Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 43 страниц)

Глава 26

Сын боярский Родион Качалов сотворил молитву перед иконой Спаса, перекрестился трижды двуперстно и подошел к столу, дабы задуть три свечи в золоченом подсвечнике и направиться за бархатную занавесь к перине, как услышал сильный стук в ворота и громкий гарк многолюдья. От нехорошего предчувствия сердце заколотилось, он спешно накинул червчатый кафтан, снял со стены замковую пищаль и вышел во двор.

– Кто такие? Чо надобно? – громко спросил он, подойдя к воротам.

– Открывай, поговорить надо! – отозвались снаружи. Родион узнал голос Сургуцкого.

– Не время на ночь глядя словесами трясти! Подите прочь, не то из пищали пальну!

За воротами гомон враз перешел в злобное многоголосье выкриков.

– Мы те пальнем, падла! Напугал бабу х…ром!

– Открывай немедля!

– Перемахнем через заплот и раскатим твои хоромы по бревнышку!..

Нехотя Родион снял с железных крюков перекладину-засов и отошел от ворот. Они тут же распахнулись, и во двор ворвались десятка три казаков, вмиг окруживших хозяина. При свете полумесяца было видно, что иные из казаков с пищалями, иные саблями опоясаны, а у большинства в руках палки-ослопы…

– Отдай, не то уронишь! – вырвал из рук Качалова пищаль казак Иван Тарский.

– Ты в кого грозился пальнуть, свиная харя! – схватил за грудки Родиона Логин Сургуцкой.

– Не ведал, кто снаружи, думал тати ночные… Пошто на ночь глядя пожаловали?

– А пошто ты, х…р облезлый, к миру не явился и не повинился! Пошто к изменному воеводе Осипу пристал? – ткнул ему в бороду кулаком казак Бурундук Кожевников.

– Не в чем мне виниться! – вытирая окровавленные губы, процедил Качалов. – Воевода государем поставлен, я ему, а стало быть, государю верен… А с вором Подрезом заодно не был и не буду!..

– Ты, клоп вонючий, воевода Осип миру и государю изменил, а ты потатчик вору! Бей его, казаки! – крикнул Сургуцкой, выхватил у стоявшего рядом казака ослоп и перетянул им по спине Качалова. Казаки сбили Родиона на землю и стали остервенело пинать его ногами и бить ослопами. Он сжался в комок, защищая голову руками. Громко закричал от боли, но это не остановило казаков. «Забьют насмерть», – в страхе подумал он и закричал истошным голосом:

– Объявляю великое царственное слово и дело на воеводу Илюшку Бунакова и дьяка Бориса Патрикеева!

Казаки, как по команде, перестали его бить и вопросительно посмотрели друг на друга.

Слово и дело – не шутка, любой сыск останавливает.

– В чем твое слово? – недовольно спросил Сургуцкой.

– Про то не вам говорить буду! – морщась от боли, с трудом поднялся Качалов.

– За пристава пойдешь! – сказал Сургуцкой и повернулся к стоявшему рядом казаку Тарскому: – Иван, ты при коне, к тебе приставим до утра, закрой у себя в доме. Пищаль его себе оставь, она ему не пригодится боле.

Качалову связали руки за спиной, вывели со двора и водрузили верхом на коня. Тарский сел за его спиной и двинулся к своему дому, стоявшему на соседней улице в полуверсте от дома Качалова.

Подъехав к дому, он сдернул с коня Родиона и завел в избу. Жена еще не спала и недоуменно посмотрела на мужа.

– Подпол открой! – велел он ей. Когда жена подняла крышку лаза, подвел к нему Качалова и подтолкнул к лестнице, ведущей вниз. Качалов опустился на несколько ступенек и попросил:

– Руки развяжи…

– Обойдешься! – усмехнулся Тарский и толкнул его ногой в спину. Качалов мешком полетел вниз.

Когда Тарский с Качаловым скрылись из виду, Логин Сургуцкой закричал:

– Казаки! Пошли в дом, ищите поклепные на мир письма. И делите меж собой награбленное изменником!

