Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 43 страниц)

Глава 15

Второй день во дворе полковника Немчинова толпились тарские жители. Возбуждение, в котором пребывали люди после вчерашнего отказа от присяги, не ослабевало. Под отпорным письмом появлялись все новые подписи. Неграмотные просили приложить за них руки своих грамотных знакомых и родственников. Василий Исецкий и Петр Байгачев читали до хрипоты книги Кирилла Иерусалимского и Правой веры, и сомневающиеся утверждались в том, что воистину грядет последнее время, и дабы противостоять пришествию антихриста безымянного, ставили свои имена под письмом. За прошлый день подписалось более двух сотен человек.

Первыми же приложили руки дворяне Чередовы, братья Василий и Иван, и дядя их Яков. Яков Чередов, обнажив седую голову, обратился с высокого крыльца к людям и сказал, что дело затеяли нешуточное и что надобно держаться всем миром, друг за дружку стоять и за караул брать себя не давать, а коли начнут брать, то отбиваться. Вспомнил, как отказались напрочь они брить бороды в 705 году и отступился от них сибирский губернатор, что-де коли и ныне так же стоять, то будет от государя милостивый указ…

Второй день люди все подходили и подходили. Подписавшись, уходить не торопились, слушали Байгачева о том, что сказывал праведный старец Сергий. Боязливо крестились двуперстно, когда слышали, что предаст старец анафеме того, кто пойдет к присяге за безымянного.

В горнице полковника Немчинова тоже было второй день многолюдно.

– Так что, Иван Гаврилыч, когда отдадим письмо Глебовскому? – спросил Василии Чередов.

– Народ подписывается покуда, подождем.

– За две сотни перевалило, – сказал сотник казачьих детей Петрашевский – Эка силища! Разе кто посмеет тронуть…

– Иван Гаврилыч, бумаги два листа осталось, боюсь не хватит! – вбежал в горницу Иван Падуша. – Народ еще идет.

– Сбегай в канцелярию к Петру Грабинскому. Пусть даст еще. Скажи, после за все разочтемся. Да один не ходи, возьми Кропотова.

– Ладно, сбегаем! С Василием, коли что, мы от десятерых отобьемся!

Едва начали подписи ставить после возвращения от церкви, оказалось, что почти нет бумаги. Немчинов послал калмыка Дмитрия в канцелярию, где писцом был взят временно Петр Грабинский, сосед Немчинова. Грабинский принес полдести листов, Немчинов попросил Петра приложить за него руку под письмом, что Грабинский, польщенный вниманьем, с охотой исполнил и за себя тоже подписался.

Но нот вышло, что и тех листов не хватило.

В Тарской канцелярии в это время было тоже многолюдно. Как всегда, скрипели перьями подьячие, лишь изредка приподымая голову от бумаги, чтобы усмехнуться чьим-либо слишком смелым или дурным словам.

Сейчас же в канцелярии спорили подвыпивший Яким Шерапов и фискал Никифор Серебров. Старик Шерапов был сбит с толку вчерашним волнением и хотел добиться истины в казенном месте. Главное: идти ему к присяге или не идти.

– Ты пошто подписался, коли имя не означено? – допытывался он у Сереброва.

– То в воле государевой, о том в уставе написано, – отвечал Серебров.

– Госуда-аревой, а вот племянник мой Алешка сказывал, что-де и государь-от сам антихрист! – таинственно произнес Яким. – Стало быть, и наследника антихриста посадить хочет…

– Кто говоришь, сказывал? – беспечным тоном спросил Серебров. – Да Алешка, племянник…

– А ему кто сказывал?..

– Почем я знаю… Да вон о том во дворе полковника Исецкий да Байгачев книги читают…

– Ты бы, Яким Дмитрич, придержал язык, – укоризненно прервал его Петр Грабинский и сказал присутствующим: – Все, казаки, время обедать, после придете, кому надобно по делам каким…

В это время в избу вошел Иван Падуша с Василием Кропотовым.

