Текст книги "Люди государевы"

Автор книги: Павел Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 43 страниц)

Глава 30

– Братья миряне, с пастырским увещеванием пришел я к вам… Обратите взоры свои к истине, обратитесь в недра ея, обуздайте дух противности свой, и сойдет на вас дух святый, и правда пред очи ваши, ослепленные ложью, предстанет! – подняв в правой руке крест, обращался протопоп Алексей, посланный полковником Батасовым, к засевшим отпорщикам.

В прошедшие два дня Батасов посылал для переговоров не раз капитана Стунина и капитана Нея, но засевшие выходить отказывались, и он решил повлиять на них божьим словом. Из Тобольска же пока, что делать с засевшими, указа не было. Протопоп в святом облачении стоял уже с полчаса перед воротами дома Немчинова. При последних словах над заплотом по грудь высунулся полковник Немчинов, до того не появлявшийся. Увидев его, протопоп воодушевился.

– Именем Иисуса Христа заклинаю вас, православные, растворите ворота, и вины ваши прощены будут, яко господь грехи наши покаянные прощает!..

– Какому богу зовешь, отец, нас кланяться? Нарицаешь Христа-бога Иисус, наш же бог Исус есть, – сердито сказал Немчинов.

– Ересью расколыцицкой уста твои, раб божий Иван, разверзаются, – повысил голос протопоп.

– То твои уста ересь никонианскую изрыгают! – воскликнул Немчинов. – Все книги церковные попортили, вокруг купели церковных крещений не по солнцу, но против солнца ходишь, латынским четвероконечным крестом просвиры печатаешь, «аллилуя» в молитвослове церковном во Псалмах троекратно глаголешь, до Никона же испокон дважды глаголемо было, в знамении крестном троеперстной антихристовой печатью креститься велишь! А ныне и вовсе безымянному наследнику присягать заставляете, а оный безымянный – антихрист есть! Лучше в огне сгорим, антихристу присягать не станем! Пред Богом души свои сохраним…

– О безумные! – прервал его протопоп. – Пошто, глупые, от плоти своея возмечтали о Бозе. Разе бедство и болезни ваши Богу сами собою приятны есть? О треокаянные безумцы, Бог наш не мучитель есть, но отец щедрот и Бог всякие утехи! Выйдите за врата, зане, кто себя погубит, вечной муки не избежит! Христом Богом заклинаю вас и указую яко пастырь овцам заблудшим путь к спасению истинный! Выходите!

– Слушай, отец, – решительно прокричал Немчинов, – и скажи полковнику, что без милостивого указу не выйдем!

– Скорблю и за грехи ваши молюсь пред господом всемилостивейшим, – перекрестил протопоп ворота и пошел к пикету, где его ждал полковник Батасов с офицерами.

Вдруг кто-то спрыгнул с заплота и, размахивая руками, закричал:

– Я выщела, я выщела… Не стирляй! Не стирляй!..

– Никак калмык твой. Иван Гаврилыч, – сказал Иван Падуша и взялся за ружье.

– Не надо! – остановил его Немчинов. Я сказывал, кажный может выйти. Вольному воля… Тем паче он… Кроме дозорных, все отошли от заплота. Из амбара выбежал встревоженный Федор Терехов.

– Беда. Иван Гаврилыч, кто-то хлеб спортил!..

– Как спортил?!

– Пошел я в амбар, чтобы мешок с мукой принести, дабы хлеб испечь седня, а там скверна…

Немчинов в окружении десятка казаков вошел в амбар, где хранилась мука. В нос ударил неприятный запах. Приглядевшись, все увидели, что больше половины из десяти мешков рассыпано но полу и смешано с жижей из отхожего места.

– Иван Гаврилыч, что же это? Ведь это он, Димка-калмык. Зря ты мне не дал его пристрелить… Гад, гад ведь под самое больное место ударил…

Немчинов помолчал, затем глухо сказал:

– Кто такой? – спросил полковник Батасов запыхавшегося беглеца. Тот, тяжело дыша, крутил руками, силясь сказать, но только помычал невразумительно.

– Полковника Немчинова человек, калмык Дмитрий, – пояснил протопоп Алексей, – крестник евонный.

– Пошто вышел? – обратился к калмыку Батасов.

– Моя к присяге пойдет… Моя царь-бачка любит… Хозяин царь не любит… Старик Серьга учил его… Яман старик…

– Что за старик?