Когда казаки ввалились в дом, их встретила воплями жена Родиона, Степанида:

– Ироды-ы! За что мужа увечили, разбойники? Куда подевали?

– Заткнись, не лайся! Родька твой изменник и за то ответит перед миром! Показывай бумаги, какие есть!

– Ничего я вам не покажу. Подите прочь!

– Замолчи, сука! – оттолкнул ее Сургуцкой и направился в угол к большому, обитому полосами раскрашенной жести сундуку. Поднял тяжелую крышку, выкинул под ноги казакам две собольи шапки и постав камки:

– Разбирайте!

– Тати, грабители! Не отдам! – завизжала Степанида и повисла на шее у Сургуцкого. Тот скинул ее резким движением и ударил кулаком в лицо.

– Люди добрые, убива-ают! – заголосила Степанида.

Тут же громко завыли малолетние дети, до этого молча поглядывавшие с полатей. Выскочила из-за бархатной занавеси, отделявший бабий кут, свояченица, кинулась к Сургуцкому и закричала:

– Оставьте, христа ради! Побойтесь Бога! Вы не мужики, коль только можете с бабами воевать!

Бурундук Кожевников перехватил ее, плотно прижав к себе за талию.

– Ишь, справная!.. А ну-ка, пойдем в сени, узнаешь, мужики мы аль нет! – Он потащил ее за порог.

Девка неожиданно вцепилась ногтями ему в лицо и располосовала в кровь щеку.

– Ах ты, бл…дь! – разъярился Бурундук, намотал волосы на кулак и потащил девку за порог. Та, визжа от боли, вцепилась обеими руками в дверную скобу-ручку. Бурундук сорвал с нее нательный крест с изумрудными камешками, сунул его за пазуху и ударил девку кулаком под дых. Она разжала пальцы, он выволок ее в сени и завалил на пол…

А Сургуцкой тем временем продолжал выбрасывать из сундука содержимое, а казаки разбирали кто отрез сукна аглинского, кто кафтан новый, кто шаль, кто рубашку либо штаны… Другие сорвали со стены завеси китайского шелка, ковер калмыцкий. Делили связку соболей.

– Где бумаги? – дойдя до дна сундука, схватил Логин хозяйку за волосы.

– Не ведаю, какие бумаги ищешь!..

– Всё ты ведаешь, сучка!

Он подошел к кровати, скинул на пол подушки, достал подголовник, поднял крышку и вытащил из левого отделения сверток бумажных листков, перевязанных шерстяной ниткой. Сорвал нитку и стал просматривать листки на столе у свечей.

– Вот она! – радостно воскликнул он, поднося лист ближе к горящим свечам. Это была его, Логина Сургуцкого, заемная кабала на пятнадцать рублей, почитай, закабалил Родька на два годовых жалованья. Теперь пусть попробует возвернуть! Он сунул бумагу за пазуху. Туда же отправил горсть перстней и колец с каменьями, извлеченных со дна подголовника.

– Логин, это что за бумаги? – спросил Кузьма Мухосран.

– Кабалы займовые, – ответил Сургуцкой, рассматривая остальные листы. – А вот и крепости кабальные на двух людей… А ведь холопить и крепостить людей в Сибири не велено. И за то ответит пред государем!

– Холопов сих тесть Родиону подарил! – подала голос Степанида, промокая рукавом кофты кровь под носом.

– До тестя доберемся!

– Логин, я ведь тоже Родьке писал заемную кабалу на три рубля, нет ли ее тут? – спросил Кузьма.

– Щас гляну, вот на енисейких казаков кабалы, вот на кузнецких да кетцких… А вот и твоя!

– Так-то вернее! – удовлетворенно потер он руки.

Покинули казаки дом Качалова далеко за полночь. Никто без добычи не остался.