– Вы, казаки, не из двора полковника Немчинова? – спросил Яким Шерапов.

– Нет, не оттуда, Яким Дмитрич… – ответил Падуша, а Василий Кропотов едва приметно кивнул Грабинскому, вызвал на крыльцо, где сказал о бумаге.

– После обеда занесу, – сказал Грабинский. Выпроводив казаков из канцелярии, Грабинский дождался, когда уйдут подьячие Андреянов и Неворотов, сунул за пазуху несколько листов бумаги и отнес их отпорщикам.

Дома его ждал свояк Федор Зубов, служивший в канцелярии судьи Верещагина.

– Ну, Петро, едва дождался, – начал он и, понизив голос, зашептал: – У полковника, чаю, был? Письмо отпорное подписал ли?

– Подписал. Пошто спрашиваешь?

– Потому спрашиваю, что еду в Тобольск с доношением судьи Верещагина в надворный суд об отпорном письме и противности вашей. Поостерегись!

– Глебовский о том доношении знает?

– Не ведает. Судья велел тайно ехать, дабы никто не знал… Гляди, свояк, кабы худа не было, пока письмо не подали, убери свою подпись…

– Поздно теперь уж… – побледнев, прошептал Грабинский.

– Мотри, можа, придумаешь че, покуда до Тобольска еду. Прощевай.

Едва только толпа двинулась за полковником Немчиновым, Ларион Верещагин, свирепо поглядывая им вслед, сказал, обращаясь к коменданту Глебовскому:

– Иван Софоновнч, немедля надобно отписать в Тобольск, за измену сию поплачут казачки кровавыми слезами! Главных смутьянов тайно схватить – и на дыбу!

– Пусть подпишутся, тогда отпишу… Хватать пока никого не надо, дабы не озлоблять, у Немчинова людей поболе нашего…

– Судья верно говорит, комендант, в Тобольск надобно срочно писать, – поддержал Верещагина сержант Островский.

– Сказал, отпишу, когда подпишутся!.. – Гляди, тебе виднее, покуда ты у нас голова! – раздраженно сказал Верещагин.

– Ведаю, давно на мое место метишь! Да не по сеньке шапка! И впредь в мои дела носа не суй! – взбешенно крикнул Глебовский.

– Как знаешь, как знаешь, – пряча прищуром ненависть, пробормотал Верещагин.

Домой от церкви судья вернулся в бешенстве. Выпил стакан водки, но и это не помогло. Подвернувшийся под руку денщик получил тяжелую оплеуху и скрылся от греха подальше. «Ну, погодите, начальные тарские люди: один бунтовщик, другой поноровщик… Будет вам…» Верещагин достал бумагу и, обмакнув гусиное перо в медную чернильницу, стал писать промеморию своему начальству: князьям Козловскому и Водбольскому в надворный суд: «Всепресветлейшего державнейшего императора и самодержца всероссийского Отца отечества государя всемилостивейшего надворного суда господам судьям князю Семену Михайловичу, князю Михаилу Ивановичу с товарыщи Ларион Верещагин челом бьет. В нонешнем 722 году маня в 29 день послал я с Тары вам, господам судьям, збору за два месяца девять рублей два алтына две деньги, понеже ли дел мало было: у тарских жителей в граде и уезде дума худая: маие месяце 27 день градские и уездные люди к присяге не пошли, а из них неболшие люди к присяге пошли, а возмутил ими тарского ж города полковник Иван Гаврилов с неболшими людми. Да к нему ж в думу и в сейму недобрую приехали с пустыни. И я тарского города полковника и градских жителей весьма уговаривал, и оно ж меня не слушали н посланному императорского величества указы сержанту отказали в том, что к присяге не идут, а слова их непотребные н писать невозможно. К милости вашей и впредь я от них добрава нечаю, а опасение о зборе казне императорского величества имею немалое, и о том надворного суда господа судьи князь Семен Михайлович, князь Михаил Иванович с товарыщи что укажете…»

Не найдя денщика, сам пошел в дом писаря своего Федора Зубова.

