Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 43 страниц)

Глава 11

Город стал похож на муравейник перед непогодой. Издали кажется, ничего не поменялось, вглядишься – увидишь, как торопятся муравьи, охваченные беспокойством. И люди тоже, казалось, так же, как обычно, просыпались, и из-под крыш подымались дымы затопленных печей, так же выводили скот, и пастухи гнали его за городские ворота на поскотину в пойме Иртыша. Казаки так же несли службу: кто на таможне, кто дозорными на стенных башнях, кто у городских ворот, а кто в приказных избах. Но все жители юрода, и посадские и служилые, будто в тревожном предчувствии, тянулись друг к другу, сбивались в кружки и толковали о новом указе. По базару открыто ходили пустынники Дмитрий Вихарев, Михаило Енбаков, Иван Завьялов и громко говорили о пришествии антихриста и скором Страшном суде, кричали, что за безымянного наследника идти великий грех, и надобно спасаться в пустынях, что-де знак был господень на другой день, как указ публиковали.

На следующий после объявления указа день налетел внезапно на Тару с полуденной стороны такой сильный вихрь, что попадали со многих домов охлупни. А уж коли слетел охлупень с крыши, быть в том дому покойнику – примета верная.

В такое вот беспокойное время и вернулся в Тару из поездки в Омскую крепость неверстаный сын боярский Василий Кропотов. Ездил он туда с пятнадцатью казаками, отвозил амуницию и провиант, пробыл в разлуке с молодой женой Дашуткой почти три недели. А повенчаны-то они были всего как два месяца, и теперь обоим казалось, будто снова медовый месяц пришел.

Василий Кропотов, хоть и был парень видный – первый силач в городе и лицом вышел, – а сосватал дочку дворянина Бориса Чередова лишь с третьего раза, и то, когда в сватах был сам полковник Иван Гаврилович Немчинов. Старик Чередов все мялся: не шибко богат Кропотов, да и на службу не поверстан. И только, когда Немчинов обещался помочь но службе Василию определиться, да когда увидел, что дочь его младшая, самая любимая, тайком проливает слезы, наконец сдался. Свадьбу сыграли сразу после Пасхи памятную. Глядя на жениха и невесту, все видели, что пара хоть куда – друг другу под стать. А невеста особо: глянет такая – дыханье перехватит. Свадьба была со всеми обычаями русскими сыграна: и сваты, и дружки, и поезжане, и гульба всей улицей, и катанье на лошадях. Одно только чуть омрачило свадьбу и сильно невесту испугало. В самый разгар гульбы, стукнув нарочито сильно дверью, в горницу Кропотова, где шла свадьба, вошел Никита Ефтин. Был он известен всей Таре и почитаем за колдуна. Ни одна свадьба без него не проходила, иначе мог он от обиды навести порчу на молодых. Да и то было верно: от одного взгляда Никиты коровы переставали доиться, и при встрече с ним шарахались в сторону кони. Хотели и его пригласить на свадьбу, да не было Никиты дома, уезжал за дровами, а вот в день свадьбы, видно, вернулся.

Когда он вошел, Дашутка в испуге прижалась к Василию, а гости все замолчали. Никита же перекрестился двуперстно, тряхнул лохматой головой и прорычал, глядя па молодых:

– Не будет у них детей до смерти самой!

И вышел вон. Дашутка в слезы, сватья кинулась за колдуном с подарками задабривать. Вернулась нескоро и сказала, что зла-де Никита больше ни на кого не держит.

Стала Дашка Чередова женой Василия Кропотова, стали ее величать Дарьей Борисовной, и только для мужа своего оставалась она по-прежнему Дашуткой.

Вечером, по приезде мужа, Дашутка, увидев его, вспыхнула вся, потянулась к нему, но и шагу ступить не успела. Сбросив на порог пропыленную епанчу, Василий подлетел к ней, обхватил лицо терпкими ладонями и впился в губы.

– Фу, борода полынью пахнет… – отстраняясь, проговорила Дашутка.