На следующий, апреля четырнадцатый, день на площади перед церковью Богоявления с самого утра кипел сход, на коем верховодили Федор Пущин, Иван Володимирец, Васька Мухосран с братьями Кузьмой и Данилой. Узнав от Логина Сургуцкого, что Качалов объявил слово и дело на поставленного миром воеводу Бунакова и дьяка Патрикеева, Васька в ярости закричал:

– Не надлежит слово сие принимать от изменника! Ложно объявил!..

– Доносчику первый кнут! На козле растянем, все вызнаем и чего для ложно на нас клепал, и слово на воеводу объявлял, – сказал Федор Пущин. – А где Родька-то сам?

– За приставом у Ивана Тарского, – ответил Сургуцкой. – Да вон Иван уж привез его за бедрами на коне! – махнул он рукой в сторону подъезжавшего верхом к площади Ивана Тарского.

Васька Мухосран сдернул с коня связанного Родиона Качалова и схватил за бороду:

– Подписывай повинную, что ложно поклепал на Федора Пущина и других!

– Ни на кого я не клепал! Подписал токмо челобитье!

– Вот токмо и повинную подписывай, что та челобитная ложная! – передразнил его Васька.

– То мне не ведомо, и виниться мне не в чем… Я великое царственное слово объявляю на Бунакова да Патрикеева!

– Миром порешено на воеводу великое царственное слово не принимать, покуда не будет указу от государя по Осиповой измене. А повинную подписывай!

– Не стану!..

– Кнутобой, – крикнул Пущин Степану Паламошному, – поработай как следует!

Родиона Качалова растянули на козле, и Паламошный с оттяжкой стал бить Родиона кнутом. На пятидесятом ударе тот взмолился:

– Хватит!.. Подпишу повинную!

– Сразу бы так! – ухмыльнулся Федор Пущин и сказал Ивану Тарскому: – Отвези его в новую съезжую, пусть воевода с дьяком решат, что с ним делать.

Илья Бунаков долго не раздумывал. Ткнул несколько раз кулаком Родиону в зубы и приказал денщику Семену Тарскому, брату Ивана:

– Отведите его на трюмный двор, чтоб хайло поганое не разевал! Глядишь, там поумнеет! Верно, Борис Исакович? – повернулся он к Патрикееву.

Тот согласно кивнул головой.

Глава 27

– В нашем дому прибыло! – осклабился в ехидной усмешке тюремный сиделец Степан Солдат, подойдя к Родиону Качалову, которого впихнули в заполненную арестантами тюремную избу. – Сидельцы, сколь с него влазного возьмем?

Он хлопнул Качалова по спине, тот поморщился от боли и выругался.

– Отвали! – отпихнул Солдата Васька Былин. – Вишь, человеку плохо. Родион, присядь на лавку. И тебя взяли…

Качалов огляделся, привыкая к полумраку, и мрачно сказал:

– Взяли…

– Что там бунтовщики творят? – спросил Петр Сабанский.

– В городе измена полная… С меня на козле повинную вымучили, что ложно в доношении на Гришку Подреза руку приложил… Двор мой разграбили…

Голос Качалова задрожал от обиды, вздохнув, он продолжил:

– При детишках женишку мою и свояченицу непотребным лаем лаяли, опозорили… Монисты с вороту сорвали, монисты серебряные по шесть рублей… Колты их да мою шапку черевчатую с собольим исподом да золотой нашивкой увели… Кресты нательные серебряные же сорвали, даже и у работницы… Сорок рублей с полтиною денег было, все взяли…. Заёмные кабалы на сорок же рублей Логин Сургуцкой покрал….

– Вот гады! Они ведь и наши дворы пограбят!.. – воскликнул Дмитрий Белкин.

А Качалов продолжал жаловаться:

– Две трубы полотна доброго по пятьдесят аршин на девять рублев унесли… Перстень и крест золоченый с меня содрали… Да он же, Логин Сургуцкой, с товарищами живот тестя моего, Андрея Глазунова, взяли ноне поутру…

– А что поделаешь, сила-то у них! – вздохнул тяжело Иван Москвитин.

