Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 43 страниц)

Глава 13

Еще в марте 20 дня 7158 (1650) года вышел царский указ допросить арестованных по жалобам Осипа Щербатого томичей в Соли Камской и в Устюге, а также всех, кто прибыл в Москву из Томска по делам. Однако лишь почти через год в Москве начались очные ставки Осипа Щербатого, Петра Сабанского, Василия Старкова, Макара Колмогорца, Ивана Широкого и Ивана Каменного с томскими служилыми, оказавшимися в Москве с разными поручениями.

Алексей Никитич Трубецкой сочувствовал Щербатому и следствие вел по-хитрому. Первый вопрос был одинаков, подписывал ли допрашиваемый городские челобитные и жалобы и по какой причине? И ответ обычно получали также одинаковый: в челобитные против Щербатого «писались с миром» и от тех мирских челобитных не отрекаются и те мирские челобитные не лживят. Тогда Трубецкой спрашивал, есть ли жалобы на Щербатого у допрашиваемого лично. Обычно отвечали, что личных жалоб нет, но с миром они согласные. Между тем следствие затягивалось, деньги у томичей заканчивались, пребывание в Москве становилось тягостным. Трубецкой, зная об этом, говорил, что отпустит тех домой, кто напишет заявление, что Щербатого они не винят и мирские челобитные не поддерживают. Такие бумаги написали конные казаки Афанасий Лом, Иван Михайлов, Важен Пичугин и пешие казаки Григорий Девкин, Василий Лебедь, Ганька Сартаков, сын боярский Павел Рыхловский и были отпущены из Москвы. Но таких было мало. Из тридцати четырех допрошенных в Сибирском приказе больше никто таких заявлений не писал.

Февраля 26-го дня призвали в Сибирский приказ на очную ставку казачьего голову Зиновия Литосова, который привез в столицу соболиную казну. Ему очная ставка была с Иваном Каменным и Осипом Щербатым.

– Отчего ты, казачий голова, стакался с бунтовщиками? – сурово спросил Трубецкой.

– Никаких я бунтовщиков не ведал и не ведаю! – ответил Литосов.

– Не ведаешь! А кто отказал от места воеводе князю Осипу?

– Осипу Ивановичу отказали всем миром по великому государеву делу на него Григория Плещеева!..

– Извет тот был ложный! Кроме Григория Плещеева, кто был из первых заводчиков бунта?

– Не было заводчиков, отказали всем миром! – твердо стоял на своем Литосов.

– Как это не было? – не выдержал Щербатый. – А Федька Пущин, а Васька Мухосран… А излюбленный и избранный бунтовщиками атаманом Илейка Бунаков, с изменником дьяком Патрикеевым…

– Бунакова никто атаманом не избирал и не называл! Он с дьяком твоим товарищем был на воеводстве по государеву указу и воеводскую службу на пользу городу нёс!..

– В чем же та польза? – ехидно спросил Щербатый. – В грабежах и насильствах?..

– О грабежах и насильствах не ведаю…

– Меня били по веленью Бунакова понапрасну! – вставил Иван Каменный. – И таможенного голову Митрофанова он же, Илейка, самолично бил!..

– О вашем битье не ведаю, о том самого Илью надобно спрашивать!..

– Спросим, спросим! – сказал Трубецкой. – А ты к апрельской челобитной руку прикладывал?..

– Прикладывал… Со всем городом был!..

– Для чего же прикладывал, иль Осип Иванович насильство над тобою учинил, иль обидел как?

– Насильство надо мной не чинил, а взятки, как о том в челобитной писано, с меня выкручивал…

– Врешь, сучий сын, какие я взятки выкручивал? – закричал Щербатый.

– Забыл, Осип Иванович, как за калмыцкий торг, чтоб мне на нем быть, пятнадцать рублей да десяток соболей взял с меня… Да за верстанье в казаки брал… Шлюся в том на подьячих Захарку Давыдова до Кирьку Якимова…

Осип побагровел, заиграл желваками, но смолчал…

Увидев это, Трубецкой поспешил закончить допрос.

– Ладно, ступай! Будешь за приставом… Из Москвы не уезжать!

