Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 43 страниц)

Глава 4

Начали сыск новые воеводы с допроса Петра Сабанского, Васьки Былина, Ивана Широкого и других бывших арестантов, возвращенных воеводами из Нарыма. Все они жаловались на избиение и разорение своих домов, указывали на тех, кто их дома грабил. Однако Михаил Петрович Волынский никого из грабельщиков не трогал, а, видя ненависть к ним большинства горожан, поторопился отправить Петра Сабанского «с товарищи» в Тобольск, от греха подальше.

Кроме сыскных дел приходилось заниматься и хозяйственными делами. В пятый день сентября в Томск вернулись посланные Бунаковым летом за хлебными припасами казаки под началом пятидесятника Матвея Ненашева. На дощаниках они привезли две тысячи шестьсот семьдесят девять четей ржи, одну тысячу триста шесть четей ржаной муки и одну тысячу сто восемьдесят четей овса.

После того как два года тому назад Юрий Тупальский отказался от части овса, тобольские воеводы в прошлом году настолько же овса Томску не додали. Однако из Москвы пришло указание выделять овса, как в прежние годы, «чтобы в Томском разряде служилым людям хлебной скудости, а государеву делу порухи не было». Однако овса опять будет нехватка, недовез Матвей Ненашев. Четыреста двадцать четей овса пропало на утонувшем дощанике, который перевернулся от сильного ветра в устье Иртыша…

Почти сразу по прибытии Волынского и Коковинского сын боярский Родион Качалов объявил извет в государевом деле на енисейского гулящего человека Лаврентия Хомякова в прилюдном оглашении «непристойных слов» о государевых грамотах. За занятостью по подготовке росписного списка по Бунакову воеводы поручили провести следствие по Хомякову, сыну боярскому Юрию Трапезундскому. Тот быстро установил правдивость извета. Свидетелей нашлось немало. Он доложил воеводам, и те приказали наказать Хомякова кнутом на козле.

Наказывали перед съезжей избой при большом скоплении служилых.

Михаил Волынский громко объявил:

– Гулящий человек Лаврентий Яковлев, сын Хомяков, приговаривается к сотне ударов кнутом за то, что называл государевы грамоты непрямыми, ложными, подменными и другими непристойными словами!..

Когда Лаврентия, голого по пояс, растянули на козле, он закричал:

– Атаманы казаки, не выдайте!

Однако казаки молчали, опустив головы. Не вступились. Государевы грамоты хулить никому не дозволено! А то, что они были подлинными, сейчас уже никто не сомневался.

Степан Паламошный принялся за дело. Кнут в его руках извивался змеёй и жалил, жалил… После шести десятков ударов Лаврентий обмер, и Волынский велел прекратить наказание.

Когда Хомяков оклемался, его отправили в Енисейск.

Глава 5

Аггей Чижов с товарищами дождались-таки государевой милости. Их выпустили из темницы и отправили домой. Через три месяца добрались они до Тобольска. Хотели переждать лютые морозы. Но пережидать их пришлось в тюремной избе. Воевода Василий Борисович Шереметев приказал их арестовать по устному извету земляков Чижова: Василия Былина, Тимофея Копылова и Ивана Широкого, которых Волынский отправил из Томска вместе с Петром Сабанским.

Воеводе Шереметеву томские противники Бунакова предъявили написанную в московской тюрьме Тихоном Мещерениным грамотку к казакам. Добыли они ее так.

За две недели до прибытия Аггея Чижова с товарищами в Тобольск из Москвы пришел Тихон Серебренник. Земляки пригласили Тихона в кабак, упоили в стельку, обшарили и нашли грамотку челобитчиков. Воеводе Шереметеву заявили, что Аггей «с товарыщи» призывают к бунту, призывают стоять всем городом в правде.

Шереметев личной персоной пожаловал на допрос Чижова в 3-й день февраля. Сам спросил сурово о главном:

– В какой такой правде велели вы томским служилым людям стоять в своей воровской грамотке?

