «1. Понеже из присланных реляций видел я о слабости короля Августа (Польского), от всех пишут, и что для того спешат о наследстве сыновием (о чем уже указ вам есть, как то предварить). В тех реляциях пишут, что при других дворах под рукою уже и кандидатов приискивают, а с нашей стороны в том спят, и ежели вскоре, что случится, то мы останемся в стыде: того ради не хуже б в запас и нам сие учинить и обнадежить кого (должно), что в таком случае помогать будем, а о персоне я лучше не знаю, как о том, о ком при отъезде говорил.

2. Писали сюда из Парижа Аврам Арап, Таврило Резанов и Степан Коровин, что они по указу в свое отечество ехать готовы, токмо имеют на себе долгу ефимков двести, да сверх того им всем вообще надобно на проезд три ста ефимков, того для те деньги, как на оплату долгов, так и на проезд их, по приложенной при сем ассигнации, взяв от соляной суммы, переведите в Париж к Послу Князю Долгорукому; а буде он уже выехал, то князю Александру Куракину, и отпишите, чтоб их оттоль немедленно отправили в Петербург…»

Вернулся уходивший за бумагами кабинет-секретарь Макаров и сказал, что пришел Астраханский губернатор Волынский.

– Чего ему? – продолжая писать, спросил Петр. – По делам новой пристани.

– Пусть войдет…

Макаров вышел за дверь. Губернатор Волынский вопросительно посмотрел на него.

– Изволил принять… – сказал равнодушно Макаров.

– Спасибо те, Алексей Васильич! – проговорил Волынский и с досадой подумал: «Господи, пред кем расстилаться приходится, без роду, без племени, из черни…»

Но тут же опустил глаза и вошел следом за тайным кабинет-секретарем. Петр отложил лист бумаги.

– Зачем пожаловал?

– Ваше величество, вечор ведено вами новую пристань ставить, токмо место не указано…

– Алексей Васильич, подай карту.

– Вот тут, у Четырех Бугров, и ставь, – ткнул Петр в карту мундштуком трубки. – Да гляди, не тяни – меня знаешь! К лету, чтоб готова была.

– Сделаем, ваше величество!

– Ступай… Обожди, нет ли у тебя добрых винных мастеров?

– Имеются, ваше величество, два зело добрых венгерских мастера.

– Пришлешь ко мне. Пошлю их в Дербент, дабы привести, коль возможно, делание тамошнего вина в совершенство…

После ухода Волынского Петр обратился к Макарову:

– Какие есть известия?

– Донесение от генерал-майора Дегенина, что при реке Исети строит медные и стальные заводы и крепость Екатерининбургскую…

– Читай, читай!..

– «Государь! Чертеж, которой Хозяйка Ваша Вам покажет, как я ныне строю при Исете реке заводы и прочие мануфактуры, которые Ваше Величество желал для пользы Государства Вашего, чтоб разладилось и умножилось, и надеюсь нынешнего году достроить оную крепость; крепость оную строит полк солдат из Тобольска…»

– Молодец! – хлопнул весело Петр по колену ладонью. – А как пишет, черт!

– «…Солдатам же за работу дается по одиннадцати алтын на месяц жалованья да провиант, а не худо чтоб Ты мне писал, дабы им за работу на день давать по три деньги сверх жалования, то они бодрее будут работать…»

– Отпиши, голубчик, немедля. Дать им деньги, зело дело для Отечества полезное! – оживленно сказал Петр. – Да заготовь, Алексей Васильич, указ по отправке в Казань для строительства гекботов гвардии майора Румянцева. Постой, губернатору Салтыкову пошлешь сию записку с указом.

Петр взял перо и быстро написал:

«Когда к вам в Казань придет от гвардии майор Александр Румянцев и объявит Наш Указ о строении в Казани гекботов и прочих судов, тогда по тому Указу исполняйте и чините ему всякое вспоможение, не описываясь ни о чем».

– Фу! – Петр вытер шелковым платком выступившую на лбу испарину, выдвинул один из ящичков походной аптечки, достал пузырек с темной жидкостью, налил в стакан с водой немного, выпил и прилег на подушку. – Еще что есть?

– Господа Сенат сообщают… – сказал Макаров и замялся.

– Давай, давай, о чем сообщают?

– Сообщают, что в Сибири на городе Таре учинилось воле вашего величества некоторое ослушание…

– Ну, ну!.. – насторожился Петр и привстал.

– Тарские градские жители к присяге о наследстве не пошли и написали отпорное воле вашего величества письмо, в котором требуют означить имя наследника. В экстракте губернатора…

Макаров замолчал, испугавшись перемены в государе. Петр вскочил, в бешенстве сжав кулаки, и красными глазами, сразу выкатившимися из орбит, будто кто выдавил их изнутри, уставился поверх Макарова в стену, словно увидел там кого-то. Макаров невольно оглянулся и отступил на шаг.

– Лешка, водки! – крикнул Петр денщику Татищеву. – Дохтура не… – начал было Татищев, но Петр скрипнул на него зубами, и он пулей вылетел за дверь.