На «изгоню» от Щербатого пожаловался и целовальник томского винного погреба Степан Моклоков. Поведал, как Щербатый заставлял приносить на его двор бесплатно бочонки с вином…

После этих расспросов Трубецкой помрачнел, а Щербатый стал думать, чем бы убедить следствие, что нет его вины в бунте.

Июля в 7-й день на очередной очной ставке он протянул Трубецкому несколько мелко исписанных листов бумаги с водяными знаками – гербом города Страсбурга.

– Опять челобитная? – с досадой спросил Трубецкой.

– Уличная роспись томским ворам… Томские казаки при всех воеводах бунтовали, не токмо при мне!..

– Ладно, читай сам!

– «Улики ворам томским казакам в их воровстве», – начал Щербатый, – «Как был в Томском воевода Федор Бабарыкин, а с ним был в товарищах Таврило Хрипунов, и томский сын боярский Иван Пущин, да казаки Ивашко Володимирец с товарыщи, стакався с меншим воеводой с Гаврилом Хрипуновым, воеводе Федору Бабарыкину от государевых дел отказали и дощаник его, Федоров, с животами и запасом разграбили. И за то воровствов Тобольск при боярине при князь Иване Семеновиче Куракине ис Томсково многие иманы и в Тобольском за то кнутьем биты…»

– Иван Пущин – отец Федора Пущина? – спросил Трубецкой.

– Верно, Алексей Никитович, отец его, яблоко от яблони недалеко падает! А Ивашко Володимировец и ныне опять среди главных заводчиков бунта!.. – сказал Щербатый и продолжил чтение:

– «Как был в Томском воевода князь Офонасий Гагарин, и при нем, князь Офонасье, томские казаки Агейко Чижев с товарыщи пятьдесят человек ис Томсково к Руси бегали, поймав государево денежное и хлебное жалованье. А побежали было на Волгу воровать. И их воров, томских казаков, государевы люди по Лаишевым поимали, и в тюрме два года в Казани сидели, и пытаны не однажды. И с пытки говорили, что было им на Волге воровать. А бегучи к Русе на дороге многих торговых людей грабили. И по государеву указу за то воровство в Казане пытав их и бив кнутьем назад в Сибирь в Томской присланы. И то их томских казаков воровство».

– Чижов Агейко, помню, был средь челобитчиков недавних! – сказал Трубецкой.

– Был… А ныне по моей отписке сидит в тюрьме в Тобольске.

– «…Да как был в Томском воевода князь Иван Иванович Ромодановский, и томские казаки Ивашко Володимировец, Кузка Мухоплев с братьею, Сенька Белоусов, Аничка Власов, Завьялко Федотов с товарыщи заворовали, перед приказом собрався скопом и с заговором князь Ивана Ромадановского безщестили всяко, безщесною лаею лаяли, и лаяв из города вышли з большим шумом, и тюремного сторожа от тюремных дверей отбили, и сами силно многие в тюрму входили. И заворовав самоволством семьдесят человек, поехав их к Москве бить челом государю затейными ложными челобитными, взяв под городом дощаник государев и розграбя государевы хлебные запасы на Усть Томи реки, и тот государев дощаник покинули на пустом плесе, и тот дощаник пропал. И за то воровство, за грабеж по государеву указу велено их бить кнутом и государев запас на них доправить назад и за дощаник…

Да как по государеву указу посылан был воевода Яков Тухачевский с ратными людьми на государевых непослушников на киргизских людей войною, и томские служилые люди Куска Мухоплев да Сенька Белоусов с товарыщи заворовали, воеводу Якова Тухачевского середи степи покинули и, иногородних служилых людей подговоря, назад в Томский воротились, государю служить не похотели. И за то их воровство в Томском по государеву указу тритцать человек кнутьем бито…»

– Ладно, довольно! – прервал чтение Щербатого Трубецкой. – Видно, правда твоя, воровство у них в крови!.. Имена-то все те же, что с челобитными приходили и те, что средь заводчиков бунта…

– Да при воеводе Миките Ивановиче Егупове-Черкасском их воровство было, тоже к Русе бежали… А Федька Пущин, будучи с челобитчиками в Москве, подговорил дворовую женку и двух холопов боярских к побегу и увел их в Томск…

– Довольно, говорю! Не опасайся, на тебя опалы не будет, государь повелел все дела по Томску мне вести, и с моего докладу указы пишутся!.. А смутьянов прижмем, чтоб неповадно было! Прижмем! Правда на нашей стороне!