– Я, Аггейко, с товарищами посланы были из Томского города челобитчиками от всего города к государю, потому что служилые люди к князю Щербатому под суд не пошли, убоясь смертного убойства и писали мы им, чтобы стояли они в сей правде и нас бы не выдали!.. – ответил Чижов.

– Отчего вы убоялись убойства от князя Щербатого, коли в государевом указе ему было велено никому не мстить и без государева указу опалу никому не чинить!..

– Потому убоялись, что Щербатый есть вор и изменник и верить ему не надлежит!..

Шереметев велел держать томских челобитчиков в тюрьме. На следующий день ему донесли, что томский выборной есаул Никита Немчинов-Барабанщик за трапезой в кабаке под горой говорил, что ежели томских челобитчиков не отпустят, то по весне подымутся из Томского города служилые люди человек двести или триста и пойдут к государю в челобитчиках.

Далее – более. Гулящий человек, пришедший из корел, тюремный сиделец Василий Павлов, донес на томских челобитчиков, что он слышал их такие воровские речи: что ежели не добьются на Осипа Щербатого указу, то перебьют всех, кто их ныне выдает и уйдут через Камень, либо на Лену, на Собачью реку… Чижова с товарищами пытали на дыбе, но они в таковых словах не сознались. Пока же шел сыск, Павлов сбежал из тюрьмы…

Шереметев написал в Москву, что челобитчиков надобно держать в тюрьме, ибо они могут учинить воровской завод в Томске. Однако из Москвы пришел указ из тюрьмы их освободить, но в Томск не пускать, пока Волынский и Коковинский не закончат сыск.

Однако сыск в Томске только начинался. Аггей Чижов с товарищами не ведали, что поданными челобитными они навлекли напасти не токмо на себя.

Февральским вьюжным днем Бунакова вызвали в съезжую избу. Он и сам каждый день приходил туда, поскольку готовился к сдаче города, но на этот раз за ним был послан денщик Волынского. Подумалось, что сие неспроста.

Так и вышло. Когда он предстал перед воеводами, то сразу увидел, что свояк Коковинский опустил глаза, а Волынский сказал:

– Илья Микитович, не держи на нас зла, однако указом государя октября 20-го дня надлежит наказать тебя кнутом на козле!..

– За что? – невольно вырвалось у Бунакова. – Я исполнял волю всего города!

– За то, что по февральскому указу не сел править городом вместе с Щербатым и Ключаревым.

– За то служилые опалу с меня на себя взяли!

– И за то тебе в вину поставлено! Вот послушай, за что тебе наказание!..

Волынский взял со стола грамоту и прочитал:

– «…За ево воровство и за непослушанье, что он нашего указу не послушал, с товарыщи, со князь Осипом Щербатым да с дьяком с Михаилом Ключаревым в съезжей избе не сел… а учел сидеть на казачье дворе и дела делать, и в отписках к нам писатца один, и своей дуростью и воровством завел на князя Осипа Щербатова и на дьяка Ключарева челобитье, чтобы ни в чем им не ведать… а томские служилые и всякие люди нашу опалу с нево, Ильи, перенимали на себя…» Далее говорится, что Петра Сабанского не освободил, Подреза не арестовал…

– Мы-то ведаем, а Щербатый, видать, другое писал…

– Ты, Илья, не опасайся, мы скажем палачу, чтоб бил вполсилы иль того слабее! – успокоил Коковинский.

– Да кожа вытерпит, а как душе позор перед людьми стерпеть?..

– Не скажи! – возразил Волынский. – Такие же грамоты посланы в Тобольск, Верхотурье, Туринск и Тюмень, чтоб ежели ты от нас уехал, то наказать тебя в тех городах! Там кожу бы спустили по-настоящему!.. Да другим указом от того же числа велено пытать накрепко Бурнашева по статейному списку!.. Верно ли Щербатый контайшу призывал на Коку войной?

– Я с ними не был, как они с пытки скажут, так, значит, и было!