– Отца Серьга зовут, урман ушла… Они с Васька Исецки учили казаки на присягу не ходить… Моя все слышала…

– Ладно, сколь их там сидит? – кивнул Батасов на дом. – Э, знаю… э… сказать не умею. Дай, дай, – тронул он шпагу Батасова.

– Зачем? – удивился Батасов. – Писать буду…

Батасов вынул шпагу из ножен, подал калмыку. Тот взял ее двумя руками и написал на пыльной дороге число.

– Шестьдесят девять?

– Шесть-девять, шесть-девять, – обрадованно закивал перебежчик.

– Порох есть?

– Есть, есть… Пять бочка в погреб…

– Много ли провианту имеется?

Калмык непонимающе заморгал глазами.

– Ну, еды много? Рыбы, хлеба…

– Казаки много, есть мало… Моя мука их спортил, есть совсем мало… Скоро выходить надо… Жрать нет… Мука моя спортил…

Угодливо щурясь лисьей улыбкой, калмык сбивчиво рассказал о том, что он сделал с мукой, пока все слушали увещевания протопопа.

– От степняк хитрозадый, придумал! – удивленно протянул капитан Ступин и похлопал Дмитрия по плечу.

– Молодец, молодец!

– Возьми-ка, капитан, этого молодца да сведи за караул, покуда все это дело не решилось, – сказал Батасов. – Черт знает, что у него на уме, может, подослали…

– Моя не нада тюрьма… не нада, – испуганно поднял руки калмык Дмитрий.

– Пойдем, пойдем, – подтолкнул его капитан Ступин.

– Не нада тюрьма!.. Моя тибя хорошо сделал… – упал он на колени.

– Иван Титович, отдай-ка его мне… Сгодится. Нюх у него лисий, много отпорщиков сыскать может…

Верещагин в последние дни старался быть возле полковника и, пряча досаду, что по делу, которое он начал, выпало не ему быть главным, старался пред полковником и оказался незаменимым помощником в сыске подписавшихся под письмом.

– Ладно, бери, да гляди, чтоб не уте»…

– От меня не уйдет, – сказал Верещагин и кивнул калмыку: – Пойдем…

Когда свернули в улочку, ведущую к канцелярии земских дел, Верещагин сурово сказал:

– Ну! Руки целуй, рожа калмыцкая, от цепи избавил… Все ли рассказал полковнику, что в доме вора Немчинова было… Можа, еще что вспомнишь?..

Увидев вышедшего из канцелярии Анику Переплетчикова, калмык обрадонанно зашептал:

– Судья-бачка, Степка жена полковника уводил…

– Слышь! Пацан твой к засевшим изменникам лазит, – сказал Верещагин. – Гляди у меня!..

– Приструню, Ларивон Степаныч, приструню… Совсем от рук отбился стервец…

А стервец сидел в это время с Федькой на чердаке дома Ивана Падуши, стоявшего через двор напротив дома Немчинова, и наблюдал через прорубленное в самцах оконце за тем, что делалось во дворе и вокруг. Они видели, как уговаривал протопоп засевших, как выбежал калмык Дмитрий… Только слышно ничего не было.

– Степ, подойти б к Дмитрию, может, от отца че передаст, не зря ж вышел…

– То-то не зря, вишь, с судьей пошел, а за караул не взяли… Лучше не высовываться… Да, чаю, уходить тебе с матерью надо из города…

– Че торопиться, никто про нас не знает.

– Хорошо бы…

Сзади послышался сухой шорох висевших на шесте веников: из сеней по лестнице поднялась жена Ивана Надуши.

– Уснул мой Иван Иваныч… Пойдемте, ребята, поешьте маленько хоть каши… Как оне там? Ваню моего видели?

– Видали…

– Этта Дашутка прибегала, про своего Василия спрашивала… Господи, господи, что деется на белом свете! День Ивана Купалы седни, а будто и не праздник вовсе, как вымерло все…

– Пойдем мы, тетка Анна, мамка небось потеряла, – сказал Федька.

– Куда вы теперь пойдете, солдаты кругом…

– Мы по задам…

– Верно, лучше обождать, – поддержал Степка.

Дождавшись темноты, пробрались крадучись к дому Максима Немчинова. Уже хотели войти во двор из-под повети, как вдруг Степка схватил Федьку за рукав и потащил за угол сарая. Из дома вышел Ларион Верещагин, за ним два солдата вели сопротивлявшуюся Катерину. Федька рванулся было к матери, но Степка повис на руке, остановил…

– Федька, уходить тебе надо из городу, – прошептал Степка.