Глава 14

Августа в 4-й день Трубецкой проводил очную ставку Аники Власова и Петра Сабанского.

– Говори имя и с каким делом приехал в Москву? – сурово спросил Власова Трубецкой.

– Аничка Власов я, пеших казаков пятидесятник… Из Томскова пришел с отписками воеводы Михаила Петровича Волынского.

– Был ли ты в городе, когда бунт учинился?

– В Томском никакого бунта не бывало!..

– А воеводе князю Осипу Щербатому от места отказать – это не бунт?

– Воеводе Осипу Ивановичу отказали по великому государеву делу всем город, как един человек!

– Как един?! – усмехнулся Сабанский. – А мы, двадцать человек, в тюрьме год томились за что? Тоже отказали, Осипу Ивановичу?

– За что вас в тюрьме держали, не ведаю…

– Челобитные воровские подписывал ли? – продолжил допрос Трубецкой.

– Подписывал градские челобитные со всем миром…

– Опять со всем миром! – разозлился Трубецкой. – Ужели все до единого руки прикладывали к тем челобитным?

– Не все, иные не прикладывали…

– Сколько тех, кто не захотел рук прикладывать?

– Таких мало, всем городом подписывали…

– Всем городом, всем городом!.. Садись за стол, – кивнул Трубецкой в сторону подьячего, записывавшего расспросные речи, – пиши поименно, кто рук не прикладывал…

– Могу написать токмо тех, кто к последней челобитной рук не прикладывал перед моим отъездом писаной…

– Пиши! – махнул рукой Трубецкой.

Власов сел за стол. Обмакнул гусиное перо в чернильницу и написал сверху листа: «Имена конным казакам, которые с миром не тянут» и ниже стал писать фамилии, то и дело задумываясь.

Пока Власов писал, Трубецкой взял роспись, поданную с утра подьячим Макаром Колмогорцем о том, как его избивали и грабили. Читал Алексей Никитович с интересом, ибо Макар называл, как и Щербатый, главных заводчиков бунта: «Роспись, что взяли в Томском, в Яковлеве дворе Кускова грабежом Макарковых животов Колмогора, соболей и бобров, и денег, и платья и всякой рухляди в прошлом во 156-м (1648. – П.Б.) году, апреля в 15-й день, как заворовали в Томском Илья Бунаков, стакався с ведомыми ворами с Подрезом Плещеевым, да с Федькою Пущиным, да с Васкою Мухоплевом с товарищи.

И по их воровскому совету, Илья Бунаков с товарищи, ис своих воровских кругов послали на меня, Макарка, сыскав, привесть в свои воровские круги, своих советников: Давыдку денщика, да Игнашку Петлина с сыном с Филькою, да Бурундука Кожевникова с товарищи, человек з десять. И тот Давыдко денщик с товарыщи пришли к тому Якову Кускову на двор насильством с великим гарком и з шумом, и меня Макарка, почали бранить всякою непригодною лаею и бить ослопьем насмерть и грабить.

А что пограбили животишек, и то писано в сей росписи:

В сумах взяли 60 соболей кузнецких, цена 30 р.

5 бобров карих, цена 12 р. 50 к.

100 хвостов собольих, цена 8 р.

Да с коробки выняли 2 камки китайки травные, желтоя да красноя, по 6 аршин в камке, цена 10 р.

500 корольков белых отборных, цена 15 р.

Денег 14 р. 60 к.

3 рубашки полотняных, да трои штаны, цена 2 р.

А пограбя меня, Макарка, тот Давыдко да Бурундук с товарыщи, и убив ослопьем, свели в воровские круги к Ылье Бунакову на двор, и Бурундук и перед Ильею бил ослопьем насмерть же, а все приговаривают, что я не приставаю к их воровству. А от Ильи свели в караул, а с караулу отдали за пристава, за конного казака за Басалая Терентьева, и велели мучить в железах.