Перед съезжей избой собрались почти все служилые. Такого в городе не бывало, чтоб воеводу кнутом потчевали! Волынский зачитал государев указ, и Бунакова растянули на козле. Правда, сорочку-срачицу оставили на теле.

– Прости нас, Илья Микитович, мы на тебя опалу накликали! – прокричал из толпы Остафий Ляпа.

– Нет за вами вины!.. Вместе за правду стояли! За правду и потерпеть можно!.. – отозвался Бунаков.

Но терпеть ему особо не пришлось: Степан Паламошный кнутом не стегал, а гладил, так, что даже кровь через сорочку не проступила. Тошно было лишь на душе…

Совсем по-другому прошел розыск по статейному списку с членами посольства к Коке, которых в указе было велено пытать накрепко и огнем жечь. Василия Бурнашева, Якушку Булгакова и Неудачу Федорова били на виске кнутом до обмирания, жгли раскаленными щипцами, но все они стояли на своем: статейный список подлинный, как записано об измене Щербатого, так и было… Лишь Тосмамет Енбагачев, ездивший с Бурнашевым, скрылся от розыска в татарских деревнях.

Глава 6

Дьяк Михаил Ключарев недовольно выговаривал воеводам Волынскому и Коковинскому в съезжей избе:

– Для чего вы следствие над бунтовщиками без меня ведете? На то ведь государева указу не было, чтоб сыск вести без меня!..

– Для того, что ты был заодно с князем Осипом! – сердито сказал Волынский. – Али забыл? От всего города по приезде нашем была подана челобитная, что тебя от сыска отлучить, потому что вы месте с Щербатым на градских жителей ложно писали воровство и измену и хотели их разорить! А ежели весь город взбунтуется, как в Москве было, ты их будешь унимать? От бунта будет лишь разорение городу!.. Дела ведешь с нами, вот и веди! По делам покойного дьяка Патрикеева все ли дела счел?..

– Его дела счесть неможно, ибо книги расходные и приходные дьяк вел не гораздо!.. Посему полагаю недодачу по дьяку доправить на Илье Бунакове!..

– Чего ради Илья должен за дьяка отвечать? Патрикеев с Щербатым долее сидел, так, по-твоему, с Щербатого доправлять недостачу надо? – сказал Коковинский.

– Гляжу, вы стакались с Бунаковым! Поноровку ему во всем чините!

– То-то учинили поноровку на козле! – усмехнулся Волынский.

– Э-э, – махнул рукой Ключарев, – видел я, как вы его кнутом будто били! Я отпишу государю, что ваше битье не битье, а обман!..

– Кто ж тебе поверит, когда весь города видел, как Илью на козле кнутом били!

– Я совет дам, чтоб его спину поглядели! Кого били взаправду, на всю жизнь знаки остаются!.. В том ваша поноровка Илье откроется! А отчего по извету подьячего Васьки Чебучакова на Илью Бунакова объявленного по государеву делу, сыск не ведете? Тоже тут поноровку чините!..

– Всему свое время! Дойдем и до извета Чебучакова!.. – сказал Волынский. – А ты гляжу, крепко спелся с князем Осипом! Иди оприходуй хлебные запасы, что из Тобольска пришли…

С недовольным лицом Ключарев вышел из избы, а Волынский покачал головой:

– Вот змей! Покоя от него нет… Надо государю отписать, что его указ исполнен, покуда Михайло враки свои до государя не донес… Скажи Илье, пусть договаривается с Чебучаковым миром, – обратился он к Коковинскому.