– Че, вырываешься, аль не стосковалась? – глядя в глаза ей, нахмурился Василий.

– Аль Васька Казачихин утешил?

Вместо ответа Дашутка обвила его шею руками. Приехал Василий Кропотов не пустой: угадал на ярмарку в Омской крепости, матери привез косяк камки лазоревой, отцу кинжал с чеканными ножнами, а жене бархату кусок рытого малинового на кокошник да бусы из разноцветных каменьев.

– У бухаретина выменял на соболя, – сказал радостно Василий, видя счастливые глаза жены, примеряющей бусы.

Утром Василий повез братьям жены, Василию да Ивану Чередовым, по полупуду соли, которую привез из поездки, но дома их не застал. Жены сказали, что-де мужья, видно, опять шумят на дворе полковника Немчинова. Спросил Василий, о чем шумят, и узнал о новом указе.

Немедля направился он ко двору Немчинова и застал там братьев Чередовых. Кроме них там было еще несколько десятков разного звания людей.

– Здорово, Василей, – обрадовались братья, – с благополучным прибытием! Как съездилось? Соли привез?

– Привез, по пяти алтын за пуд… Самосадная с Ямыш-озера, чиста, как лед-ясенец, хоть и ломана еще в пост Успения Богородицы. А вы че тут собрались?

– Ивана Гаврилыча ожидаем, – ответил Василий Чередов, покусывая кончик черного уса. – Пошел он к коменданту отсрочку просить от присяги. Решили мы к присяге не ходить и ждем Петра Байгачева от старца Сергия с письмом…

Василий Чередов был в Таре человек уважаемый. С полгода как вернулся из калмыцкого плена. На пять лет задержал его контайша, хоть и был он посланником губернатора Гагарина. Осерчал из-за Бухолцева похода…

– Пошто к присяге решили не ходить? – спросил Кропотов.

– Имя наследника в указе не означено… Вон, послухай, Василий Исецкий какой раз казакам толкует Кириллову книгу…

Кропотов подошел к столпившимся вокруг Исецкого казакам.

– …А уж как восхитит антихрист власть, – говорил Исецкий, уже не глядя в книгу, – так не отступит от нас, бороды обреет, сатанинской печатью клеймить будет… К присяге посему идти не надлежит…

Да, дивные дела в городе делаются, покуда он, Василий, в отлучке был. С полчаса побродил но двору и многое узнал. А еще через полчаса вернулся ожидаемый всеми Немчинов с Падушей.

– Ну как, Иван Гаврилыч, че Глебовский сказал? – обступили их люди.

– Комендант сказал, что тесноты нам чинить не будет, дал отсрочку до 27 дня, – ответил полковник Немчинов. – Привезет Байгачев письмо, отдадим оное коменданту, а ныне ступайте говорите всем, что к присяге идти не надлежит.

Вернувшийся сын Федька вчера вечером принес весть о случившемся с Байгачевым, и Иван Гаврилыч пошел к коменданту Глебовскому толковать об отсрочке. И в этот раз сговорились.

От полковника Немчинова Василий Кропотов вышел вместе с Иваном Падушей, с которым был много лет дружен, и которого уважал за грамотность и ум.

– Иван, давно ли указ публикован?

– Третьего дня.

– Как думаешь, Иван, ужель последнее время приходит?

– Яснее некуда – так! Во всех книгах о том писано… Вот безымянный наследник и есть антихрист. А нам присягать ему велят… Как не последнее время!

– Как же спасаться-то? – задумчиво спросил Василий.

– Перво-наперво к присяге не идти. А уж коли теснить станут, надобно о душе думать – жечься будем! О том говорили мы с Исецким да Иваном Гаврилычем…

– Пошто жечься-то?

– Чтобы душу в огне очистить и спасти.

– Эх, только ведь жить начали, Иван, как же так! – с горечью сказал Василий, с силой сжав ножны сабли. – Ужель господь допустит, дабы на земле антихрист утвердился? За что человеку наказание такое? Да есть ли антихрист-то, кто знает, каков он? – шепотом закончил Василий и перекрестился.