– Федор, давно просил у меня отпуску помолиться Абалацкой чудотворной, хочешь ли съездить?

– Как не хотеть…

– Завтра езжай! Отвезешь поначалу сию отписку в надворный суд, подашь князю Козловскому. Уезжай только тайно от казаков, поймают – не помилуют и тебя. Отписка об их измене, понял!

– Понимаем, понимаем. – поклонился Зубов.

– Ну так я тут вот о том и дописал: «А сию отписку послал тайно градских жителей сего майя в 29 день с тарским служилым человеком Федором Зубовым и велел ему явитца и отписку подать и деньги объявить надворного суда вам господам судьям князю Семену Михайловичу, князю Михаилу Ивановичу с товарыщи. У подлинной отписки пишет тако Ларион Верещагин».

Глава 16

В среду, 30 мая, казачьего полка полковник Иван Немчинов в окружении двух десятков верных людей, – среди которых были люди как начальные видные: дворяне Чередовы, сотники Борис Седельников и Яков Петрашевский, пятидесятники Иван Жаденов, Иван Белобородов, так и рядовые казаки Федор Терехов, Иван Падуша, – подал в Тарской канцелярии коменданту Глебовскому отпорное письмо за подписью двухсот двадцати семи человек.

Комендант, мрачнея, просмотрел несколько листов, передал всю бумагу подьячему Андреянову и кратко сказал отпорщикам:

– Ступайте!

– Иван Софонович, хотим знать, что учинено будет по сему письму? – спросил полковник Немчинов.

– В Тобольск направлю, в губернскую канцелярию князю Черкасскому, а уж коли Алексей Михалыч похочет, то государю ваше письмо пошлет…

– Так же вели своим людям, чтобы подписавшихся под письмом не хватали и за караул не сажали, иначе смятение выйдет.

Глебовский сердито зыркнул на Немчинова и, тронув рыжий ус, сказал:

– До указу из Тобольска тесноты вам чинить не буду. Подите прочь! Когда отпорщики вышли, пропустив вперед полковника Немчинова, Глебовский сказал подьячему Андреянову:

– Сними с отпорного письма две копии, одну для сержанта Островского, другую для канцелярии. Имена всех подписавшихся доподлинно укажи. Противное письмо до моего указу в Тобольск не отправляй…

Комендант вышел из канцелярии. Андреянов положил письмо перед Грабинским и сказал:

– Все слыхал? Давай списывай копию!

– Сделаю, сделаю, – скрывая радость, закивал головой Петр Грабинский, – что наперед переписывать: с присяжных книг список аль письмо?

– Список с присяжных книг Неворотов составит, – ответил Андреянов и сел за свои бумаги. Торопливо скрипя пером, Грабинский едва досидел до вечера в ожиданье, когда все разойдутся. Наконец, все подьячие и писцы пошли по домам, и только подьячий Иван Неворотов сидел за присяжными книгами, принесенными от соборной церкви, и списывал присягнувших за прошедшие два дня, то и дело поглядывая на Грабинского. Кляня его, Грабинский пошел домой.

К полудню следующего дня Грабинский снял одну копию, вернувшись с обеда, принялся за другую и тут, дойдя до третьего листа, вдруг заметил шершавую полоску поперек листа там, где раньше значилась чья-то фамилия. Он заглянул в копию и увидел, что и там фамилия стерта. Кто-то в обед постарался. Вспомнил, что последним оставался Неворотов. «Так, так, – подумал Грабинский, – сей случай нам на руку». Он вызвал Неворотова на улицу.

– Кого, Иван Васильевич, в отпорном письме выскреб, а?

Неворотов смешался так, что лысина побагровела, и пробормотал:

– Че мелешь, Петро? Не клепай на старика!