Назавтрее того к Басалаю Терентьеву из воровских кругов пришли меня, Макарка, убить до смерти и в воду вкинуть Ильины ж советники ведомые воры Васка Иванов сын Мухоплев, да беглой тюменский казак Микитка Барабанщик, да ссыльной за воровство Тимоша Донщина с товарищи, человек с 15, с ослопьем и с колием, и почали бить насмерть за то, что я не пристану с ними воровать вместе.

А бьючи на мне изорвали, волоча в ызбе и на дворе, по мосту и по земле:

Азям аглинского сукна лазорев, цена 4 р. 60 к.

Кафтан дорогильный черевчат, цена 4 р.

Да рубашку полотняную, цена рубашке 45 к.

Да кушак с ножем, цена 1 р. 50 к.

Сорвали пояс шелковой тканой с кошельком шелковым, в кошельке было 9 р. 36 к.

С ворота крест серебряной золочен з жемчуги, цена кресту 2 р. 50 к. Поясу шелковому с кошельком цена 65 к.

3 головы шапку, вершек в гвоздишной кармазин, испод соболий, шапке цена 5 р.

И грабя меня, тот Васка Мухоплев с товарыщи у Басалая и бив насмерть, и оттоле сволокли на Ушайку реку на мост. И тот же Васка Мухоплев на мосту хотел меня колом ушибить до смерти и вкинуть в Ушайку реку. И в страху и в убойстве не упомнил, какие люди меня убить ему Васке не дали. И перевели меня по мосту за Ушайку-реку, и отдали конному казаку Василию Балахнину.

Да в прошлом же во 156 году майя в 3-й день ведомые воры Ильины и Подрезовы и Федьки Пущина друзя и советники Васка ж Мухоплев, Филька Петлин, Агейко Григорьев сын Пономарев, Семейко Тарсково с товарыщи 6 человек приходили на двор к тому ж Василию Балахнину ево, Василья грабить, а меня Макарка, хотели убить, и ограбили меня, и били ослопьем насмерть.

А сняли с меня:

Азям аглинского сукна, гвоздишновой цвет, цена 6 р.

Кафтан камчаты, стеган на бус, лазорев куфтерь, цена 6 р.

Шапка вершок багрецовой, нашивка золотная, испод соболей, цена 5 р.

Опояска бобровая с ножем в окованных ножнах, опояске и ножу с ножнами цена 3 р.

Рубашку полотняную тонкую, цена рубашке 70 к.

Штаны козлиные калматцкого дела желтые на бумаге стеганы, цена 90 к.

Крест с ворота серебряной золочен с красными корольки и с финифтом, цена 2 р. 50 к.

Да денег с чересом сорвали 24 р. 78 к., чересу цена 20 к.

Сапоги с ног сафьянные зеленые подержаны, цена 70 к.

Онучи лятчинные, цена 15 к.

Да я ж, Макарка, в тюрьме будучи от воров в заточенье поел одних своих крошешек издержал и что долгом задолжалса, и тово издержалось 28 р. 90 к.

А что у меня, Макарка, Илья и Борис взяли моих животишек преже того томсково воровства и моего тюремного сиденья и что у мене оне ис тюрьмы вымучили, угрожаючи всяким мученьем, и то у меня объявитца в ысковых челобитных».

«Так одного подьячего токмо пограбили, а еще смеют писать государю, что никаких дворов не грабливали! – подумал Трубецкой. – За такие дела вешать надо!»

Он велел подьячему подать последние томские челобитные и стал их читать.

Перед вечерней надо было идти на доклад к государю…

– Ну что, написал? – спросил он Власова. – Сколько с миром не тянут?

– Сорок шесть конных казаков и двенадцать пеших… Петра Сабанского с товарыщи не писал, – ответил Власов.

Месяц тому назад Осип Щербатый при очной ставке с этим же Власовым подал список своих сторонников числом вдвое больше. Однако среди фамилий, им указанных, Трубецкой увидел и те, что были под челобитными. И с досадой подумал, что список Власова, пожалуй, ближе к истине, и почти весь город забунтовал против воеводы Щербатого. А весь город не перевешаешь.

