Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 43 страниц)

Глава 35

В 7-й день июня в съезжую избу пришли дети боярские Федор Пущин, Василий Ергольский, пятидесятники Кирилл Власов, Матвей Давыдов, Никита Расторгуй, Иван Игнатьев, Осип Филимонов, Мартын Гиринский, десятники Абрам Кизылов, Прон Голешихин и били челом воеводе Илье Микитовичу Бунакову от всех «градских жителей», детей боярских, конных и пеших казаков, чтоб отпустил он второе посольство из Томска в Москву для подачи городской челобитной государю.

– Рук много ли приложили к сей челобитной? – спросил Бунаков.

– Более даже чем в прошлогодней городской челобитной, что я отвёз в Москву!.. – сказал Федор Пущин.

Бунаков недоверчиво глянул на него, взял листы и стал просматривать челобитную. Сразу бросилось в глаза, что среди челобитчиков названы те, кто подписать ее не мог: Родион Качалов, Григорий Пущин, Юрий Едловский… Понял, что вписывали служилых по кликовому списку. Но махнул в душе рукой: в Москве вряд ли знают, кто с миром не тянет…

– Сколь человек пошлем? Денег в казне нет…

– Подумали, семь человек хватит!..

– Кого поименно выбрали?

– Начальным пойдет десятник Аггей Чижов да с ним казаки Сёмка Белоусов, Кузьма Мухосран, Сергунька Володимирец, Мишка Корнилов, Тимошка Овдокимов и войсковой подьячий Тихон Мещеренин, – сказал Пущин и добавил: – Тихон со мной был, все ходы в Москве знает…

– Денег могу дать токмо четыре рубля на всех!.. Но в отписке напишу воеводам в города, чтоб вам с отправлением и жильем помогали, ибо они посланы всем миром, от всего города… Подлинную городскую челобитную оставлю у себя, казаки повезут копию…

– Для чего так? – спросил Ергольский.

– Для спору и следствия, чтоб новые воеводы видели подлинное приложение рук и не говорили, что имена сами ложно вписали!..

Через седмицу, в 15-й день июня, челобитчики отбыли на дощанике из Томска.

Кроме копии общегородской челобитной, они увозили челобитную о городской печати, отписку Бунакова о словесном челобитье служилых, почему они отказывают Щербатому и Ключареву и что вина ложится на них, казаков, а не на воеводу Бунакова, отписку Бунакова о получении государевых грамот, о том, что по ним исполнено, а что не исполнено и почему. Его же отписку о незаконном калмыцком торге Щербатого, написанную еще в ноябре-месяце…

В этот же день Бунаков вызвал к себе казаков Тимофея Серебенника, Неудачу Жаркова и Якова Сгибнева и неожиданно для них заявил:

– Отчего с Аггеем Чижовым вместе не поехали? – удивленно спросил Серебренник.

– Ежели где с ними столкнетесь, можете вместе ехать, но бумаги обязательно врозь подайте! Ибо здесь измена Щербатого явная, и надобно, чтоб ее отдельно смотрели! А коли подать с другими челобитными, в Сибирском приказе князь Трубецкой, поноровку Щербатому чиня и дружа ему, может государю ее немедля не подать… Аггею Чижову с казаками ведать, что вы везете, тоже ни к чему! Обязательно отдельно подайте, еще раз говорю!..

– Сделаем, сделаем, Илья Микитович, как скажешь! – заверил Тихон Серебренник.

Глава 36

Июня в 25-й день Илья Бунаков принимал в посольском дворе, перенесенном после похищения городской печати Щербатым в дом подьячего Никиты Кинозера, послов от телеутского князца Коки. Послы были знатные: брат самого Коки, Идерек Батыбешкары, бывавшие ранее в Томске Кожан, Батый и шурин Коки, Урзутак.

По обычаю, справившись о здоровье царя Алексея Михайловича, стоя и без шапки, послы вручили в поминок Бунакову несколько соболей, ковер и на словах сказали, что главный поминок – степной жеребец, обгоняющий на скаку ветер, стоит во дворе. Бунаков поблагодарил за подарки и справился о здоровье Коки, так же стоя и без шапки. Послы ответили, что Кока, слава Небу, пребывает в полном здравии, как и великий князь и царь Руси.

Толмачил переговоры Тосмамет Енбагачев.