– Че мне клепать, я на обед уходил, ты один оставался, кроме тебя некому. Так кого? Ай донос написать?

– Помилуй старика, Петро! Вот возьми десять алтын, возьми, возьми… Каюсь, брата своего Григория выскреб… Пришел он ко мне и слезно просил убрать его имя с-под письма, пьяным-де обычаем подписался, глядя на других… Смилуйся, Петро!

– Григория, говоришь?.. – задумался Грабинский. – Ладно, Иван Васильевич, о нашем разговоре никто знать не будет. Только оставь седня после службы на столе присяжные книги незапечатанными…

– Оставлю, оставлю, – закивал головой обрадованно Неворотов. – Христа ради, не сказывай никому.

– Значит, сговорились, – сказал Петр Грабинский, и они вернулись в канцелярию.

Едва дождавшись, когда вечером подьячие и писцы ушли, он раскрыл присяжную книгу, выбрал просвет между записями о приложении рук побелее других и вписал: «Неверстаный сын боярский Петр Грабинский Его Императорского величества печатного уставу читал и у присяги был и подписался своею рукою».

Затем взял листы с подписями под отпорным письмом и копии и склонился над ними с острым ножичком для заточки гусиных перьев.

Глава 17

Фискал Тарского фискального ведомства Семен Шильников вернулся из Омской крепости в последний майский день. В крепости Шильников был для определения в ней человека на должность фискала. С делом этим он справился, и теперь в Омской крепости есть недремное государево око. Но радость от возвращения домой омрачилась известием об отпоре тарских жителей. Хотя и не было его во время этой смуты, но теперь никуда не денешься, придется ввязываться в это дело, на то ты и фискал, чтоб обо всех злоумышлениях и противностях государю извещать. Опять заботы.

На другой день он пришел на службу. На съезжем дворе фискального ведомства навстречу ему кинулся подчиненный фискал Никифор Серебров с угодливой улыбкой.

– С благополучным возвращением, Семен Матвеич!

– Здравствуй, Никифор, как дела?

– Заждался скорейшего возвращения вашего, Семен Матвеич, дела у нас в городе худые.

– Об отпоре ведаю… Писал ли провинциал-фискалу Замощикову в Тобольск о сем деле?

– Трофиму Григорьевичу не писал, понеже не успел… А что, Семен Матвеич, определил ли в Омску крепость фискала ай нет?

– Определил… Кто пущие заводчики в противности от присяги были?

– Заводчики больше начальные казачьи люди, полковник Немчинов, сотники, пятидесятники… Да пустынники возмущали тож…

– Комендант о сем деле писал ли в Тобольск?

– О том я, Семен Матвеич, не ведаю. Третьего дня, когда отпорщики письмо ему подавали, сказывал он, что писать будет, а писал ли, не ведаю…

– Ладно, сам к нему схожу.

– Семен Матвеич, прими от меня ведение на Алексея Шерапова в великом государевом слове! – протянул Серебров лист бумаги. Шильников нахмурился. Промедлений государево слово и дело не терпит, будь ты хоть сам губернатор – за промедление ответ держать будешь! В фискал-ведении Никифора Сереброва Шильников прочитал о том, что «прошедшего мая 29 дня тарский атаман Яким Шерапов говорил ему, Никифору, при многих людях в Тарской канцелярии, племянник-де ево неверстаный сын боярский Алексей Яковлев сын Шерапов говорил ему, Якиму: пошто-де ты крест целовал и называл Алексей императорское величество непрямым царем антихристом».

Через час Шильников был уже в канцелярии и подал ведение Никифора Сереброва коменданту Глебовскому.

Глебовский, прочитав бумагу, подумал: «Пропадет парень за долгой язык». Он знал племянника Якима Шерапова.

– Иван Софонович, Лешку Шерапова надобно немедля взять за караул и допросить.

– Возьмем, – сказал Глебовский и велел денщику Ивкину позвать поручика гарнизонного Княгинкина.