Во второй половине августа в Москву добрались томские челобитчики во главе с Федором Батраниным. Несмотря на воеводскую отписку, что челобитчики идут к государю от всего города, по пути они не получали государственных подвод. Да и опасаясь ареста, подобно Аггею Чижову, в городах в приказные избы не обращались и «волоклись» до столицы пятнадцать недель. «Дорогою… едучи, всякие нужи и бедности терпели и последние платьишка с себя испроели».

Но все-таки добрались и 29-го дня августа вручили в Сибирском приказе общегородскую челобитную. Остальные челобитные подали в сентябре.

Для Алексея Никитича Трубецкого ничего нового в челобитных не было. Те же жалобы на «насильства и изгоню» от Щербатого и требование провести обещанный государем справедливый сыск по всему городу, а не по одиночке. Читая челобитную Федора Пущина с объяснением, почему они в Сургут выезжать отказались, Трубецкой мысленно обругал Скворцова и Ерохина. В наказной памяти и впрямь Скворцов писался с «вичем», Львовичем, а имя государя не упомянул… Справедливый же сыск Алексею Никитовичу был не нужен.

Трубецкой приказал всех семерых задержать в Москве для допросов и очных ставок. Шестерых отдал за приставов, а Тихона Хромого посадили в тюрьму как беглого, поскольку на него пришел донос дьяка Ключарева, что Тихон должен быть выслан вместе с Федором Пущиным в Сургут, однако он бежал в Москву…

Сентября 20-го дня Трубецкому вручили челобитную на имя государя от самих шестерых челобитчиков. Здесь были обычные жалобы на Щербатого, что по его ложным отпискам следствие затягивается и в Москве и в Томске, просили убрать от следствия Скворцова, Ерохина и дьяка Ключарева и провести обещанный справедливый сыск по новой Уложенной книге… Трубецкой хотел вообще не подавать эту челобитную государю, но опасаясь, что упрямые челобитчики подадут ее прямо государю, передумал. К его удовлетворению, государь отписал, чтоб решение по сим делам принимал сам Трубецкой.

Допросы и очные ставки тянулись второй год и от московской волокиты устали не только задержанные томичи, но и Петр Сабанский «с товарыщи», хотя были на свободе и получали в Москве жалованье. Сентября 22-го дня Петр Сабанский, Василий Старков, Иван Широкий и Макар Колмогорец подали в Сибирский приказ челобитную от имени двадцати двух человек сторонников Щербатого, которые были отправлены из Томска в Тобольск и в Москву. В челобитной они писали, что на очных ставках ими правда о бунте открыта, больше нужды в них нет, а ныне: «…мучимся и разоряемся четвертый год и домишков своих не знаем, в Томском в тюрме болши году животы свои мучили, а здесь на Москве скитаемься бес твоего государева указу два года, помираем голодной смертью, а к твоей государевой руке мы, холопы твои, и по сю пору не ставлены…» Просили «указ и оборонь учинить, чтоб впредь в твоей государьской в далной вотчине в Сибире тем вором и иным, на то смотря, воровать, бунты и круги заводить было неповадно».

Почти в одно время были поданы три челобитные, по совпадению также от двадцати двух человек, с другой стороны: от томских служилых, задержанных в Москве. В них они писали, что приехали в Москву «от города по выбору в челобитчиках, з градцкими заручными челобитными, бить челом тебе, государю, обо всяких грацких нужах и на твоево государева на прежнего воеводу на князя Осипа Ивановича Щербатого и на ево ушьников и советников». Однако по наущению князя Осипа посажены в тюрьму или отданы за пристава или на поруки и теперь «наги и босы и голы… а что, государь, было куплено для твоей государевой службы ружья и ратной збруишка, и то, государь, все на хлебе съели». Просили провести сыск по Уложению и дать милостивый указ и не верить ложным градцким смутчикам, а верить челобитным от всего города. Писали, что тобольские сыщики нарушают государев указ о справедливом сыске, ведут следствие, дружа Щербатому…

В Сибирском приказе князь Трубецкой допросил тридцать четыре человека из томских служилых людей, оказавшихся в Москве по службе либо с челобитными. Два десятка из них он определил как явных противников Осипа Щербатого и намеревался доложить государю, что за ними в этом деле вина явная и их надлежит наказать. Остальных четырнадцать человек можно было отпускать в Томск.