Повели разговор о возобновлении калмыцкого торга со всем городом, что отныне князь Щербатый не станет мешать сему торгу и обижать людей Коки Абакова. Но людям же Коки не следует обижать людей царя и брать половину ясака себе, от того числа соболей, что шли в государеву казну. Кожан и Идерек ответили, что о том им говорить не велено, что-де о том может говорить лишь сам Кока… Бунаков спросил, ведомо ли послам, что в письмах к контайше, правителю Джунгарского ханства, князь Щербатый называл себя братом. Послы ответили, что им о том не ведомо, и только Урзутак накануне этой встречи обласканный Бунаковым, поившим его вечером медовухой, сказал, что ему говорил о том брат Коки, Суртай. Когда же Бунаков спросил, слышали ли они о том, что князь Щербатый хотел вместе с контайшой идти войной на Коку, Кожан и Батый отрицательно замотали головой, Идерек промолчал, а Урзутак сказал, что слышал, как Кока упрекал при встрече князя Щербатого за то, что тот подговаривает контайшу идти войной на телеутов…

После его слов Кожан и Батый заволновались, стали кричать на Урзутака, а Кожан даже схватил Урзутака за грудки, но Бунаков прикрикнул на них и спросил Енбагачева, из-за чего ссора. Тот ответил, что Кожан и Батый уличают Урзутака, что он уже год не видел Коку и не мог слышать такие слова…

Бунаков усмехнулся в усы, окончил прием и поспешил в съезжую избу. Там он продиктовал Захару Давыдову отписку государю о приходе послов от телеутского князца Коки и о том, что они подтвердили статейный список Бурнашева о том, что князь Осип государится и готовит измену…

И немедля отправил отписку в Москву, ибо скоро такие отписки он отправлять не сможет, потому что дошли вести, что посланные в Томск новые воеводы миновали уже Сургут. Одно в этих вестях обнадеживало, что воеводами по государеву указу поставлены Михаил Петрович Волынский и Богдан Андреевич Коковинский. Богдан Андреевич приходился свояком ему, Бунакову. Сестра Коковинского была замужем за братом – Андреем Никитовичем Бунаковым.

Однако родство родством, но государев указ надо было исполнять. Потому в последний день июня Бунаков отправил из тюрьмы с караульными под началом Михаила Яроцкого в Тобольск Петра Сабанского и с ними остальных арестантов.

Теперь по государеву указу всё, что мог, он исполнил и можно было ждать прихода новых воевод.

Часть III
ПО ГОСУДАРЕВУ УКАЗУ

Глава 1

Новые воеводы Волынский и Коковинский прибыли в Томск августа в 6-й день 7157 (1649) года. В Нарыме они задержались на несколько дней, дабы узнать, что делается в Томске и не будет ли им противности от казаков. Перед самым отплытием из Нарыма в город прибыли отпущенные Бунаковым Петр Сабанский «с товарыщи». Волынский приказал Яроцкому доставить бывших арестантов обратно в Томск, ибо по указу им велено поначалу произвести сыск в городе.

По прибытии, не сходя с дощаника, воеводы послали денщиков к Щербатому и Бунакову, чтобы те пришли к ним на дощаник.

Бунакова долго дожидаться не пришлось. Он вступил на дощаник в некотором смятении: как-то примут его новые воеводы, не посадят ли сразу в железа… Однако опасался он напрасно. Богдан Коковинский радостно заулыбался при виде Ильи и обнял его:

– Ну, здравствуй, свояк!

Волынский также приветливо пожал руку.

– Сказывай, как у вас тут дела? – спросил Коковинский.

– Дак вы, поди, всё знаете: князь Осип заперся в своих хоромах, а мы служим… – уклончиво сказал Бунаков.

– Да ты не опасайся, говори, как есть, мы сыскивать будем вправду!.. – сказал Волынский. – Токмо надо перво-наперво нам город принять по государеву указу…

– Государев указ, что был учинен по нашему прошлогоднему челобитью, я исполнил, кроме того, чтобы до вашего приезду сидеть мне с Щербатым и Ключаревым вместе. Мир того не захотел… Послали новых челобитчиков к государю…

– Видать, крепко донял Осип людей, коли даже государя ослушались!.. – покачал головой Волынский. – Осипа я давно знаю!.. Еще на Тереке в прошлые годы две семьи его холопов ко мне сбежали, он просил вернуть их, но я не отдал, ибо холопы молили Богом не отдавать их на расправу… Так стал я для него самый головной недруг!..