– Теперь-то уж я никуда не пойду! – яростно выдохнул Федька.

Глава 31

Наконец-то полковник Батасов получил из Тобольска указ, как ему быть с запершимися отпорщиками. Губернатор Черкасский и вице-губернатор Петрово-Соловово писали, что по его лейб-гвардии капитана полковника Батасова отписке надлежит «…послать к полковнику Немчинову, велеть обнадеживать, что их велено только привести в Тобольск для разговора, и что губернатор с ними не хочет никакого зла учинить. А только желает с ними разговаривать и учинить по их желанию. А ежели они тем словам не поверят, и им показать фальшивую инструкцию, которая ныне послана к тебе».

Прочитав это, полковник Батасов ухмыльнулся, крикнул вестового и велел позвать капитана Ступина, капитана Нея и поручика Маремьянова. Сам продолжал читать указ. Далее в указе из Тобольска говорилось, что «надобно отведывать доподлинно, есть ли у них порох, и, если есть, да немного, и опасности в том невозможно иметь, велеть прежде приготовить бочек 50, налить воды с вечера, и чтоб стояли на лошадях в таком месте, чтоб с тех дворов не было видно. И ту воду приготовить зело тихо и тайно, чтобы они не видали. И как будет готово, то в полночь велеть солдатам штурмовать, и ежели зажгут, то велеть отнимать и заливать, чтобы оных заводчиков живых взять…»

«Легко сказать, живых взять, дадутся ли…» – подумал Батасов и, дочитав указ, где между прочим говорилось, чтобы Исецкого и Глебовского послать в Тобольск за крепким караулом, стал просматривать фальшивую инструкцию.

Собрались вызванные им офицеры, и полковник Батасов объявил им:

– Господа штаб-офицеры! Из Тобольска от губернатора получен указ, как надлежит быть с засевшими отпорщиками. Соблаговолите выслушать.

Полковник Батасов прочитал указ и, оглядывая офицеров, сказал:

– Посему приказываю разрешить указанное дело сегодня! Капитан Ней, бери фальшивую инструкцию и немедля ступай к бунтовщикам в переговоры. Коли не поверят сей инструкции, дать им сроку до завтра… Капитан Ступин, тебе брать первую роту и готовить тайно бочки с водой и в темноте подвезти оные ко двору Немчинова, чтоб со двора их не было видно. Солдатам быть наготове с ведрами и топорами… Тебе, господин поручик, идти во вторую роту и готовить оную к штурму военным артикулом. Фузен зарядить, напротив ворот поставить тайно две пушки, дабы ворота те при надобности ими разбить. Штурм, коли бунтовщики после переговоров с капитаном Неем не выйдут, по моей команде в полночь. С Богом, господа!

А в доме Немчинова после побега калмыка Дмитрия настроение у казаков заметно сникло. Ходили злые и мрачные.

Вечером собрались у крыльца, на нижнюю ступеньку которого сел полковник Немчинов, и советовались, как быть дальше.

– Пробиваться надо было, – сказал Федор Терехов. – Падуша верно говорил, ушли бы в урман аль в Барабу – ищи нас!

– А детей, дом оставить? – сказал знаменщик Усков.

– И семьи бы за нами ушли, Сибирь велика, вольной земли много…

– Тебе ладно толковать, ты в Таре без году неделя, а каково нам, истинным казакам, кои счет ведут от святой ермаковой сотни? Мы к Таре намертво приросли, с мясом не оторвешь! – сердито сказал Иван Жаденов.

– Ты, стало быть, истинный казак, а я – нет! – взъярился Федор Терехов. – Ахал бы дядя, на себя глядя!

– Не ори! Твой дед из гулящих людей по прибору в казаки поверстан, а мы от старой сотни идем, – скривил рот Жаденов.

– Ах ты, сучье вымя, я тя щас так отделаю, ни одна бабка не отшепчет! Посмотрим, кто из нас настоящий казак! – выхватил из ножен Федор саблю и вскочил на полусогнутые ноги.

Иван Жаденов отпрянул в сторону, выхватил саблю и процедил сквозь зубы:

– Давай, давай, коли кочан лишний!

– Стоять! – хлопнул ладонью по колену Немчинов и вскочил на ноги.