– Наказание человеку за грехи его, за то, что никонианской щепотью печатать себя дозволяет… Сам я не читывал, но отец Сергий сказывал, об антихристе еще у протопопа Аввакума писано. Что придет-де антихрист и коли встанет на земле ногами, то голова его в облаках будет, поведет он очами – и вострясется земля, и испепелится все, и придет конец света…

Зашли к Падуше и просидели за разговорами допоздна. Жена Ивана все время тихо сидела за занавесью и нянчила годовалого сына.

Незаметно разговор отошел от указа, вспомнили кулачный бой на Масленице между низовскими с посада и казаками с нагорной части города. Низовских вел Васька Поротые Ноздри, который бил своих противников наотмашь ладонью по щекам так, что кожа лопалась. Два Василия и начали бой. Васька Поротые Ноздри маханул своей клешней, целя в щеку, но Кропотов присел, ухватил его за пояс, поднял над головой и сунул в снег вверх ногами, хотя но силам, может, и равны были. Много всего еще вспомнили. Неужели этому больше не бывать?

Домой Василий Кропотов вернулся мрачным и озабоченным. Дашутка ждала его, приготовив постель.

– Че невеселый такой? – спросила она его встревоженно.

– Да так, – насильно улыбнулся Василий. Раздевшись, лег рядом с ней в нательной сорочке. – Пошто про указ-то не сказала?

– Забыла от радости, что ты вернулся, – прижалась Дашутка к его плечу щекой. Василий с силой притянул ее к себе.

– Ой! – неожиданно вскрикнула Дашутка, схватившись за плечо.

– Ты че? – отстранился Василий.

– Крест твой в тело впился, – хохотнула она и спросила:

– Че такой большой носишь?

– Крест родовой, от деда остался, – сказал Василий, откинул полуторавершковый крест на гайтане за плечо и прижал к груди самое родное существо, отгораживая его от чуждого мира пологом нежности.

Глава 12

Отец Сергий полулежал на узеньком топчане в своей келье, закутав ноги в теплое заячье одеяло, с книгой в руках. Но его недвижный задумчивый взгляд был устремлен поверх раскрытых страниц. Эзоповых притчей. Душевное беспокойство последних дней, незаметное стороннему взгляду, после отъезда Байгачева облеклось тяжестью во всех членах и усталостью.

За столом маленький лысый старец Софоний переписывал «Толкование об антихристе», составленное отцом Сергием сразу после отъезда Петра Байгачева. «Ныне глад но всей земле, запустение церкви, умножение ересем и неслышание слова Божия, понеже, что святые старые книги извели, сожгли, и того ради стало запустение и мерзость. Весь народ отягощен мздами, приведен к антихристу и перепечатан его печатью…» – выводило торопливо гусиное перо. Старец Софоний собирался уезжать к себе в Конскую пустынь, дабы приготовить чад своих духовных к новым испытаниям.

– Батюшко, отпорное письмо я тоже перепишу? – обратился к Сергию старец. Сергий, не поворачивая головы, слегка кивнул, снова погрузившись в свои думы. В земной жизни в семьдесят два года человек мало чего ждет от будущего, он живет прошлым.

Вначале был звук. Звук этот был в небе. Лился веселым перезвоном колоколов, опускался по солнечным нитям на землю, расцвеченную ярко-желтой пестротой одуванчиков и мать-и-мачехи. Но не мачеха, а матушка молодая держит его на руках на берегу речки Сухоны, что-то говорит, показывая на маковки куполов и кресты церквей, которыми, казалось, только и заставлен их родной город Устюг Великий. Серебряная сережка матушки задевает его щеку, и он весело хохочет…

Потом было слово. Оно исходило от отца, грамотнейшего из стрельцов устюжанских. Старший брат Матвей, тогда Матюшка, сидит рядом с ним, шестилетком, за Часословом, тычет пальцем: «Сия буква юс малый, а сия ферт…»

Далее была жизнь. Матвей по стопам отца определился в стрельцы, а для него слово отцовское стало словом Божиим. Поначалу был дьяконом в архиерейском доме, потом стал святым отцом. Но не спокойной оказалась жизнь ни стрелецкая, ни в лоне церкви.