– Сила у государя! – возразил Сабанский. – Ему об измене отписать надобно! Ты, Иван, до Охотного моря первый путь проложил, а Федька Пущин рядом, на Бии и Катуни, острог не поставил!.. Так кто государю более услужил?..

– Как тут отпишешь: ни чернил, ни бумаги! – сказал с сожалением Москвитин. – Васька Ергольский караульным приказал настрого все передачи от родичей обыскивать. Вон сегодня мой каравай весь искрошили… Как тут весточку за город передашь! Да и кто отвезет?..

– С воеводой, Осипом Иванычем, совет держать надобно! Он челобитную государю отправит, у него везде свои люди есть, – предложил Дмитрий Белкин.

– Да Осип Иванович сам, почитай, под арестом в доме своем. Там караульных не мене, нежели здесь вкруг тюрьмы! – грустно махнул рукой Качалов. – Токмо холопов за водой выпускают…

Все замолчали, понурив головы.

Васька Былин подошел к Сабанскому и зашептал на ухо:

– Через холопов-то и можно с воеводой списаться иль изустно связь держать!

– Так-то так, токмо каким путем на холопов выйти? – почесав бороду, спросил Сабанский.

– Другого пути не ведаю, как чрез караульных…

– Кто ж согласится! Убоятся изменников.

– Деньги любой страх развеют… Караульные у заплота меняются часто, а вот поговорил бы ты с Трифоном Татариновым, он ведь кум тебе.

– Тришка?! Не согласится – трусоват мужик. Однако и до денег весьма жаден… Подойду к нему, попытка – не пытка!

Тюремный дворский Трифон Татаринов сидел на лавке, навалившись спиной на острожную стену, и наблюдал, как арестанты рыли яму для отхожего места. Одного отхода не стало хватать на всех. По утрам сидельцы стояли в очередь, дабы справить нужду, иные, не утерпев, опрастывались в углу острога. Дабы весь двор не загадили сидельцы, и велел Трифон поставить рядом с прежним отходом новый.

Апрельское солнце порядком припекало, Трифон расстегнул кафтан, вышел за стену к караульным, напился из кадушки воды и опять вернулся на лавку.

К нему подошел Петр Сабанский.

– Дозволь присесть, кум.

– Садись, жалко, что ль!

– Трифон, а ты за свой живот не боишься? – с цепким прищуром неожиданно спросил Сабанский.

– А что мне бояться, я против мира и новой власти не иду, – мрачно ответил Татаринов.

– Ты не токмо не идешь против бунтовщиков, ты им служишь! А ты мыслишкой-то пораскинь, куманек, чем для тебя сие может кончиться!

– Мое дело телячье… Я свою службу несу! А то, что вы наверху перецапались, меня не касаемо.

– Ишо как касаемо! Ты ведь государю Алексею Михайловичу присягал? Присягал! А идешь с изменниками заодно. Сия власть изменная, а посему временная! Все бунтовщикам пред государем ответ держать придется!

– Че те надо, че ты ко мне прилип!

– Я те по-родственному советую: держись от бунтовщиков подальше!

– Вы вон не согласились – и ноне тут, а я на воле!

– Сегодня на воле, а завтра можем местами поменяться, государь измены не простит.

– А мир градской вас за изменников почитает и тоже на государя шлется!

– Я тя предупредил, кто не с государевым воеводой Осипом Иванычем, все ответят! А за тебя, коли нам поможешь, слово замолвим, и наказания государева минуешь!

Трифон вскинул брови и спросил:

– Ну и какова помощь потребна?

– Помоги снестись с воеводой Осипом Иванычем, – перешел на шепот Сабанский.

– Нет, нет, нет! – замахал руками Трифон. – Мне моя шкура дороже! Хочешь, чтоб меня на козле растянули! Ведаешь, что воеводский дом под охраной…

– Ежели по уму сделаешь, никто не узнает! А я в долгу не останусь, денег моих бунтовщикам не достать. За каждую весть от воеводы по полтине получить сможешь…

– Как же я свяжусь с воеводой, в дом-то к нему не войти!