– Читай экстракт, – глухо выдавил Петр.

Все время, пока Макаров читал, Петр стоял в одном положении идолом в белой сорочке, не заметив даже, как денщик поставил графин с водкой. Когда кабинет-секретарь замолчал, он налил в стакан водки, выпил и заходил по комнате, размахивая руками.

– Черкасскому отписать, чтобы розыск учинил по всей строгости. Начальных людей тому бунту казнить без пощады! Остальных, кои к присяге не идут, – на галеры! Чую, раскольщики-забабоны тут руки приложили. Все их гнезда разорить. Главных учителей поймать живыми и прислать Ромодановскому в Преображенский приказ! Я им побунтую!..

Петр постоял у окна, глядя сквозь прозрачную слюду на улицу, и решительно проговорил:

– Все! В безделье пребывать не желаю! Завтра едем на рыбные учуги на ловлю осетров и белуги… Волынскому скажи, чтоб приготовил все… Апраксина и Толстого, когда прибудут, призовем туда же…

Глава 44

В пустыне на Карасуке сержант Данила Львов Петра Байгачева не нашел. Перепуганный старец, глава обители, с трясущейся мелко-мелко бородой клялся и божился, что никаких бунтовщиков к нему никогда не хаживало, что полковнику Парфеньеву в прошлом году они весь налог уплатили и в двойной подушный оклад записались.

Львов морщился с досадой на болтовню старца, которой он не верил, и думал, куда ему податься в поисках Байгачева.

– Ну-ка, старик, собери всех своих скитников, – приказал Львов. – Да немедля! Объявлю губернатора указ…

Перед часовней собралось десятка два человек. Львов обратился к ним:

– Послан я во главе команды для поимки главного заводчика и смутьяна Петра Байгачева, противного его императорского величества указу о наследстве… Сын оного бунтовщика показал на Таре, что оный Байгачев обретается в пустыне на Карасуке, видал ли из вас кто его?..

Собравшиеся молчали. Только ближний к Львову чернобородый мужик в испуге отрицательно замотал головой.

– За сего Байгачева губернатор назначил денежную награду немалую… Кто скажет, где вор скрывается, тот деньги получит… – добавил Львов, оглядывая собравшихся. Но все по-прежнему молчали.

Побившись еще с ними минут десять, сержант Львов отпустил собравшихся. Когда все разошлись, к нему подошел молодой парень с пушком едва наметившейся бородки.

– Господин сержант, разговор имею тайный…

– Ну?

– Кажись, видал я оного Байгачева…

– Где? Говори!

– Где бунтовщика видал? – перебил парня Львов.

– К тому и веду, господин сержант. Гулял я с товарищи подле Лева реки… Ну раз вечером слышим, скачет кто-то… Схватили его, связали, думали деньгами разжиться…

Тут парень замолчал и с опаской посмотрел на сержанта. Тот успокоил:

– Твои разбойные дела до меня не касаемы, говори!..

– Взяли мы, значит, мужика того, денег у него не оказалось, но было у него противу указу государеву письмо, и ехал он в скит к отцу Сергию, и называл, помню, себя Байгачевым… Обманул он нас, хотел бежать, за обман мы его хотели жизни лишить, но кто-то сзади напал, двоих товарищей застрелил, я ж, спасаясь, убег… Живал я в пустыни Сергия, провести могу, ежели награда за Байгачева будет…

– Коли будет Байгачев там, и поймаем, награда твоя…

Четыре дня вел сержанта Данилу Львова с солдатами Степан, так звали парня, к пустыне Сергия. За две версты до нее он сказал Львову:

– Далее мне одному надобно, коли солдат увидят, не пустят… К вечеру вернусь…

Степан слово сдержал, перед заходом солнца вернулся.

– Догляд за мной установили, едва вырвался, – сказал он, вернувшись, – нетути Байгачева в пустыне, проведал о том доподлинно… Три дня тому ушел в пустыню к старцу Софонию на Ишим… Там я не бывал, но дорогу порасспрашивал, найдем: недалече на берегу… Проведу.

Через день он и, правда, вывел их к скиту отца Софония. Надвинув катаную шапку на глаза, он подошел к воротам. Со двора скита слышалось пение пустынников, солдаты по знаку сержанта Львова прижались к тыну по обе стороны от ворот. Степан застучал в ворота.

– Кто такой? – спросил привратник, глядя в смотровое оконце.

– Сын я Петра Байгачева… Старец Сергий сказывал, что отец тут… Позови его…

– Обожди, схожу…

Привратник пошел к моленной.

– Давай! – приказал сержант солдату, стоявшему рядом с ним с веревкой, скрученной в кольцо. Солдат накинул петлю на зубец тына, держась за веревку, ловко вскарабкался наверх и спрыгнул за ограду.

Открыл ворота и вышел наружу. Скоро показались две фигуры, едва различимые в густеющих сумерках.

– Матвей, ты ли че ли? – приник к оконцу Байгачев.