Глава 15

Следствие Скворцова и Ерохина в Томске наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Помог им в том поп Богоявленской церкви Сидор Лазарев, духовный отец Осипа Щербатого и Михаила Ключарева. Ответы его сверяли с тем, что писали в своих отписках Щербатый и Ключарев. Всё, что Сидор рассказывал, совпадало с тем, что писали бывший воевода и дьяк. Среди главных заводчиков смуты, он назвал Федора Пущина, Ваську Мухосрана, Степана Володимерца, Степана Паламошного, Федора Батранина и Михаила Куркина. Однако при этом Сидор говорил, что за заводчиками пошел почти весь город… Назвал он и тех, кто не признал подлинными государевы грамоты, которые привез Федор Пущин из Москвы. Такие же показания дал дьякон Троицкой церкви Иван Кирьянов. По его словам, Щербатому отказал весь мир, в том числе и многие остяки.

Допросили попа Спасской церкви Верхней слободы Ипата. Ничего нового он не добавил. А на вопрос, за что били подьячего Василия Чебучакова, сказал, что не упомнит…

Ценные и нужные первые показания от служилых дали те, кто бунтовщиков не поддерживал, но и не был ими посажен в тюрьму. Это были дети боярские Степан Неверов, Семен Лавров, Григорий Копылов, Григорий Пущин и жилецкий человек Иван Каменный.

Получалось, что князь Осип Щербатый и дьяк Михаил Ключарев писали правду о том, что случилось в городе.

Однако все оказалось непросто с рядовыми казаками. Большинство из них отвечали, что они уже отвечали перед Волынским и Коковинским и «в другой раз сказывать нечево». Первую «отказную сказку» подали казаки Иван Чернояр, Филипп Помельцев, Мартын Рожнов и Тренка Епифанов.

Однако следствие стало вести легче, когда еще до ледостава десять человек во главе с Федором Пущиным были все-таки высланы из города в Сургут. Помогли новые воеводы Никифор Осипович Нащокин и Аверкий Федорович Болтин с дьяком Петром Михайловым, сменившие Волынского, Коковинского и Ключарева. Новые воеводы пригрозили Пущину, что вызовут из Тобольска команду и отправят их насильно, если надо будет, то с боем…

Но томские казаки и без Федора Пущина продолжали стоять на своем и от показаний отказывались. Заодно с ними были и жилецкие и оброчные люди. Так, февраля в 17 день 7160 (1652) года жилецкий целовальник Кузьма Батура, а с ним еще дюжина человек подали сыщикам отказную сказку, в которой они писали, «что послали к государю к Москве о сыску все грацкие люди челобитчиков… чтоб государь пожаловал их, велел сыскивать по своему государеву указу повальным обыском. А до томских грацких челобитчиков про сыскное дело им Степану и Петру не сказывать. А как-де челобитчики их с Москвы в Томский приедут, и кому государь укажет сыскивать, и они к сыску готовы, а до челобитчиков-де им к сыску не хаживать». Через несколько дней такими же словами отказали в показаниях пешие казаки Елисей Долгий и Степан Свияженин.

Скворцов решил допросить еще попа, бывшего духовным отцом у Бунакова, Меркурия. Но тот сказал, что не упомнит, какие речи говорил Волынскому и Коковинскому, и опасается наказанья за «рознь». Напрасно его убеждали, что то, что было говорено, когда в городе был Федор Пущин, не действительно. Но Меркурий стоял на своем…

А конный казак Дружина Шелковников имел наглость сказать, что ничего не знает о челобитчиках, ходивших с Федором Пущиным в Москву, но зато хорошо помнит, как жители слободы Верхней ходили с блюдом по городу, собирая деньги на взятки Щербатому… Но такие свидетельства Степану и Петру были не нужны. Картина бунта пред ними все более и более прояснялась…