Сам Волынский обмакнул лебяжье перо в чернильницу и стал писать отписку государю: «Государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всеа Руси, холопи твои, Мишка Волынский, Богдашка Каковинский, челом бьют. В нынешнем, государь, во 158 году марта в 8 день, в твоей государев царев и великого князя Алексея Михайловича всеа Руси грамоте за прииисью диака Григория Протопопова, писано к нам, холопем твоим, что указал ты, государь нам, холопем своим у съезжей избы при многих людех, Илье Бунакову сказати вину его, что он твоего государева указу не послушал, в Томском с воеводою, князем Осипом Щербатым, и с дьяком, с Михайлом Ключаревым, в съезжей избе не сидел, и твоих государевых дел с ними не делал, а учал сидеть на казачье дворе и дела делал, и к тебе государю к Москве в отписках писался один своей дуростью и воровством; а томские служилые люди всякие твою государеву опалу с него Ильи, по его умыслу перенимали на себя, а воеводе – князю Осипу Щербатому да дьяку Михайлу Ключареву, по его ж Ильину воровскому заводу от твоих государевых дел отказали, и под судом у них быть не похотели; да он же-де Илья твоего государева указу не послушал, томских детей боярских Петра Сабанского с товарыщи из тюрмы не выпустил, а вора Подреза Плещеева за его воровство в тюрму не посадил и Тоболских служилых людей, которые присланы к ним с твоими государевыми указными грамотами, без вины бил; а сказав, государь, вину его, указал ты, государь бить его, Илью, кнутом на козле, а учиня ему Илье наказанье, отпустить его из Томского к тебе государю к Москве. И мы, холопи твои, по той твоей государеве грамоте Илье Бунакову вину его перед съезжей избою при многих людех сказали, и велели его на козле бить кнутом; а из Томского к тебе государю не отпустили потому что по твоему государеву указу велено его Илью и томских подьячих в твоей государеве во всякой казне счесть, а что по счету на Илье и подьячих какие твоей государевой казны будет и то указал ты, государь, на нем Илье и на подьячих доправить, а доправя отпустить его Илью к тебе государю к Москве; и мы, холопи твои, тое твою государеву казну велим на нем Илье и на подьячих доправить, а доправя, его Илью отпустим к тебе государю к Москве».

Через три дня в съезжую избу пришел подьячий Василий Чебучаков и подал повинную челобитную о ложном извете на Илью Бунакова. Как положено, за ложный извет Чебучакова растянули на козле и били кнутом. Но терпел он наказание не просто так. Накануне пришел к нему Бунаков с миром, пришел не пустой и после долгого разговора Чебучаков согласился за пятьдесят рублей написать повинную челобитную о ложном извете.

Вскоре пришла царская грамота от 15-го дня января с указом оставить Ключарева в Томске для ведения дел с воеводами, но от следствия отстранить. Сообщалось, что для следствия велено прислать из Тобольска «подьячего доброго». Когда же он прибудет не сообщалось. По всему сыск по томским делам затягивался. Волынский не без злорадства показал Ключареву сей указ.

Глава 7

Высланные из Томска Волынским и Коковинским бывшие тюремные сидельцы, дети боярские Петр Сабанский, Иван Широкий, Василий Старков «с товарыщи» с середины октября не раз приходили к тобольскому воеводе – стольнику Василию Борисовичу Шереметеву – и жаловались, что высланы они из Томска по ложному челобитью бунтовщиков, что главных заводчиков с Федькой Пущиным надо также выслать из города, что в Томске сыск провести невозможно, поскольку Федьку Пущина градские жители боятся, а многие служилые на его стороне. А бунтовщики по-прежнему их животы разоряют, что жены и дети их, опасаясь убойства, не могут выйти из своих дворов даже в церковь…

Через месяц Сабанский, Старков и Широкий пришли к Шереметеву с просьбой.

– Василий Борисович, мы хотим подать челобитную государю от двадцати двух человек, которые претерпели от бунтовщиков, – сказал Петр Сабанский. – Потому просим тебя отправить нас троих в Москву, чтоб мы смогли правду поведать в Сибирском приказе боярину Алексею Никитичу Трубецкому.

– О чем ваша челобитная?