– Я те плачу, ты думай! Говорят, холопы его из дома ходят за провиантом да за водой, караульных кого купи, ежели что… Седни жена харч принесет, скажу, чтоб рубль тебе отдала, а далее за каждое письмо от воеводы или к нему по полтине будешь получать…

Тихон почесал затылок и недовольно выдохнул:

– Ладно, погляжу…

Глава 28

– Макар, да ты спробуй, спробуй пирога-то рыбного, который день почти ничего не ешь! Так ить и живота лишиться можно! – увещевал своего постояльца, кузнецкого подьячего Макара Колмогорца, конный казак Яков Кусков.

– У вас в Томском не от голода, но от бунтовщиков живота скорее лишишься! Чего удумали: отказать государем поставленному воеводе! – сокрушенно покачал лысой головой Макар. – Мало того, и от меня домогаются, дабы пристал к ним! Однако сего не будет! Я государю и Осипу Ивановичу не изменю!

Макар пристукнул кулаком по столу:

– А главные поноровщики – воеводишка Бунаков, дьяк Патрикеев да Федька Пущин! Пристали к подлому люду, к смутьянам, да по их воле творят измену!

Яков согласно покивал головой:

– Так-так…. Больше других народ мутят братья Мухосраны, особливо Васька, гаденыш! Беглый, он есть беглый, сколь волка ни корми, всё в лес смотрит…

– Он же казак, – сказал Макар.

– В казаки поверстали. А так-то он беглый от тягла мужик с Вологодчины…

– Яков, опасаюсь за соболью казну, не успел Осипу Ивановичу сдать кузнецких соболей-от… Как бы их бунтовщики не пограбили! Вечор Родьку Качалова до нитки обобрали. Схоронить бы где…

Со двора раздался громкий стук в ворота двора и следом яростный лай цепного пса.

Яков поднялся, глянул в окно и встревоженно воскликнул:

– Беда, Макар! Смутьяны пожаловали! Человек с десять, с ними Давыдко, денщик Илейки Бунакова…

– За мной пожаловали, воры! Укрыться бы мне, Яков… – спешно надевая дорогильный червчатый кафтан, сказал Макар. – Скажешь, что уехал….

– Спускайся в голбец! Я пойду ворота открывать…

Но открыть ворота он не успел. Казак Степан Кожевников по прозванию Бурундук перелез через заплот, открыл калитку, и во двор вбежали казаки с кольями и ослопами в руках.

– Где Макарка? – схватил за грудки Якова Бурундук. – Супротивника миру пригрел!.. Пред кругом он ответ держать будет!

– Уехал он, с утра уехал… Куда, не ведаю.

– Врешь, падла! – перетянул Якова ослопом по спине Игнат Петлин. – Видел я, как с полчаса тому по двору он лазил. Здесь он, братцы!

Игнат Петлин был соседом. Кускова.

– Пошли в дом! – ткнул Якова в спину сын Игната, Филипп. – Говори, где он, ино с ним в караульную пойдешь!

– Не ведаю. Помстилось Игнату, то я в азяме Макарковом ходил по двору.

– Ищите, братцы, тут он! – крикнул Игнат и побежал с двумя казаками в клеть. Остальные двинулись в дом.

Обыскав клеть, Игнат тоже пошел к дому. Он переступил порог, когда Бурундук Кожевников и денщик Бунакова Давыд тычками выталкивали из голбца Макара.

– Под мешками схоронился, думал тряпкой оборотиться! – с усмешкой сказал Бурундук.

– Ну, что, Колмогор, подьяческая душа, приложишь руку к челобитной на воеводу-изменника и к одиначной записи кругом составленную? – сурово спросил Давыд.

– Князь Иосип Иванович государем поставлен, я ж государю верен до конца живота моего!..

– Ах ты, тварь лысая! А мы что, не присягали! Умнее мира себя мнишь? – взвился Филипп Петлин. Схватил Макара за бороду, согнул в поясе и пнул коленом под дых. Тот коротко ойкнул, будто икнул, осел на пол и свернулся калачиком на боку, обхватив голову руками. Филипп со всей силы стал пинать Макара. Его поддержали Давыд, Ипат и Бурундук. Под ударами их сапог Макар лишь перекатывался с боку на бок.