– Спорила вошь с блохой… Эх, казаки, о том ли надобно печься, чей род правильней… Все под Богом ходим…

Жаденов и Терехов опустили сабли. Тяжело ступая, Немчинов поднялся на крыльцо и сказал:

– Будете петушиться, запру порознь… Ступайте все до утра.

Бессонной оказалась эта ночь для Ивана Гаврилыча. Тяжело было на душе. Странным образом ссора казаков помогла сделать выбор. Если еще вчера его волновало, поменяется ли что-то вокруг, в этом царстве чужебесия, после его смерти, то сейчас эта мысль не трогала и казалась пустой. Он понял, что нет ему дела до мира, обложившего его двор, как нет дела и до тех, кто с ним, и печься надобно лишь о своей душе, спасение коей в огне… Утром он созвал всех на совет и сказал:

– Казаки, хлеба и другого провианта у нас на неделю осталось, а коли впроголодь, то на две… Что скажете?

– Че тут скажешь! – сказал сотник Борис Седельников.

– Сидеть – пропадать, и выйдешь – не поздоровится!

– Коли тут пропадать, может, выйти лучше, авось простят, – задумчиво сказал Иван Жаденов.

– Они те простят! – ехидно вставил Иван Падуша.

– Ты-то сам что, Иван Гаврилыч, думаешь? – спросил Седельников. Немчинов ответил не сразу.

– Мне обратного ходу нет… Я над вами голова, с меня и спрос другой! А уж грешной плоти моей, боюсь, черных расспросов не вынести… Заставят покаяться, а пред кем каяться, пред слугами антихристовыми! Не быть тому – жечься стану!.. Мы пред Богом все едины, кажный волен, как его душе угодно: то ли выйти, то ли со мной остаться… На смерть, что на солнце, во все глаза не глянешь.

Казаки крепко призадумались, хотя иные всю ночь глаз не сомкнули, а сомнения не разрешили: сжечься немудрено, а вдруг милостивый указ выйдет… Только старики Яков Заливин да Михайло Третьяков сразу гореть решили.

А на другой день перед обедом у ворот с белой тряпицей на конце шпаги появился капитан Ней и объявил, что имеет важное известие, просил пропустить во двор.

Немчинов велел открыть калитку.

Капитан Ней повел разговор, что-де вины всем прощены будут и что полковника Немчинова губернатор требует для разговору.

– Все ваши разговоры на виске кончаются, – сказал Немчинов.

– Мне не верите, бумага есть. Вот инструкция из Тобольска от губернатора полковнику Батасову, – подал он Немчинову инструкцию. Тот передал ее Падуше и велел прочитать.

– Вот тут написано, что для разговору и тесноты не чинить, – ткнул Падуша пальцем в середину одного листа.

– Инструкция не указ, от нее и отпереться можно, – сказал Немчинов.

– Коли не верите бумаге, пусть кто-нибудь выйдет, кто рядом живет, сами увидите, трогать его не будут, – пришла в голову Нею счастливая мысль.

– Что, Иван Гаврилыч, давай-ка я выйду, – сказал Иван Падуша, – а вы поглядите за домом моим.

– И я с тобой выйду, – сказал неожиданно Василий Кропотов.

Когда капитан Ней с Падушей и Кропотовым вышли за ворота, Немчинов воскликнул столпившимся казакам:

– Сей бумаге и словам не верю и буду жечься, а вы как похотите!

– А Падуша-то в свой дом пошел один! – крикнул Федор Терехов, выглядывавший из-за заплота.

Полковник Немчинов, опустив голову, поднялся в дом.

Иван Падуша подкидывал над головой своего сына-годка, когда в дом к нему вошел полковник Батасов. Жена Падуши, Анна, и Василий Кропотов, собиравшийся бежать к Дашутке, встревоженно взглянули на него. Анна забрала у мужа сына.

Полковник сел к столу и сказал:

– То верно вы сделали, что вышли… Другие по сему что думают делать?

– Кабы указ был, так все б вышли… Так до утра думать

– В инструкции слово губернатора… Князь Черкасский держит… Ладно, из дому не уходите, во дворе чаще показывайтесь, чтоб видели товарищи, что тесноты вам никто не чинит и впредь чинить не будет… Полковник Батасов встал и вышел.