Когда поручик пришел, комендант распорядился:

– Господин поручик, немедля взять за караул неверстаного сына боярского Алексея Шерапова и заковать в железы.

– Слушаюсь, господин комендант, – вытянулся поручик и, придерживая шпагу, выбежал из канцелярии.

– Когда изменника допрашивать станем? – спросил Шильников.

Глебовский поморщился недовольно и сказал:

– Сейчас некогда, дел много в канцелярии… Завтра скажу.

Но и в следующие два дня комендант отговаривался делами и вовсе не показывался Шильникову, хотя Алексей Шерапов сидел под арестом.

Раздосадованный и обеспокоенный беспечностью коменданта Шильников пришел в фискальное ведомство, сел за стол и пробормотал:

– Ладно, господин комендант, коли одного доноса мало, будет тебе второй… Взял перо и бумагу и написал:

«Его императорского величества в Тарскую канцелярию Доношение

722 года июня в 1 день на Таре на съезжем дворе фискального ведомства подчиненный фискал Никифор Серебров подал ведение. Прошедшего мая в 29 день тарский атаман Яким Шерапов говорил ему, Никифору, при многих людях в Тарской канцелярии, племянник-де его Алексей Яковлев сын Шерапов говорил ему, Якиму, почто-де ты крест целовал и за ково и называет Императорское Величество, что непрямой царь антихрист. И оной Алексей Шерапов по доношению вышеупомянутого фискала держится в Тарской канцелярии под арестом, и в таком великом слове и по сей день нерасспрашиван, и в Тобольск не послан. Ну и благоволите с Тарской канцелярии оного Алексея Шерапова послать в Тобольск в губернскую канцелярию и повышеписанному писать.

Фискал Семен Шильников 1722 июня в 3 день».

Получив донос, Глебовский пометил в присутствии Шильникова на доносе: «По сему доношению допросить и писать в Тобольск».

Допрос Алексея Шерапова был назначен на вечер того же дня.

Закованного по рукам и ногам Алексея Шерапова ввели в канцелярию денщики Глебовского Гаврила Ивкин и Петр Вставской. За столом сидел комендант и приготовившийся писать расспросные речи подьячий Иван Неворотов. Сбоку на лавке сидели сержант Островский и фискал Семен Шильников.

– Какого звания и фамилии, отвечай? – начал допрос Глебовский.

– Неверстаный сын боярский Алексей Яковлев, сын Шерапов…

– Ведаешь ли, по какому делу взят за караул?

– Не ведаю.

– Взят ты в великом слове на государя нашего отца отечества Петра Великого! Говорил ли дяде своему Якиму, почто-де ты крест целовал и что государь-де непрямой царь? Антихристом называл ли?

– Называл… – побледнев, после некоторого молчания выдохнул Шерапов.

– Своим ли разумением к тому пришел или с чьих слов! – спросил Шильников.

Арестант вдруг упал на колени и взмолился: – Смилуйся, Иван Софонович, христа ради, неразумением своим сказывал те слова, а слышал их на базаре от пешего казака Василия Исецкого при многих людях, как слушали его речи…

– Кто сии речи слушал? – спросил Глебовский.

– Не упомню…

– Говори, пес возгривый! – подлетел к нему сержант Островский. – Аль в пытошную избу свести?

– Ей-богу, не упомню, кто слушал…

Сержант ударил Шерапова в лицо кулаком, из разбитого носа на усы потекла кровь.

– Не бей, господин сержант, все скажу… Те же речи слышал я от дяди своего по матери, Ивана Кононова, сына Завьялова, который живет сейчас в пустыне Сергиевой на Ишиме. Приезжал он недели с три к отцу моему тайно и называл при нем императорское величество антихристом… Смилуйтесь, христа ради…

– Слышал ли еще от кого такие речи? – спросил Глебовский.