– О насильстве над нами и разорении нашем от бунтовщиков, которое было и которое ныне творится…

Шереметев взял челобитную, пробежал по ней глазами начало и далее прочитал: «И ныне он, Фетька Пущин, с товарыщи своими, от своего воровства не отстает, круги и бунты заводит и наши, холопей твоих, убогие домишки и досталь разоряют, и и скотинишко наше побивают, и насильством отъимают, и с своими советники всяко наругаютца…»

– Ладно, поезжайте в Москву! – махнул рукой воевода. – Пусть там с вами и бунтовщиками разбираются!..

В марте они добрались до Москвы и 7-го дня вручили челобитную в Сибирском приказе Трубецкому, в которой поведали о своих страданиях от бунтовщиков и подчеркнули, что «одиначные, государь, у них, многих воров, за руками написаны, что отнюдь у сыску и на распрос по одному человеку не даватца»… Алексей Никитович отправил в Томск грамоту в которой приказал воеводам Волынскому и Коковинскому, чтобы они «томских всяких служилых людей от воровства унимали», «чтобы томские дети боярские и служилые люди, Федька Пущин с товарыщи» семей бы и холопов челобитчиков не трогали.

В Сибирском приказе они встретили Осипа Щербатого, который доказывал там свою правду. Уже по пути в Москву он подал иски воеводам Тобольска, Соли Камской, Устюга Великого, чтобы они задерживали томских бунтовщиков. По этим искам в Соли Камской были арестованы в январе челобитчики Кузьма Мухосран, Булдачка Корнилов и Сенька Белоусов, возвращавшиеся из Москвы. В Тобольске арестовали Аггея Чижова и Тихона Мещеренина, в Устюге Великом челобитчиков Сергея Васильева и Тимофея Овдокимова и возвращавшегося с денежной казной из Москвы Степана Моклокова. Не помогли даже его слова, что он был принят государем и в Томске ждут денежную казну. В Тобольске арестовали Никиту Немчинова-Барабанщика за то, что «есаулил» в воровских кругах.

Марта в 10-й день 7158 (1650) года Щербатый подал в Сибирском приказе челобитную, чтобы вызвали бунтовщиков для следствия в Москву. Однако, дабы не тратить казну, вызвать не всех. В челобитной указал, что главными заводилами отказа ему от места были дети боярские Федор Пущин, Василий Ергольский, пятидесятник Иван Володимировец и казаки Остафий Ляпа и Иван Чернояр. К челобитной он приложил список бунтовщиков, назвав его «Роспись ворам, которые многое воровство учинили и измену государю показали». Всего Щербатый указал двести семьдесят пять «воров», из них сто шестьдесят восемь конных и пеших казаков, шестьдесят три крестьянина и сорок шесть разного звания людей, не забыв даже палача…

В разговоре же с Трубецким Осип доказывал, что его нельзя было отстранять от власти по извету Григория Подреза-Плещеева, так как извет его был глухой и ложный, в чем он сам повинился. А надо было Подреза пытать…

С жаром убеждал Трубецкого, что воеводы Волынский и Коковинский, «дружа» Илье Бунакову и Федору Пущину, ведут следствие плохо, не так как надлежит… И потому их от следствия по томскому бунту следует отвести… В его пользу были и показания казака Филиппа Соснина, который рассказал, как он вез царские грамоты в феврале прошлого года, поведал о своем аресте в остяцких юртах…

Настойчивость Щербатого возымела действие, и «158-го в 20 день марта по сему докладу государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии докладывал боярин Алексей Никитичь Трубецкой. И государь указал, а бояре приговорили…» выслать из Томска одиннадцать человек главных заводчиков, указанных Осипом Щербатым: детей боярских Федора Пущина, Василия Ергольского, Зиновия Литосова, пятидесятника Ивана Володимерца, казаков Тихона Хромого, Остафия Ляпу, Богдана Паламошного, Василия Мухосрана, Павла Капканщика, Филиппа Петлина и Филиппа Лученина. Кроме того, было приказано ужесточить наказание Григорию Подрезу и перевести его из Якутска в Ангарский острожек с разжалованием из детей боярских в рядовые казаки. Илью Бунакова приказывалось «сочтя», как можно скорее, отправить в Москву для очных ставок, все его животы конфисковать «за ево вины, за воровство».