– Попался, соколик! – схватил за бороду Байгачева сержант. – Долго летал…

Затем велел солдатам ехать. Байгачева посадили со связанными руками верхом на лошадь и, оставив связанного пустынника возле тына, скрылись в лесу. Сержант торопился, опасаясь, как бы пустынники не надумали отбить пленника, и до утра они ехали без остановок в сторону Тары.

Остановились на еланке, ловя первые лучи восходящего солнца, просвечивающего сквозь начинавшие желтеть листья, которые едва колыхались, и солнце от того, казалось, было из жидкого золота.

Оставляя в росах темные следы, солдаты приволокли на поляну хворосту и развели костер.

– Господин сержант, когда мне за него деньги-то дадут? – кивнул Степан на Байгачева.

– А вот придем в Тару, там и разберутся, че те дать, деньги аль кнута… – усмехнулся сержант, достав из костра горящий прутик, раскурил трубку. Степан хмуро поглядел на него и молча отошел от костра.

Оставив одного солдата на карауле, легли спать, а когда проснулись, Степана не было, бежал. Данила Львов отнесся к этому равнодушно и велел собираться дальше.

К вечеру добрались до деревни Шериповой. В трех домах деревни жили сыновья Шерипова и сам хозяин Максим, коренастый лохматый мужик. В его дому и остановился сержант Львов с арестантом и двумя солдатами. Трое других стали у сыновей. Петра Байгачева заперли в чулане, приставили караульного.

У хозяина сидел гость. Это был Аника Переплетчиков, за неделю сменивший третью деревню. Он еще из окна увидел связанного Байгачева и перекрестился. Данила Львов сначала подозрительно оглядел Анику, но потом, узнавая, спросил:

– Ты никак из Тары, у судьи служишь?

– Так, господин сержант.

– По какому делу в сию глушь забрался?

– По тому, что и вы…

Сержант Данила Львов вопросительно уставился на него.

– По велению судьи искал бунтовщика Байгачева, да вижу, вы его достали…

– Че один?.. Разве те его взять бы…

– Хотел узнать поначалу, где скрывается, чтобы потом взять.

Хозяйка подала на стол горшок пшенной каши, грибов и капусты.

– Че их нам судить, наше дело малое… Опять же об одном радеем… Вот вы словили бунтовщика, и нам радость, хотя и без прибытку… Где его взяли-то?

– На Ишиме.

– У Сергия?

– Нет, подале… От Сергия он ушел.

– Нелегкая, стало быть, дорога была, не выпить ли нам водочки. Хозяин хвастал, что свеженькой накурил, да и у меня полуштоф есть…

– Сие можно, – оживился сержант, – давно не баловались, все служба да служба…

– Это верно, служба – не мед, – сказал Аника, наливая сержанту и хозяину в деревянные стаканы водку. – Намаялись, поди… Пейте, господин сержант, с устатку-то оно хорошо…

Тронутый участием Аники, сержант с приязнью смотрел на него, а после второго стакана почитал за друга этого, оказывается, тоже бывшего солдата, который когда-то хаживал с Бухолцем и был ранен.

Приятно погутарить с бывалым человеком бывалому служаке.

– А че, не позвать ли солдата, господин сержант, связанный-то никуда не денется из чулана.

– Зови… Пусть идет… – чуть помедлив, великодушно разрешил сержант. – Иван, садись, – сказал он приглашенному Аникой солдату, – пей, но с бунтовщика глаз не спускай, награду за него от губернатора поимеем немалую…

– Слушаюсь, господин сержант, – не заставил долго упрашивать себя солдат и присел к столу.

Аника усиленно его начал потчевать, и его стараниями и солдат, и сержант, уронив головы на стол, мертвецки спали.

На дворе было уже темно. Достав из камелька жирник, Аника вышел в сени, отпер дверь в чулан, где на полу лежал Петр Байгачев.

– Че, вор, отгулял на воле! Давно дыба по тебе плачет, – поднес Аника огонь к лицу Байгачева. – Ай, не признал?

– Пошто не признал, от тебя за версту дерьмом тянет, не хошь, так признаешь!

– Поговори! – пнул его ногой Аника. – Вставай, едем в Тару, сдам судье, там он с тобой потолкует!

– Боишься, однако, виски-то!.. А вот повиси, повиси, не распускай злолаятельный язык!..

– Аникей Иваныч, не задаром о том прошу, денег дам, развяжи… – Откуль у тебя деньги?

– Старец Софоний отцу Сергию передать велел, в портках на брюхе зашиты… Пятнадцать рублей.

Аника нагнулся над связанным. Байгачев отстранился от него.

– Коли так брать станешь, сержанту скажу, отберут… Дай себя порешить!

– Черт с тобой… Повесишься, что ли?

– Нож у меня в сапоге, торопились служилые, не обыскали…

– Не сбежишь?

– Запри меня…

Аника развязал Байгачеву руки, вышел за дверь и сказал:

– Скорей давай, нето караульный проснется, деньги достань…

Через минуту услышал из-за двери шепот: «Спаси, Христос!» и легкий вскрик. Открыв дверь, увидел на полу скрюченного Петра Байгачева. В животе у него торчал нож.