– Такие же речи слышал от пустынника Дмитрия Золотова, когда был в доме Немчинова… А Иван Падуша говорил, что, коли брать будут, друг друга не выдавать и из караула отнять, о том же Исецкий Василей говорил…

– Где ныне Завьялов да Золотев?

– Не ведаю.

– Кто во дворе Немчинова слушал те речи?

– Сотники Седельников, Петрашевский, пятидесятник Белобородов, казаки Терехов, Лоскутов, Неустроев…

Шеранов торопливо называл фамилии, держась за разбитый нос, то приостанавливаясь, припоминая, то тараторя так, что подьячий Неворотов не успевал записывать. Наконец, он замолчал.

Глебовский велел приложить руку под расспросными речами, и денщики увели арестанта.

– Иван Софонович, изменника Исецкого прикажите взять, – сказал Шильников.

Сержант Островский потупясь молчал: вспомнился вечер у Лоскутова, как бы не ляпнул Исецкий лишнего. Притворно зевнул, скрывая беспокойство. Но когда Глебовский спросил, что он по сему делу думает, решительно сказал:

– Брать вора!

Василия Исецкого и отца Алексея Якова Шерапова арестовали около полуночи. По указанию Глебовского, на цепь, как следовало но закону, не посадили, а заперли на гарнизонной гауптвахте и приставили караул.

Глава 18

Перед обедом следующего дня коменданту Глебовскому подали два доноса на Петра Грабинского.

Утром, придя на службу пораньше, Иван Неворотов нашел в присяжной книге запись Грабинского и спросил пришедшего подьячего Гаврилу Перминова:

– Что, Гаврила, Грабинский опосля тебя у присяги был?

– Не был он, чаю, у присяги еще вовсе…

– Как не был? Вот тут в книге присяжной руки его приложение имеется, – притворно удивился Неворотов.

– Так, так, значит, сам и внес имя в книгу… Ладно, надо дать знать коменданту.

– Мое дело сторона. – усмехнулся Неворотов.

А Гаврила Перминов сел за стол и немедля настрочил в Тарскую канцелярию доношение: «Сего 1722 года но указу его императорского величества ведено всякого чина людей кроме крестьян и ясашных татар привести к присяге по печатному уставу, и я, нижепоименованный, посылан был ис тарской канцелярии для записки у присяги всякого чина людей. И оные присяжные книги вынесены были ис церкви в канцелярию и лежали на судейском столе незапечатанными, а ныне явилось в означенных присяжных книгах неверстанного сына боярского Петра Грабинского рука, что будто он был у присяги и подписался своею рукой, а у присяги не был. Дабы оного Грабинского допросить в котором числе у присяги был и в книгах рукой подписался. О сем доносит Тарской канцелярии подьячий Гаврила Перминов.»

Второй донос был от подьячего Григория Андреянова.

Он писал, что «в том подлинном письме и прикладывании руки явилось в трех местах чищение, так же и в копиях от руки его Грабинского чищено же. И чтоб оного Петра Грабинского, для чего он того письма в прикладывании руки очищал и кого именно и но чьему научению, допросить». Андреянов заметил «чищенье» случайно. Понес, было, отпорное письмо и копии коменданту и рассыпал листы, стал складывать и увидел. Заглянул в копии, и там то же.

Глебовский велел денщику Вставскому позвать Грабинского к себе в кабинет.

– На тебя два доношения! – сурово сказал комендант, глядя на вошедшего Грабинского.

– Кого вычистил из письма и для чего?

– Не чистил никого, Иван Софонович, – смешался Грабинский.

– Не верти хвостом! В моей власти покуда миловать тебя ай нет! – закричал комендант.

– Иван Софонович! Безо всякого умысла, страха убоясь! Перед Богом клянусь страха ради, – забормотал Грабинский.

– Пошто убоялся? Я сказал, что тесноты отпоршикам чинить не буду…

– Ты-то, может, и не будешь, да послал судья Верещагин тайно донос со свояком моим Федором Зубовым в Тобольск… Смилуйся, Иван Софонович!..