– Ладно, о делах после… Тебе брат твой Аникей бочонок заморского вина передал, заберешь его к себе, а сейчас отведаем из наших запасов! Проходи к столу, – показал Коковинский на дверь в чердак – надпалубное помещение.

Но угостить Бунакова новые воеводы не успели. Вернулись посланные к Щербатому два денщика и сообщили, что караульные у Воскресенских ворот не впустили их в город, хотя они им и сказывали, от кого они пришли.

Воеводы переглянулись, а Бунаков сказал денщикам:

– Идемте со мной!

Подойдя к воротам, он приказал пропустить денщиков. Караульные помялись, но молча открыли ворота. Бунаков направился обратно к дощанику.

Денщики вручили Щербатому письмо от Волынского и Коковинского с приказом готовиться к сдаче города и немедленно очистить воеводский двор и переселиться в дом, который укажет Бунаков.

Прочитав письмо, Щербатый побагровел и закричал:

– Передайте воеводам, что через караул идти опасаюсь, ибо Илейка и его советники меня убьют!..

Денщики передали слово в слово.

Воеводы, принявшие вина, пребывали в благодушном настроении, и Волынский махнул рукой:

– Ладно, пускай до завтра сидит!..

И, продолжая разговор, сказал:

– Твои челобитчики все тебе верно рассказывали о московском бунте…Чернь поднялась из-за таких, как ваш Щербатый… И пожар был большой, хоть и был он учинен по веленью Морозова, а он живой остался, уговорил государя народ не казнить его, как Плещеева и Трахниотова, но только сослал… А октября в 29-й день прошлого года был он уже на крестинах у царевича Дмитрия Алексеевича… И в ссылку возвращен не был! А почитай, в ссылку воеводами дальние города были отправлены первые знатные бояре, неугодные Борису Ивановичу Морозову: Семен Васильевич Прозоровский – в Путивль, Федор Федорович Волконский – в Олонец, Никита Иванович Одоевский – в Казань, а ведь они Соборное уложение составили, по которому всем жить… А Василий Борисович Шереметев по какой причине воеводой стал в Тобольске? По той же самой!.. Аз грешный был поставлен судьей

Земского приказа заместо Левонтия Плещеева, а где я ныне? Здесь в этой дыре! – сердито махнул Волынский рукой в сторону города.

– Так на Щербатого, говоришь, племянник Плещеева, Гришка, государево дело объявил? – спросил Коковинский. – Где он сейчас?

– Арестовал я его по государеву указу, – ответил Бунаков.

– То верно учинил! По нему среди первых будем сыскивать! Ты Илья не обессудь, сыск будем вести взаправду! Мы тоже люди государевы, подневольные… – сказал Волынский. – Благо, что вы князя Осипа не убили! Неведомо, как тогда повернулось бы… Ныне в Соборном уложении прямо записано, кто учнет в городах на воевод приходить скопом и заговором и учнут грабить и побивать, тех людей казнить смертию безо всякой пощады!.. Благо, что не убили… Тогда бы и сыск другой был!..

На другой день к Щербатому были посланы денщики с тем же указанием: освободить двор. Вернувшись, они сообщили, что князь не выходит и сказал, что ему выйти, значит, выйти на смерть, и что выйдет он только, когда Михаил Петрович сам придет и его защитит…

– Много чести блудливому воеводе! – разозлился Волынский.

Вызвал Бунакова и спросил:

– Есть в городе, кто князю Осипу дружен, с кем не испугается выйти?

– Полагаю, сыну боярскому Степану Неверову он поверит!

– Пусть Неверов соберет для охраны казаков и приведет перед обедней Щербатого и Ключарева в собор для оглашения государева указа, и ты там же будь!

Троицкий собор был битком забит. Так, что Степану Неверову и казакам, охранявшим Щербатого и Ключарева, пришлось расталкивать толпу. Послышались злые возгласы: «Кровопивца!», «Дождался, изменная рожа!», «Будет тебе, вор, от государя!»

Волынский в тишине с амвона зачитал царский указ о смене воевод и указ о проведении следствия по жалобам городских жителей.

Затем вместе с Щербатым, Бунаковым и Ключаревым новые воеводы пошли к старой съезжей избе. Вместе с ними в избу вошли Федор Пущин, Василий Ергольский, Василий Мухосран, Остафий Ляпа, Иван Чернояр, Зиновий Литосов, Филипп Петлин, Степан Моклоков, Степан Неверов, подьячие Захар Давыдов и Михаил Сартаков и таможенный голова Федор Митрофанов.