– Не ходи против воли круга! Не ходи! – приговаривал Давыд. – Оставь воеводу-изменника!

– Сами вы изменники! – прохрипел Макар.

– Ах ты, падла! – воскликнул Бурундук, высоко подпрыгнул и опустился пяткой сапога на бок поверженного. Колмогорец взвизгнул, ноги его сами собой выпрямились, он закатил глаза и, как рыба на берегу, стал беззвучно хватать ртом воздух.

– Не убей, гляди! – сказал Ипат – Нам его к воеводе надо отвести!

– Да ниче ему не сделается! А ну, вставай, гнида! – потянул Бурундук Макара за шелковый пояс и сильно встряхнул. Из пояса выпал кошелек с деньгами. Давыд быстро схватил его, развязал и вытряхнул содержимое в свою шапку. Пересчитав, весело воскликнул:

– Боле четырнадцати рублев! После разделим! – Давыд ссыпал монеты обратно в кошелек и сунул его себе за пазуху. Бурундук глянул на него и криво усмехнулся.

– Животишков-то с Оськой немало натаскал в подьяческий карман, а нам за два года жалованья не дадено! – зло сказал Ипат и повернулся к Якову Кускову: – Где его рухлядь?

Яков опустил глаза и пробормотал:

– Сумы да короб в сенцах…

Бурундук с двумя казаками принесли в горницу две большие кожаные сумы и берестяной короб с крышкой.

– Вот оно, наше жалованье! – радостно воскликнул он, вытряхивая из сумы собольи шкурки.

– Сии соболя кузнецкие в государеву казну… – пробормотал Макар, усаживаясь с трудом на лавку.

– Хватит враки разводить! – одернул его Давыд. – Ведаю от подьячего Захарки Давыдова, что ты вместе с Осипом в государеву казну всё сдал, токмо лучших соболей себе оставили, дабы торговать. Сколь тут соболей?

– Шесть десятков на тридцать рублев… да сто собольих хвостов ценою восемь рублев, да пять бобров карих на двенадцать рублев с полтиною… во второй суме пятьсот корольков белых отборных ценою пятнадцать рублев…

– Ишь, всё посчитал!.. – скривился в усмешке Давыд. – Казаки, нас двенадцать – берите каждый по пять соболей да десятку хвостов, остальное снесем во двор воеводе Бунакову, пусть раздаст кому хочет.

– А тут у нас что за тряпье? – Бурундук вытряхнул на пол содержимое короба. – Кто поизносился, разбирайте рубах трое и штанов столько же. Я ж, пожалуй, возьму камку китайки красной, аршин пять будет…

– Восемь… мрачно сказал Макар. – Да китайки же травной и желтой по восемь аршин же… Всего на десять рублев…

Казаки не заставили себя долго упрашивать. Расхватали шкурки, располосовали ножами на куски косяки китайки и поделили меж собой.

– Вставай! К Илье Микитовичу пойдем! – пнул Макара в колено Давыд и приказал Якову Кускову: – Ты тоже собирайся! Воевода определит куда тебя!

Морщась от боли, Макар неспешно стал натягивать поверх кафтана лазоревый аглинского сукна азям, опоясался кушаком с ножом. Но подскочил тут же Филька Петлин и отобрал нож. Едва надел шапку с собольим исподом и верхом из гвоздичного кармазина, как получил от кого-то сильный тычок в спину концом ослопа и упал перед порогом под смех казаков.

Когда вышли за ворота, уже надвинулись сумерки. Впрочем, и весь день был более схож на осенний: небо затянуто серой пеленой, а полдня шел дождь со снегом. И только сейчас небесный свод очистился, лишь далеко на западе грудились пылающие от невидимого закатного солнца тучи, образуя кроваво-охряное зарево, будто где-то там далеко горел город. Сапоги скользили по раскисшей дороге, и Яков с Макаром то и дело хватались друг за друга, чтобы не упасть. Окружавшие их казаки колья и ослопы оборотили в посохи. Бурундук Кожевников, когда проходили мимо его дома, забежал и оставил изъятую у Колмогорца добычу жене.