После собора 1667 года стали гнать за веру истинную, по измышлению Никонову правили старопечатные книги, сверяя их по неправым латинской печати книгам, антихристову печать – троеперстие ввели, службу на пяти заместо семи просвир вести стали, печатая их не осьмиконечным крестом, а латинским крыжем о четырех концах, и еще много непотребств, от коих душа Сергия была в смятении. Душа не принимала новшества. А тут еще дошли до Устюга проповеди Аввакумовы, и утвердился Сергий в вере истинной. Где тайно, где явно стал он править службы по-старому, несмотря на тесноту, порой и битье.

Тридцати лет отец Сергий ушел в монастырь и стал черным попом в Москве, где к тому времени был и его брат в стрелецком полку. Сейчас пятнадцать с лишком лет монастырских кажутся пятнадцатью минутами жизни. Он провел их в смирении и молениях, и трудах, в трудах и постах. Но когда пришло известие о страшной кончине брата, повешенного за бунт 1682 года с другими стрельцами у кремлевской стены, он бежал из монастыря и ушел поначалу в Керженские леса, а после сюда, за Камень, подальше от вошедшего в силу Петра и его антихристовых деяний. Живал в Верхотурье, Пелыме, Тюмени и во многих пустынях. Был схвачен митрополитом Филофеем в селе Абалацком, куда пришел помолиться чудотворной иконе. Сидел в архиерейском доме, что в кремле Тобольска, и в срубе-тюрьме, откуда бежал в 1719 году на Ишим. Долго бродил полуголодный – на одних ягодах, – пока не вышел на скит Ивана Смирнова.

Иван Смирнов был беспоповец, новокрещен. Считал: чтобы душу спасти от испоганенной Никоном церкви, надобно перекрещиваться, храмы не признавал… Поначалу жилось отцу Сергию у Смирнова неплохо, но потом задумал Иван обратить Сергия в свой толк, стал уговаривать перекрещиваться.

Вышла из-за этого меж ними великая ссора, ушел отец Сергий с несколькими пустынниками и поставил свой скит у Ояшенских вершин на Ишиме, с моленной, как и подобает. Смирнов же грозил ему в письмах, что придет со своими людьми и самолично обмакнет его в прорубь. Оттого и озлобилась душа Сергия. И когда пришел из Тобольска полковник Андрей Парфеньев, дабы положить их в двойной подушный оклад, просил у него отец Сергий «обережи» от беспоповцев: «И отовсюду нам вельми скорби и беды нынче чинятся: от вашей милости страх, от новокрещенов беда – хотят перекрещивати, а пустопопы, простые мужи, хочет бити, а священство велят отложити, нельзя что нам не горети. Токмо от вашей милости обережи не будет, в конец нас зде воры те погубят».

От государевых деяний не скрыться стало и в сибирском урмане. Уничижение перед полковником имело умысел отвести его от своего скита, но полковник Парфеньев потребовал годовой уплаты налога по десять рублей с каждого пустынника. Таковых денег не было в пустынной казне. Отец Сергий снова писал полковнику, просил отсрочки, но и то письмо не помогло. Тогда была встреча с Иваном Смирновым, где они составили общий ответ Парфеньеву, забыв на время споры перед общим врагом. «Того ради мы не пишемся в нынешние времена, боимся ереси: зри в книге Кирилла Иерусалимского лист 342 на обороте сверху строк: та же книга глава 3, лист 16 на обороте сверху строк; та же книга лист 333, та же книга лист 334, та же книга лист 347: книга Библия, Апокалипсис, глава 13: да дал им начертание на десней руце их. или на челах их, да никто не возможет ни купити, ни продати, токмо кто их имать начертание или имя зверя; иже имать ум, да почтет число зверино, число бо человеческо есть и число его 666. Того ради мы дани не даем в нонешние времена, что у вас годы променены. А у нас люди бесномощии: старой да малой, слепой да хромой. А мы живем Бога ради; хмелю не берем и не промышляем; и мы с полу страды сидим в запоре и не смеем выехать.