Волынский и Коковинский сели во главе стола, остальные – на лавках подле стола и у стены.

Волынский встал и сказал:

– Согласно государеву указу нам надлежит принять у прежних воевод город безволокитно. Счесть денежную казну, соболиную казну, порох и свинец и хлебные запасы… Надлежит принять, – развернул он лист и прочитал: «Печать царства Сибирского Томского города, и город, и острог, и городовые и острожные ключи, и взяв с собою городничих идти по городу и по острогу, и пересмотреть на городе и на роскатех всякого наряду и городовых и острожных крепостей, и слухов, и подкопных мест…»

Волынский положил лист и закончил:

– Приняв город у обоих воевод, надлежит недостачу доправить на них и отпустить в Москву!

– Меня с Илейкой равнять не надлежит! – надменно сказал Щербатый. – Я государем поставлен на воеводство, а он бунтовщиками!.. И отвечать за то, что ими уворовано, я не буду! Одного пушечного зелья на пальбу по праздникам в угоду бунтовщикам сколько зряшно потрачено!..

– Да ты сам первый вор! – вскочил Васька Мухосран. – Всю недостачу на тебя одного доправить надо!

– Тебя не спрашивают, не сплясывай! – огрызнулся Щербатый.

– Напрасно не дали тебя, вора и изменника крестному целованью, в воду посадить! – с сожалением воскликнул Васька.

– Ты, Осип, нос-то не задирай, не то быстро его опустим! – с угрозой сказал Федор Пущин.

Щербатый злобно на него зыркнул, но ничего не сказал.

Дабы не дошло дело до рукоприкладства, Волынский приказным тоном сказал:

– Всем, кто к какому делу приставлен, к зелейному погребу, к винному погребу, к соболиной казне, к таможенному делу готовить приход и расход для росписного списка! Покуда росписной список, Осип Иванович и Илья Микитович, не подпишите, Москвы вам не видать! Мы же с Богданом Андреевичем Коковинским и с дьяком Михайлом Ключаревым начинаем сыск по градским челобитьям!

Глава 2

Осип Иванович Щербатый после прибытия новых воевод уже несколько дней пребывал в постоянном раздражении духа. И было отчего! Не такого разрешения бунтовского дела ждал больше года. И что же вышло? Прислали вторым воеводой свояка Илейки, Богдана Коковинского, а первым воеводой давнего недруга ему, Осипу, Михаила Волынского. Эту недружбу к себе и поноровку Илейке Бунакову он почувствовал с первого дня. Его, князя Щербатого, сравняли с каким-то безродным дворянишком и бунтовщиком!

Вчера Волынский захотел, чтобы вместе передали ключи от городских и острожных ворот. Городские ключи с начала бунта остались у Щербатого, а острожные у Илейки. Осип Иванович отказался отдавать свои ключи вместе с бунтовщиком… А поставили его с женой и дворовыми людьми в избе на лугу у посада в неогороженной избе. Приходи, Федька Пущин, убивай воеводу!

Он отправил государю челобитную с жалобой на Волынского и Коковинского, в которой писал, что они беспрестанно пируют друг у друга, переезжая из дома в дом, что велел Волынский в его, Щербатого, «росписной список написать подьячему, чем владел и ведал по своему воровскому умыслу и самовластием Илья Бунаков», что будто принял у него, Щербатого, город и острог, и городовые и острожные ключи, «и на городе наряд». Еще написал: «И волочили меня к себе в съезжую избу на всякий день; воры Илья Бунаков с товарыщи меня лаяли и позорили, а они их, воров, не унимали».

Вот и сегодня, в 12-й день августа, известили, что после обеда надлежит быть у них с ключами и городской печатью.

У дверей съезжей избы он едва не столкнулся с дьяком Михаилом Ключаревым. Тот выскочил из дверей с злым красным лицом.

– Кто там? – спросил Щербатый.

– Советниками Ильины подали, будто от всего мира, челобитную, дабы меня к сыску в городе не пускать!

– И что воеводы?

– Сказали, что мне у сыска быть не надлежит! Не дождавшись на то государева указу!

– Отпиши о том государю! Поноровку воеводы ворам и изменникам чинят!

– Отпишу, Осип Иванович! Непременно отпишу!

В избе он увидел ненавистных ему людей: Илью Бунакова и главных его советников – Федьку Пущина, Ваську Ергольского, Ваську Мухосрана, Осташку Ляпу, Ивашку Чернояра и Фильку Петлина.