А вскоре было исполнено еще одно пожелание Щербатого. Царским указом, отправленным мая 25 дня, Волынский и Коковинский от сыска в Томске отстранялись, а вместо них указывалось прислать из Тобольска письменного голову.

После усмирения бунтов в Пскове, Устюге Великом и Козлове бояре и Борис Иванович Морозов советовали государю поступать, как записано в Соборном уложении: «А кто учнет к царскому величеству или на его государевых бояр и окольничьих, и думных, и ближних людей, и в городах и полках на воевод, и на приказных людей приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити и побивати, и тех людей, кто так учинит, за то по тому же казнити смертию безо всякой пощады».

Однако с Томском так поступить было непросто.

Глава 8

Федор Пущин удил рыбу на омуте вверх по Ушайке в верстах пяти от города. Хотя и было неводов и сетей в доме довольно, благо прядево неводное никогда не переводилось, но он любил посидеть с удочкой на берегу для души. Вот и сейчас хариус клевал добрый: каждый не менее в поларшина. А какая из него уха – с палец жиру золотисто-медового цвета сверху набирается! Уже половина кожаной сумы наполнена этими хариусами, переложенными крапивой. Вода в Ушайке, бывшая еще две седмицы назад, как брага, посветлела, берег омута оторочен белой каймой из опавшего цвета черемухи. По соседству на поляне со спутанными ногами пасся Сивка, из хвоста которого были срезаны волосы и свита леска.

Сивка заржал, Федор насторожился, отложил удилище и взял в руки лежавшую рядом пищаль. На поляну вышел Тренка, холоп Гришки Подреза.

Федор опустил пищаль и спросил:

– Чего тут лазишь?

– Траву ем!.. – грустно ответил Тренка.

– Какую траву?

– Вот, – открыл Тренка холщовую сумку, висевшую на плече. В ней были листья щавеля, горькая редька и коричневые головки хвоща.

– Что, совсем оголодал?

– Так заработай!..

– Где работай?.. Тренка – слабый человек… Мне хозяин нужен… Ты, Федька, сильный человек. Возьми к себе! Дрова рубить буду, огород убирать буду, вода носить буду…

– Ладно, приходи седня вечером!

– Помогай тебе твой Бог, Федька!.. Приду, работать буду!..

Федор хотел было вновь приняться за рыбалку, но тут на к ним подъехал верхом на своем гнедке Василий Мухосран и возбужденно сказал:

– Недобрые вести пришли, Федор Иваныч!

– Что за вести?

– Челобитчиков наших, Аггея Чижова с товарыщи, в Тобольске и Соли Камской в тюрьму бросили и пытают!.. Весть принес брат мой Данило. Он был в Тобольске с теми, которые были посланы за хлебными запасами для Томского города…

Трапезная Благовещенской церкви была забита казаками, когда вошли Федор Пущин и Василий Мухосран.

– Федор, что же деется! Государь выдал Аггею Чижову с товарыщи подорожную, а по наущению князя Щербатого их покидали в тюрьму!.. – обратился Иван Володимировец к Пущину. – Без государева указу покидали! Морят насмерть голодом и тюремной теснотою!.. Что делать будем?..

– Говорил ведь я, надо было Оську в речке утопить!.. – сказал Васька Мухосран.

– Ладно, Васька, – с досадой махнул рукой Пущин, – что щас об этом толковать! А товарищей в беде кидать не след!.. Не ведаю другого дела, как послать государю челобитную от всего мира, от служилых, жилецких и оброчных людей, от пашенных крестьян, от Чацких мурз и ешутинских татар»…

– Верно, кроме государя, надеяться не на кого! – поддержал Пущина Василий Ергольский. – Обо всех плутнях Щербатого и Сабанского прописать, что это их вина в градской смуте, их измена государю! Что они затеяли новое воровство и измену, покрываючи себя и надеясь на друзей своих!..