Узнав о выходе Ивана Падуши, к нему в дом пришли соседи – отставной солдат Константин Архипов да племянник полковника Немчинова, Иван Андреев, сын Немчинов.

– Че там деется, Иван? – спросил Архипов. – Страдальцы стоят на своем?

– Стоят-то стоят, да без еды много не настоишь! Димка-калмык половину хлеба испортил, прежде чем выйти…

– Как испортил?

Падуша рассказал.

– Гада, значит, пригрел на груди, Иван Гаврилыч! Сколь волка ни корми… – сказал Архипов.

– Да вот инструкцию показали, где писано, будто полковника Немчинова в Тобольск губернатор для разговора требует. Только Иван Гаврилыч жечься решил, той инструкции словам не верит.

– Сам-то веришь, что тебя не тронут? – спросил Немчинов.

– Да где… На сына шибко хотел поглядеть… Кабы не он, не думая пошел бы в огонь!

– Как им верить! Кто под письмом подписался, тех хватают, дома запечатывают, бабы и дети ступай, куда хошь!..

– Хватают, говоришь? – погрустнел Падуша.

– Хватают… Шлеп-нога, сучка, с Верещагиным из кожи лезут. Кабы я был о ту пору в городе, тоже бы подписался, постоял бы за веру истинную! К отцу Сергию бы уйти, да разе ныне уйдешь? На всех дорогах конные татары рыщут… По земляному городу солдаты стоят. Всех, кто без бумаги рукой полковника Батасова, хватают…

В горницу вбежала Дашутка и не стесняясь кинулась в объятия Василия Кропотова. Архипов отвернулся и, выглядывая в окно, проговорил:

– Ишь, сколь их понагнали, будто мураши, снуют!..

Едва свет из оконца, где работал Василий Казачихин, делался таким, что можно было различать полутона красок, брался снова за личное письмо на своей иконе. Душа его радовалась. После встречи с Дашуткой он работал споро, и даже то, что их дом окружен солдатами, мало его трогало.

В этот день еще раз проверил, так ли вышло вохрение лика, которое он вершил плавью, и остался доводит: переходы из одной силы тона к другой были незаметны, и взгляд радовался прозрачности охры. Уже были нанесены рефтью и глаза, и брови, и сажевый ирис зрачков внимательно-напряженно вперялся с доски, казалось, прямо в душу Василия, повергая в смятение своей знакомостью и недосягаемой отдаленностью.

Осталось сделать совсем немного: подкрасить губы, нанести оживки на кончик носа, на подбородок, на прядки волос, тронуть белилами кончики пальцев, придерживавших младенца.

Занятый работой, Василий не обратил внимание на крики во дворе, гомон в горнице, и лишь когда вошел из сеней к нему в черную часть избы отец, он отложил кисти, вытер руки о фартук и взял протянутую отцом бумагу.

– Капитан ихний принес, сказывает, что в сей бумаге писано, что обид нам никаких учинено не будет… Прочитай, ты ить один средь нас грамотной…

Пока Василий внимательно читал, вошли еще несколько казаков, сидевших в их доме.

– Не врет офицер, написано, чтоб тесноты отпорщикам не чинить и вызвать полковника Немчинова в Тобольск для разговору, – сказал Василий, возвращая фальшивую инструкцию отцу.

– Ишь, для разговору… Для какого разговору?

– О том не писано.

– То-то что не писано! Эх, кабы знать, что Иван Гаврилыч решил.

– Офицер сказал, что-де Ванька Падуша вышел и в дом свой ушел, – сказал Егор Гладской.

– Схожу к нему, узнаю, что к чему, – сказал Иван Казачихин.

Через час он вернулся, и после недолгих раздумий отпорщики разошлись по своим домам.

Глава 32

За ночь все было приготовлено на случай предстоящего штурма. За соседним ко двору Немчинова домом стояли на телегах бочки с водой, а солдаты заняли все дома вокруг двора Немчинова. Только дом Падуши не трогали. Батасов отложил штурм, когда услышал от Падуши, что отпорщики будут думать до утра.

А во дворе Немчинова не спали всю ночь, и к утру каждый решил, что делать.

Большинство надумали выходить. С полковником Немчиновым оставалось восемнадцать человек. Когда к воротам подошел поручик Маремьянов, с остающимися стали прощаться.

– Прости, Иван Гаврилыч, помоги те господь… Прощай, не держи обиды, – приговорил сотник Борис Седельников..