Аше вы нас погоните, и мы вам живы в руки не дадимся: береста и смолье и пороху с пуд приготовано. А вы творите, что вам поведено».

Это была не угроза, они готовы были гореть. Полковник Парфеньев отступился от них…

– Отец Сергий, отец Сергий, – донесся, будто издалека, голос старца Софония. – К новокрещену-то завернуть ай нет?

– Зайди, батюшка, зайди. Чаю, про указ он не ведает. И письмишко тарских людей покажи. Пусть знает, что не токмо пустынники супротив антихриста стали…

Он благословил старца, и тот, перекрестившись с поклоном, вышел. Отец Сергий полежал немного, вновь стал читать Эзоповы притчи. Дойдя до притчи о волке и агнце, говорящем хищнику правду, нахмурился, отложил книгу. Хоть остер умом эллин, а все – раб, ибо не зверью надлежит правду сильным мира сего глаголить, но человеку, коли он рабом быть не хочет. Ибо рабом быть ему дано токмо у Бога.

Глава 13

Замшелый срубчик промышленной избушки, стоявший на краю небольшой еланки, был незаметен для чужого глазу. Набросанная когда-то на берестяной покров бревенчатой крыши-потолка земля буйно, по-весеннему зеленела свежей травой, над которой шуршали молоденькие кустики осинника.

Аника Переплетчиков привязал коня, взятого на время у Верещагина, перед еланкой, крадучись, направился к избушке, но увидев, что дверь приперта бревешком, перестал таиться. Отвалил бревешко, открыл дверь из тесаных плах, вошел в избушку и сразу понял, что Степки здесь не было. Для уверенности разгреб затвердевшую золу и окончательно утвердился, что с зимы в избушке никто не бывал.

Прождав три дня возвращения сына, Аника на четвертый не выдержал и, чувствуя в руках зуд, поехал его искать, уверенный, что найдет здесь.

Отдохнув немного, Аника потрусил обратно и через полдня был дома, кляня Степку за потерянный день. Варька вопросительно посмотрела на него.

– Не нашел стервеца! Подай на стол, – сказал угрюмо Аника.

Варька принесла соленых грибов, подала гречневой каши, квасу. Аника отодвинул его.

– Достань водки!

Варька принесла из голбца жбанчик. Аника налил себе и ей. Выпил, сказал сердито:

– Пей!

– Аникей Иваныч, где Степушка-то? – тихо спросила жена.

– Тебе, чаю, лучше знать! – отрезал Аника и приказал Варьке:

– Пей!

Сидевшая в нерешительности Варька выпила, морщась, закусила грибом. Апика налил еще.

– Не стану больше, охмелею… – отказалась Варька, но Аника, тяжело и пристально глядя ей в глаза, сказал:

– Пей, хозяйка, пей, говорю! А щенка все равно найду, отведает за непочтение к родителю. А ты девка ладная, за меня держись, не пропадешь!

Варька, никогда до сего дня не пробовавшая водки, зарделась. Хмель ударил в голову, и уже кажется, что и у нее жизнь будет добрая, как у людей. И снова пила и пила на равных с Аникой.

Ночью в сенях, где спала, сквозь хмельной угар почувствовала, как кто-то лег рядом с ней на большой деревянный сундук. Хотела закричать, но услышала шепот Аники:

– Варварушка, заживем мы с тобой, заживем… Скоро она подохнет, хозяйкой будешь…

Непослушные руки не в силах были справиться с руками Аники, которых, казалось, у него втрое больше, и она погрузилась в оцепененье.

Рано утром к Переплетчикову пришел свояк Гаврила Ивкин, служивший у Глебовского денщиком, и возбужденно заговорил:

– Едва достучался… Вчера тебя искал. Полковник Немчинов опять к Ивану Софоновичу приходил и опять отсрочку просил.