– Увести изменника! На цепь! В пытошную избу! Позвать сержанта Островского и фискала Шильникова для допроса вора!..

Комендант был в ярости. Как старый служака он понял, в какую опасность себя вверг. Ну, Верещагин!

И впрямь первым в городе метит быть… Только дело теперь, только дело! И чтоб и сержант и фискалы видели, что он государю верен и сейчас, и всегда был.

Несмотря на солнечный день, в пытошной избе было сумрачно. У единственного оконца, прорубленного в стене, сидел за столом подьячий Иван Неворотов, записывал расспросные речи.

С перекошенным от боли лицом, в поту на дыбе висел уже почти четверть часа Петр Грабинский.

– Говори, пес, кого вычистил? – допытывался у него сержант Островский.

Грабинский, свесив кудрявую голову, молчал. Казалось, он был в беспамятстве, но когда Островский потянул веревку, перекинутую через бревно, и руки, схваченные хомутом за спиной, хрустнули в плечах, Грабинский прерывисто выдохнул:

– Скажу… все скажу… Сымите…

Опущенный на земляной пол, он, свесив голову на грудь, прошептал:

– Из письма… страху убоясь… вычистил брата Михаила… и себя, и отца своего…

– С каким умыслом учинил сие, – спросил комендант Глебовский.

– Учинил сие не по умыслу, – облизывая пересохшие губы, проговорил Грабинский, – а простотою своею и молодоумием…

– В присяжной книге твоею рукою означено, что у присяги был, а у присяги ты, вор, не был! – продолжал допрос комендант. – Когда сие воровство учинил и занимался ли таким воровством ранее?

– Имя свое внес в присяжную книгу вечером, страха убоясь… Ране таким воровством не занимался… Смилуйтесь! – кинулся вдруг на четвереньках к коменданту, но вывернутые на виске руки подломились, и он ткнулся в пыльные сапоги Глебовского.

– Пошел!.. – отпихнул его брезгливо комендант ногой. – Ранее надо было думать…

– Заместо вычищенных вписал Матвея Байгачева, Василия Евгаштина да Петра Ситникова…

– Кого четвертого выскреб? – вступил в расспрос подьячий Григорий Андреянов. – В письме четыре чищения явилось…

– Четвертого не чистил, – по-прежнему стоя на коленях, ответил Грабинский.

– Кто же? – опять повел допрос комендант. – Вот он, – кивнул Грабинский на Ивана Неворотова, при этих словах вскочившего с бледным лицом.

– Врет, вор. не чистил я никого!.. – закричал он.

– Чистил… – устало проговорил Грабинский.

– Так ли было, отвечай? – обратился к Неворотову Глебовский.

– Каюсь, господин комендант, брата своего двоюродного Григория спасал, пьяным обычаем под письмом руку приложившего…

– За воровство ответишь! Покуда пиши… – Смахнув со лба пот, Иван Неворотов склонился над бумагой.

Кончив допрос Грабинского, комендант велел привести Василия Исецкого.

Исецкий держался спокойно, без тени страха, только слегка покосился на сидевшего в углу на соломе Петра Грабинского. Комендант начал допрос тем же суровым голосом правого человека, каким допрашивал Грабинского. Спросил, ходил ли он, Василий, по базару и называл ли государя при многих людях непрямым царем атихристом. Исецкий в расспросе заперся и сказал, что государя антихристом не называл.

Фискал Шильников шепнул коменданту, что надо бы устроить очную ставку Алексея Шерапова и Исецкого. Комендант согласно кивнул. По его приказу денщики привели Алексея Шерапова.

– Подтверждаешь ли ты, Алексей, что в расспросе прошлого дня сказывал? Называл ли Василий Исецкий государя антихристом? – спросил Шильников.

– Называл! Называл! – воскликнул он, будто обрадовавшись, – Открыто кричал такие речи на базаре!..