– Осип Иваныч, хватит упрямиться, сдавай ключи и печать и верни все бумаги, кои в свой дом унес! По твоей вине мы город принять не можем! – обратился к нему Волынский.

– Вы город принять не можете не по моей вине, а по Ильиной вине и его советников! – кивнул Щербатый в сторону Бунакова. – А меня с ним ровнять не надлежит!

– Коли немедля не сдашь городские ключи и печать, останешься зимовать! – сердито воскликнул Волынский.

– Вот се верно! – одобрил Федор Пущин.

Щербатый скрипнул зубами и процедил:

– Черт с вами! Отдам…

И направился к выходу. Но Волынский остановил его:

– Останься, Осип Иваныч! Получен указ по государеву делу на тебя, Григория Подреза-Плещеева. Указано провести меж вами очную ставку! Его сейчас приведут… Челобитчики, подите во двор и не мешайте сыску.

Когда Подреза привели, Волынский сказал:

– По государеву указу от марта третьего дня проводим между вами очную ставку… Григорий, наперед скажу, что велено, коли ты не скажешь, в чем государево дело, или будешь говорить, что скажешь в Москве, тебя не слушать, вракам твоим не верить и огнем жечь!.. Спрашиваю, подьячий, записывай, – приказал он Захару Давыдову, – какое есть государево дело на воеводу Осипа Ивановича Щербатого?

Григорий осклабился и, презрительно глядя на Щербатого, ответил:

– Никакого государева дела за воеводой нет!..

– Чего для ты ложно извещал на воеводу?

– Чтоб выйти из тюрьмы! Он же меня безвинно в тюрьму кинул!..

– За ложный извет будешь наказан кнутом! По указу же после наказания велено отправить тебя на службу в Якутск в чине сына боярского…

– Давно его туда надо было! – удовлетворенно сказал Щербатый.

– Я тебе, Оська, давно сказывал, что далее Якутска не сошлют! – ухмыльнулся Подрез.

Когда Григория увели, Волынский сказал Щербатому:

– Осин Иваныч, по тебе особый государев указ пришел от марта четвертого дня… Велено посчитать тебя порознь за годы, что ты городом правил, росписной список отдельно составить, а за отчетом всяких дел велено считать Илью Бунакова и подьячих, на них же доправить недоимки, какие будут…

Щербатый в душе возликовал: «Слава богу, дошли мои челобитные и отписки до государя!»

Волынский продолжил:

– Однако, покуда росписной список по себе не подпишешь и города не сдашь, из Томска не уедешь.

Осип Щербатый упрямиться не стал, сдал ключи и печать, подписал росписной список и августа в 19-й день отбыл из города на девяти дощаниках, нагруженных воеводским добром.

Воеводы же Волынский и Коковинский сообщили в Москву о приеме города и о начале сыска.

Глава 3

Челобитчики под началом Аггея Чижова добрались до Москвы в конце сентября. А двадцать девятого числа подали в Сибирском приказе боярину князю Алексею Никитовичу Трубецкому челобитные и отписки Бунакова. Глава Сибирского приказа принял челобитчиков неласково.

– По томским челобитным государем указы учинены были в прошлом году! – недовольно сказал князь, окидывая челобитчиков подозрительным взглядом из-под кустистых черных бровей.

– Нонешние наши градские челобитные по тем государевым указам писаны, будь добр, Алексей Никитич, отдай их государю, дабы он новый указ по томским делам учинил!..

– Ладно, посмотрим!..

Однако смотреть по всему не торопился. В Сибирском приказе уже лежали отписки Щербатого, и Трубецкой в душе сразу принял его сторону. Государь же после бунтов в разных городах приказал быть в делах осторожным и чернь, особенно в дальних окраинах, не озлоблять понапрасну. Сибирские же челобитчики были весьма настырны, каждый день приносили челобитные от одного-двух из них, чтобы он подал привезенные ими челобитные государю. Алексей Никитич отговаривался многими делами, недосуг, мол, их челобитные рассмотреть… И вот через десять дней заявились в Сибирском приказе перед Трубецким впятером.

– Илья Никитич, подал ли ты томские челобитные государю? – спросил Аггей Чижов.

– Не подавал, ибо срочных других дел навалилось много…

– Подать государю бумаги – дело нехитрое, – осмелился подать голос Сенька Белоусов.