– Написать, что, опасаясь арестов, казаки боятся ездить в служебные посылки! – вставил Иван Володимировец.

– Просить, чтоб государь немедля указал наших безвинно в тюрьму брошенных товарищей освободить и повелел бы справедливый сыск учинить, как в прежнем указе было писано! В конце непременно указать, что томские казаки искони вечно в измене не бывали и ему праведному государю не изменники! – сказал Федор Пущин и обратился к десятнику пеших казаков Чечуеву: – Садись, Ортюшка, пиши!.. Да справь две копии, пусть Захарко Давыдов поможет…

– Кто подаст челобитную? – спросил Василий Ергольский.

– Да я смогу, – сказал казачий голова Зиновий Литосов. – Скоро повезу соболиную казну в Москву…

К вечеру челобитная была написана.

Начали собирать подписи. Служивые не так дружно подписывались, как два года тому назад. Однако к середине июля к челобитной приложили руки сто сорок четыре человека, из них двадцать один десятник пеших и конных казаков подписались за своих «десятчан».

Со сбором подписей пришлось поторопиться, так как июля в 11-й день из Тобольска прибыл подьячий хлебного стола Петр Ерохин для проведения сыска. Однако рвения он не проявлял и сказал, что будет дожидаться приезда письменного головы Степана Скворцова, с которым тобольский воевода Василий Борисович Шереметев приказал им вести сыск вместо Волынского и Коковинского.

Федор Пущин заглянул к опальному воеводе Бунакову и поинтересовался, кто таков этот Ерохин.

Бунаков презрительно усмехнулся:

– Да уж с этим только сыск чинить! Известный плут и вор! Пузо-то наел на государевой казне, такой же, как Осип!..

От Бунакова Федор направился ко двору брата своего, Григория Пущина. Шел к нему, предчувствуя неприятный разговор. Накануне, когда собирали подписи под челобитной, Васька Мухосран отозвал его в сторону от казаков и сказал:

– Федор, вразуми брата своего Гришку, отчего он с миром не тянет… Глядя на него, многие казаки рук к челобитной не прикладывают!.. Говорят, уж коли Гришка Пущин с братом не заедино, то мы поглядим, что дале будет…

Брата он застал во дворе, тот, голый по пояс, колол еловые чурки на дрова. На приветствие ответил сухо, не отрываясь от работы.

– Гриш, приложи руку к мирской челобитной, чтоб Аггея Чижова с товарыщи из тюрьмы выпустили…

– Мне до ваших челобитных и челобитчиков дела нет…

– Гришка, не позорь меня перед миром, не зли!.. Челобитчики брошены в застенок по наущению вора и изменника – князя Осипа, аль ты с ним заодно?

– Я с ним не заодно, но и с вами быть не желаю…

– Отчего же так?

– Любая власть от Бога! Щербатый был поставлен государем, а государь – помазанник Божий… Власть надобно уважать, иначе смута будет!..

– Осип не по Христовым заповедям живет, но по дьявольским!.. От него всему градскому миру и государю разорение!.. Давай прикладывай к челобитной руку, не умничай!

– Сказал же, мне до ваших челобитных дела нет!

– Прикладывай, иначе я тебе рожу начищу! – угрожающе сказал Федор и двинулся к брату.

– Ну, давай, давай! – поднял над головой колун Григорий.

Федор схватился было за саблю, потом плюнул и сказал:

– Ладно, без тебя обойдемся! Не брат ты мне отныне!.. Благо отец не дожил до твоего позора!

Июля 20-го дня Зиновий Литосов отбыл с пушниной в Москву. Кроме копии мирской челобитной, воеводы Волынскиий и Коковинский велели ему отвезти в Москву «пытошные речи» Василия Бурнашева. Литосова сопровождали десятник Афанасий Лом, казаки Иван Михайлов, Важен Пичугин и Василий Лебедь.

Вторую копию челобитной через полмесяца отправили с пятидесятником Аникой Власовым, который был послан в Москву с отписками воевод Волынского и Коковинского об исполнении государевых указов.