– Так что, Исецкий, будешь и дале запираться? Называл государя антихристом?

– Не токмо не называл, даже умыслу такого не было, – спокойно ответил Исецкий.

– Называл! – кинул в его сторону в озлоблении Шерапов. – И отбиваться, говорил, надо, коли брать зачнут…

– Видишь, господин комендант, парень не в себе… – усмехнулся Василий Исецкий.

Комендант подошел к Исецкому и вдруг ударил его.

Потрогав разбитые губы, Исецкий так же спокойно сказал:

– Зря, господин комендант, бьешь… Сегодня ты голова, а завтра, может, и тебя на виску потянут… Не говорил я против государя непотребных слов, и отбиваться чтоб, тоже не умышлял!

– Увести всех! – крикнул Глебовский.

Из пытошной избы комендант Глебовский заторопился в канцелярию и засел там за челобитную в Тобольск.

«Всепресветлейшего и державнейшего императора и самодержца Всероссийского Петра Великого отца отечества государя всемилостивейшего ближнему стольнику и губернатору Сибирскому князю Алексею Михайловичу Черкасскому с товарыщи Иван Глебовский челом бьет…» – написал он, когда дверь осторожно отворилась и в кабинет заглянул подьячий Иван Неворотов.

– Иван Софонович, что по мне учинено будет?

Комендант исподлобья глянул на него и проговорил:

– Сиди, не высовывайся! Кораблик у тя был соболий добрый. Неси!

– Принесу, Иван Софонович. принесу…

– Вот и ладно… Да найди Ивана Гребенщикова, повезет завтра колодников в Тобольск для розыску.

Неворотов вышел, но не успел Глебовский написать о доносе на Алексея Шерапова, как Неворотов прибежал обратно.

– Господин комендант, полковник Немчинов с казаками сюда идут!

Глебовский взвел курок пистолета с длинным стволом и положил справа на край стола за книги и бумаги. Полковник Немчинов и с ним с десяток казаков ввалились к нему в кабинет.

– Иван Софонович, пошто людей берешь за караул? Письмо наше не отослано – пошто людей за клин садишь? Пошто Василия Исецкого на цепи держишь?

Глебовский вскочил и грозно крикнул:

– Бунтовать! Пошли вон все, окромя полковника, иначе людей крикну!

Иван Падуша, бывший среди казаков, вопросительно поглядел на Немчинова. Тот кивнул, и казаки нехотя вышли.

– Всё, всё, Иван Гаврилыч! Лешку Шерапова и Исецкого по великому государеву слову взяли… Аль прикажешь мне свою голову подставлять?

– Василия отпусти! – угрюмо проговорил Немчинов.

– Всех, всех отправлю! И ты больше ко мне, Иван Гаврилыч, не ходи. – Иначе и тебя за караул возьмут без моего ведома!..

– Кто это возьмет?

– Найдутся… Хоть Верещагин, сукин сын! В Тобольск без моего ведома доношение подал об отпорном письме… Понял теперича?..

– А Петра Грабинского пошто взял?

– Два доноса на него! Два! Себя выскреб из отпорного письма, а в присяжные книги внес… Обязан я розыск по нему учинить. Всех отправлю в Тобольск. Всех!

– Отпусти Исецкого! Пусть будто бежит…

– Не могу! Голову с меня сымут! – воскликнул Глебовский и, подумав, – понизил голос: – Пока могу только в Тобольск не посылать, может, не потребуют… Покуда же не обессудь, ступай…

Когда Немчинов вышел, Глебовский вызвал поручика Княгинкина, велел усилить караулы у арестантов.

Потом снова сел за челобитную. Дописав, что колодников Алексея Шерапова, отца его и Петра Грабинского послал в Тобольск, «а Василия Исецкого в Тобольск послать не смел, опасаясь, чтоб его, Василия, не отбили. До указу удержал, оковав, за караулом».