Дорожка к воеводскому двору была посыпана речным песком с галькой. Воевода Илья Бунаков во дворе разговаривал с Федором Пущиным. Рядом стояли денщики Семен Тарский и Митька Мешков, войсковой подьячий Тихон Мещеренин и с десяток казаков.

– Челобитную от ясашных, Федор, непременно надо у князцов всех волостей подписать, так что поезжай завтра же…

– Сделаю, сделаю, Илья Микитович! – согласно кивнул Пущин и обратился к Мещеренину: – А ты, Тихон, от посадских составляй челобитье.

– И о крестьянах не забудь, у них на воеводу и Ваську Старкова много добрых слов найдется, – усмехнулся Бунаков.

В открытые настежь ворота вошли казаки с арестованными Макаром и Яковом Кусковым. Денщик Давыд подбежал к Бунакову.

– Илья Микитович, по воле круга привели Макарку Колмогора. С миром заедино быть не желает!..

Колмогорца с Кусковым подвели к воеводе и Пущину.

Федор зло спросил:

– И пошто ты, Макар, с миром не тянешь, воле его противишься?

– Я с Гришкой Подрезом, вором и изменником, быть заедино не желаю! А вам всем Бог судья…

– Повинись, Макар, покуда не поздно! – сказал Бунаков.

– Мне виниться не в чем, и твои казаки тоже воры! Всю меховую государеву казну из Кузнецкого мною привезенную пограбили!..

– Ах ты, тварь, казаков позорить! – взвился Бунаков и ударил Макара в подбородок. – Бурундук, поучи его!

Кожевников с маху ударил упавшего на землю Макара по спине ослопом, потом еще и еще…

– Ну как, будешь с миром заедино? – брезгливо пнул его сапогом Бунаков.

– Я государю не изменю, с вами не буду! – упрямо выдохнул Макар.

После полусотни ударов Бунаков сказал:

– Ладно, завтра с ним разберемся! А на ночь оставьте его за приставом вон у соседа моего, Басалая Терентьева. – Да в железа его, в железа! – зло крикнул он.

– А с этим че делать? – кивнул Давыд на Якова Кускова.

– Пускай домой идет и думает, с кем быть! Не то и ему место в тюрьме найдем!

Нет, не зря говорят, что мужик без пояса, что татарин без креста! Макар благодарил Бога, что бунтовщики не заметили в поясе второй кошелек с десятью рублями. За полтину Басалай Терентьев не только не стал заковывать его в железа, но и дозволил сходить в баню, день-то был субботний. Но попариться не довелось: тело и без того горело от ссадин. Запирая его в холодную клеть, Басалай раздобрился и кинул ему овчинную шубу и армяк. И хотя Макар устроился удобно на широкой лавке, но долго не мог заснуть: одолевали думы о том, что с ним будет, скоро ли дойдет весть о бунте государю…

Проснулся он, когда оконце, затянутое бычьим пузырем, горело ярким желтым светом. Макар надел кафтан, туго опоясался, достал гривенник из кошелька и спрятал кошелек за пояс. За гривенник Басалай принес ему полкринки молока, в деревянной чашке репы-паренки с хлебом и кусочек вяленого мяса.

Однако закончить свою трапезу Макар не успел. Дверь кельи отворилась, и Басалай хмуро объявил:

– Там тебя казаки требуют…

– Че они в такую рань? – насторожился Макар.

– Какая те рань! Полдень скоро, разоспался ты…

Выйдя с Басалаем на крыльцо, Макар сразу понял, что ничего доброго ему ждать не приходится. Во главе полутора десятков казаков с кольями и ослопами стояли главные горлодеры на кругах: Васька Мухосран, тюменский казак Никита Немчинов-Барабанщик, на недавнем круге выбранный есаулом, да беглый Тихон Донщина.