– Ну? – качнул не очистившейся от хмеля головой Аника.

– Чего ну! Опять дал до воскресения… Полковник-то Байгачева ждет с каким-то письмом от старца Сергия.

– Что за письмо?

– Не ведаю.

– Ладно, Гаврила, гляди, что у коменданта далее будет, да мне давай знать. У нас с Ларивоном Степанычем в накладе не будешь. Чаю, измена готовится нешуточная, так что гляди в оба!

Ивкин ушел. Аника напился квасу, зачерпнул ковш и вошел в сени. Косой столб света падал на сундук, где сидела, прикрывая грудь, Варька с опущенной головой.

– Выпей, – подал он ей ковш.

Когда сноха напилась, он потянул ее к себе, тычась подбородком под ухо. Варька вдруг чиркнула пальцем по его шее и коротко хохотнула.

– Ты че? – насторожился Аника.

– Клоп, думала, а у тя тут родинка…

Глава 14

Воскресным днем 27 мая 1722 года площадь перед Успенской соборной церковью была запружена народом. Над городом весело метался перезвон колоколов, возвещавший о важном для жителей событии. На паперти церкви все было готово к торжественному началу приведения к присяге. На столе, покрытом желтым бархатом, лежали распечатанные присяжные книги, на аналое Святое Евангелие в кожаном переплете; с золоченым благословенным крестом в праздничном облачении протопоп Алексей. Тут же, у стола, придерживая эфес палата, стоит сержант Островский, то и дело утирает потеющий под треуголкой лоб, рядом с озабоченным видом крутил рыжий ус комендант Глебовский и переминался грузно и тяжело с ноги на ногу, исподлобья глядя на толпу, земский судья Ларион Верещагин: думая о том, как бы скорей кончить дело, шмыгал носом напившийся лишку ледяного кваса с похмелья подьячий Григорий Андреянов.

Начавшие приходить в Тару для присяги из соседних деревень люди к 25 мая присягать не торопились, наслушавшись на базаре и в доме Немчинова речей пустынников.

Петр Байгачев прискакал на взмыленном коне вечером и сейчас стоял рядом с полковником Немчиновым, Василием Исецким, дворянами Передовыми, сотниками и пятидесятниками впереди столпившихся у паперти людей.

У входа в церковь стояли священнослужители разных слобод и погостов да их дети, которые для примера должны были присягать первыми.

Наконец, комендант Глебовский дал знак подьячему Андреянову, тот прочитал еще раз Устав о престолонаследстве и Клятвенное к нему обещание, подошел к столу и раскрыл присяжную книгу.

Протопоп Алексей обернулся к церковникам, и к аналою, выставив медный крест на животе, подошел иеромонах церкви Успения Пресвятой Богородицы Спасова монастыря Иоасаф. Оттопырив толстые губы, поцеловал Евангелие, потом крест в руках протопопа Алексея и подошел к столу. Обмакнул в чернильницу гусиное перо и записал в присяжную книгу: «Спасова монастыря иеромонах Иоасаф уподлинно пишет, я Иоасаф Его Императорского Величества печатного Уставу читал и у присяги был и подписался своею рукою». После Иоасафа торжественно присягнул иеромонах Чернолуцкой слободы Феофан, за ним потянулись к столу, поочередно целуя Евангелие и крест, попы тарских церквей, Бергамацкой и Такмыцкой слобод, Знаменского, Логинова и Ложникова погостов. За попами пошли «всех церквей причетники» да поповские дети, да прибывший в гости «Тобольского архиерейского дому певчей Сава Борисов сын Удинцов».

За церковниками расписались в присяжной книге сам комендант Глебовский, судья Верещагин, фискал Никита Серебров, таможенный надзиратель Василий Батин. Когда же расписался дергавшийся от нетерпения Аника Переплетчиков. Глебовский обратился к народу и велел без суеты подходить. Но тут на паперть поднялся Михаило Енбаков и, потрясая веригами, громко закричал:

– Люди! Антихрист грядет!.. Спасайте души свои… Нельзя присягать безымянному!..