– Учить меня будете, когда подавать бумаги государю! Или, думаете, у государя делов нет, кроме ваших?

– Илья Никитич, за десять дней можно уж подать было! Коли не подашь, мы будем изустно государю челом бить! – твердо сказал Чижов.

– Пугать меня удумали! – разозлился Трубецкой. Он окликнул стрельцов и приказал:

– Запереть всех в казенке!

Оставшийся на свободе Кузьма Мухосран дерзнул и, узнав, что государь пойдет крестным ходом с иконой Михаила Архангела, на Красном крыльце бил челом устно, дабы государь по поданным в Сибирский приказ томским челобитным учинил свой указ. Алексей Михайлович недовольно посмотрел на Трубецкого, тот махнул рукой, и стрельцы мигом скрутили Кузьму, и Трубецкой приказал посадить их в казенку Казанского дворца.

На следующий день пришел к арестантам злой и закричал на них:

– Ну, что, мужики, как похвалялись, так и сделали! Посидите в тюрьме, а после государя будет вам милость – головоотсечение!

В темнице Аггей Чижов обратился к землякам:

– Ну, что, братцы казаки, делать будем?

– Что тут сделаешь, – отозвался Кузьма, – либо милость от государя, либо немилость. Скорее, прав боярин, казнят нас!..

– Умереть за мирское дело не страшно, вот бы токмо казаков о том известить!.. Письмо бы им написать…

– Да где ж тут бумагу возьмешь! – махнул рукой Чижов.

– Попробую добыть, – сказал Булдачко Корнилов, снял с себя большой серебряный нательный крест, изукрашенный камнями, и застучал в дверь, зазывая караульного. Когда дверь открылась, Корнилов уговорил его принести бумагу и чернила за крест.

Через час Тихон Мещеренин устроился у оконца и стал писать письмо.

«Господам нашим Федору Ивановичу Пущину, Юрию Ивановичу Едловскому, Василью Мокеевичу Ергольскому, да служивым людям, пятидесятникам и десятникам, Ивану Давыдовичу Володимерцу, Анике Власьевичу, Осипу Фелимоновичу, Поспелу Михайловичу, Микитие Фроловичу Бурнашеву и всему томскому войску и всем молодцам.

Агейко Чижов, Сенка Белоусов, Серешка Васильев, Куземка Иванов, Булдачко Корнилов, Тимошка Авдокимов, Тишка Мещеренин много челом бьем.

Как вас, государей наших, Бог милует? А про наше убожество похочете вспомянуть, посланы мы от вас, от всего войска, от всяких чинов людей ко государю к Москве бить челом государю о том, что не пошли ко князю Осипу Щербатому под суд, убоялись ево гроз и смертной казни. И мы, господа наши, били о том челом боярину князю Алексею Никитичю Трубецкому, подавали челобитен з двадцать. И он по челобитным указу не чинил, и до государя челобитные не доходили. И мы били челом боярину: Тем ты, государев боярин, против нашего челобитья указу не учинишь, и мы будем бить челом праведному государю изустно. И боярин рняся на нас велел посадить в Казанском дворце в казенку пять человек.

А назавтре был ход праведному государю к Михаилу Архангелу, и подал челобитную государю на Красном крыльце Кузьма Мухостран и бил челом государю изустно.

И тут боярин князь Алексей Никитичь Трубетской за то вскручинившись, велел его, Кузьму, взять стрельцам, да свесть в тюрьму, да и всех за то велел в тюрьму посадить… И мы, господа наши, ныне сидим в темнице, посажены в Дмитровскую субботу, помираем голодной смертью, а житью своему конца не ведаем.

А вам бы, братцы господа наши, стоять всем заодно, чтоб не пошли под суд. А нас, братцы атаманы молотцы, не покиньте. А мы стоим в правде за весь град, хоть велит государь и перевешать, в правде бы умереть, ожидаем государевой милости.

А за тем вам, господа наши, много челом бьем, здравствуйте о Христе».

Тихон Мещеренин прочитал письмо вслух. Кузьма похвалил:

– Молодец, Тишка всё верно описал!.. С кем бы его отправить?..

– Тишка Серебренник тоже в Сибирском приказе какие-то бумаги от Бунакова подавал… Надобно опять стрельца к нам приставленного подкупать, чтоб передал ему письмо… – сказал Чижов.

На обороте письма Тихон написал: «Дати ся грамотка в Томском городе детем боярским и всем служивым людем в войска».