– Колмогор, объявляю тебе волю круга: либо ты с миром заодно и прикладываешь руку к одиначной записи, дабы к изменнику Щербатому не приставать и новому воеводе Илье Микитовичу быть послушным, либо узнаешь, почем фунт лиха! – сурово объявил Васька.

– Осипа Ивановича государь поставил воеводою, а я государю до конца живота моего верен буду. Не стану руки прикладывать к воровским бумагам, хоть кожу сдирайте! Вот те крест! – Макар ткнул два перста в переносицу и нервно перекрестился.

– Ах ты, сучий потрох! Сдерем, токмо поначалу продубим ее! Кто с изменным воеводой заодно, тот сам изменник, государю добра не желает! Берите его, казаки! – скомандовал Васька.

Никита Барабанщик и Тихон подскочили к Колмогорцу, сдернули его с крыльца и сбили на землю. Васька Мухосран первым опустил с маху свой кол ему на спину. Его поддержали другие казаки, замолотили, будто сноп.

– Винись, падаль! – пнул его сапогом Васька.

Но Макар молчал.

– Снимай азям! Слаще будет!.. – дернул Васька за рукав азяма так, что раздался треск по шву у плеча.

– Господи Исусе Христе, яви свою волю, покарай сих воров! – воскликнул Макар.

– Ну, сволота, лучше помолись пред смертью! – Васька выхватил нож из-за голенища сапога и замахнулся. – Подпишешь одиначную запись?

Макар выставил в страхе руки, защищаясь, но ничего не сказал.

Васька махнул ножом, ловко перерезал шелковый пояс и сорвал его. Поднял упавший на землю кошелек, сунул его Никите Барабанщику:

– Делите поровну! А ты, тварь, не поминай Господа нашего всуе! – Васька рванул ворот рубахи Макара и сорвал с груди позолоченный серебряный крест, украшенный жемчугами, и сунул себе за пазуху.

– Последний раз спрашиваю, с миром тянешь али с изменником-воеводой? – пнул его в голову Васька.

– Я с государем, а стало быть, с воеводой!.. – не сразу выдохнул Колмогорец.

– Ну, падла, пойдешь рыбам на корм! Казаки, ведите его к Ушайке!

Никита Барабанщик и Тихон Донщина подхватили под мышки Макара, поставили на ноги и тычками погнали со двора. На дороге, ведущей к речке, несколько раз казаки сбивали его на землю прямо в грязь, волокли по ней, порвали кафтан, вырвали клок из бороды и бранили непотребной бранью…

На мосту через Ушайку, от которого дорога шла наверх к острогу, остановились. Васька Мухосран обратился к Макару:

– Ну, че, одумался? Аль еще в грязь хочешь?

– Грязь не сало, высохла и отпала!.. А вы за всё ответите, воры! – неожиданно зло сказал Макар.

– Ух ты, сучье отродье!.. – выдохнул Васька. Лицо его от ярости побледнело так, что точки угрей на лице стали чернее и, казалось, выдались из кожи наружу. Он ударил Макара колом по голове, сбил шапку. Размашистым пинком сбросил ее с моста в бурлящую коричневую, будто брага, воду и ударил еще раз, целя по лысине. Макар чуть отшатнулся, и удар пришелся по плечу, лишь ободрав кожу на голове.

– Убью, гад! – вконец рассвирепел Васька. Ударил Макара колом под коленки. Тот упал, как подкошенный, ничком, обхватив голову руками. Между пальцами струилась кровь.

Васька размахнулся, чтобы ударить по затылку, но кто-то повис у него на руках.

– Васька, не бери смертный грех на душу!

Это был конный казак Василий Балахнин, шедший к обедне в соборную церковь.

– В воду его кинуть! В воду!.. – вырывался из его рук Мухосран.

– Ладно, Василий, пусть круг решает, че с ним делать! – поддержал Балахнина Никита Барабанщик.

Воевода Бунаков с воли круга определил отдать Макара Колмогорца за пристава Василию Балахнину.