К Енбакову подбежал сержант Островский и ухватил за цепь вериги.

– Пес смердящий, почто народ мутишь! На виску хошь!

Толпа заволновалась, колыхнулась к паперти. По деревянным ступенькам взбежал полковник Немчинов и оттолкнул сержанта Островского.

– Не тронь его, сержант… Господин комендант, Иван Софонович, народ миром решил к присяге не идти… Почему о том мы в сем письме написали, кое хотим послать государю…

Немчинов подал Глебовскому письмо. Тот взял и не глядя сунул его подьячему Андреянову, велел:

– Читай вслух!

Андреянов прокашлялся и громко прочитал:

– «У присяги Клятвенное обещание определенном в наследники и о уставе означено, а от какова роду и какова чину, и кто именем и каков устав будет, и о том, имянно не означено. И мы за такова неведома наследника клятвою не клянемся, слова и креста не целуем и рук не прикладываем. А ежели буде от царского рода наследник будет, и устав святыя соборныя апостольския церкви и седми вселенских соборов и помесных и евангельския проповеди и апостольским учением, и мы за такого наследника, и за устав Святыя восточныя соборныя апостольския церкви и евангельскую проповедь и апостольское учение со всеусердием и радением с подписанием рук своих Святое Евангелие и крест целовать будем. Тарского города городовые и всех разных чинов жители с домами своими и с детьми».

Кончив читать, Андреянов вопросительно повернулся к Глебовскому. На миг на лице Глебовского промелькнула растерянность, но затем он громко обратился к Немчинону:

– От многих ли людей сие противное письмо?

– От всех, – закричал из толпы Васька Поротые Ноздри, – не желаем присягать безымянному!

– Дыхнуть не дают! Обложили податями, лошадей забирают! – крикнул ямщик Лосев.

– Так! Истинно так! – раздались со всех сторон возгласы.

– А я к присяге иду! – взлетел на паперть пятидесятник Иван Саганов. – Не желаю, чтобы мои дети сиротами росли! Чтобы башка на колу торчала, яко тыква, не желаю!

– И я пойду! – пошел следом за ним конный казак Иван Ершов.

Глебовский приободрился.

– Кто еще будет присягать? – крикнул он, когда присягнуло еще несколько человек.

– Не желаем! Не желаем! – раздались еще громче голоса.

– Люди! – закричал Васька Поротые Ноздри. – Сколько я железа перековал, а все без денег. Терпежу нет от поборов, а ныне еще и безымянного. Антихриста нам насадить хочет! Не бывать тому!

– Не вам государя учить! Тебе, Васька, и ноздри рвать не надобно будет – в кандалы и на галеры! – крикнул свирепо судья Верещагин. И обратился к Глебовскому:

– Переписать надо всех, кто не идет!

– Не дадим переписывать! Не дадим! – закричали в толпе. – Слова сказать не дают! Повесить их на стене вниз башкой!

Казаки угрожающе придвинулись к паперти, и Верещагин, зло сверкнув глазами, отошел за спину Глебовского. Комендант, побагровевший, постоял, будто в задумчивости, и сказал Немчинову:

– О вашей противности отпишу в Тобольск, а теперь подите прочь!

– Не надобно о нас писать, надо наше письмо государю отправить! – сказал полковник Немчинов.

– Сие письмо за челобитную почитать невозможно, – возразил подьячий Андреянов, – от чьих рук и имен сие письмо, неведомо. Тако письмо не примут, надобно подписать.

– Верно! Надо подписать! – важно сказал Глебовский.

– Казаки! – крикнул полковник Немчинов. – Подпишемся под нашим письмом?

– Подпишемся, Иван Гаврилыч! Приложим руки!.. – закричали со всех сторон в толпе.

– Коли так, подходите все ко мне во двор, там и подпишемся!

Полковник Немчинов взял у Андреянова отпорное письмо, сошел с паперти и зашагал к своему дому.

Народ двинулся за ним.