– Прощай, Борис Васильич! Обиды у меня ни на кого нет. Бог всем судья, – сказал Немчинов, и они, троекратно обнялись. – Спаси вас Христос!

Следом подошли сотник Петр Шатов, Иван Жаденов, Федор Терехов.

– Приготовил порох? – спросил Немчинов вышедшего во двор Андрея Ершова, тоже решившего жечься.

– Приготовил…

В это время раздался стук в ворота. Пришел присланный Батасовым поручик Маремьянов.

– Что, казачки, порешили?

– Порешили выходить…

– Вот то верно! Государь милостив!.. Открывайте ворота и выходите. Все, у кого какое оружие есть, у ворот бросать…

Казаки убрали дрова, которыми были завалены ворота, стали выходить. – Так, давай, давай по одному! Ружья оставляй!..

Полковник Немчинов вошел в горницу, где собрались все, решившие гореть. Ершов запер двери, Яков Заливин запалил берестяной факел, подал Немчинову и проговорил:

– Спаси, Христос!..

Немчинов перекрестился на икону Спаса и шагнул за печь, к лестнице, ведущей в подклеть. Казаки запели:

– Владычице, приими молитвы раб своих и избави нас от всякие нужды и печали…

Немчинов остановился на первой ступеньке и, не в силах сделать ни шагу, бросил факел вниз. Тут же страшная сила ударила горячей волной и выбросила в горницу…

– Сорок семь, сорок восемь, – считал поручик Маремьянов, веселый и довольный, будто ему удалось уговорить отпорщиков выйти, – сорок девять…

Он поднял палец, чтобы посчитать следующего, но со двора никто больше не вышел.

– Где остальные?.. Где полковник?.. – встревоженно закричал он и выхватил шпагу.

В это время раздался взрыв. Дом содрогнулся, будто приподнялся слегка, и в следующий миг угол сруби разошелся, и изнутри полыхнул огонь. Крыша наклонилась и осела на полуразрушенную стену. Сначала казалось, что огонь выплеснулся весь, и из-под развороченных бревен шел только дым да витал в воздухе, оседая, сухой мох и клочья пакли. Но почти тут же появились языки пламени, и огонь, набирая силу, потянулся к близкой теперь уже крыше.

– Воды! Воды! – завопил Маремьянов, когда прошло первое оцепененье, и кинулся к вышедшим отпорщикам: – К забору, сукины дети, к забору! – и шпагой по спинам… Васька Поротые Ноздри замешкался, и Маремьянов в ярости ткнул его шпагой в плечо для острастки остальным. Но никто и не думал сопротивляться.

– Господин полковник, Немчинов в доме! Обманул, сказал, выйдет, – подбежал к нему поручик Маремьянов. Батасов не дослушал и крикнул пробегавшему мимо сержанту Даниле Львову:

– Сержант, заливать, заливать! Всех, кто есть, выносить!.. Живей! Живей!..

Но солдаты и так старались вовсю – огонь к крыше не пустили. Солдат Исак Микулин подставил лестницу к окну в уцелевшей стене и, поднявшись, прыгнул внутрь с мокрым мешком на голове. Открыл дверь, и в горницу бросились солдаты с ведрами воды.

– Воду! Воду подавай! Живые есть! – закричал Микулин.

К двери, к окнам протянулись цепи солдат, и по ним из рук в руки полетели ведра с водой. Тут же другие выносили обожженных казаков из дома. Большая глинобитная печь почти вся разрушилась, приняла силу удара на себя и помешала принять смерть сразу.

Обгоревших выносили за ворота. На многих тлела одежда, многие были без памяти, а те, кто не потерял сознание, стонали от смертельных ожогов. Только пятеро могли идти сами, среди них был Андрей Ершов, с опаленными усами и бородой.

– Братцы, смилуйтесь, заколите, убейте!.. – тянул к солдатам обожженную, в волдырях, руку Яков Заливин, другая черной головней лежала у бока.

– Этих арестовать, – кивнул, подойдя, полковник Батасов на уцелевших, – посадить врозь от вышедших!

– Который полковник Немчинов?

– Не ведаю, – пожал плечами Маремьянов, – обгорели сильно.

– Да вот он! Я его по одним костям узнаю, – сказал подошедший судья Верещагин. – Что, добунтовался, – пнул он Немчинова ногой. Тот застонал и чуть приоткрыт левый глаз, правый – лопнул и вытек.

– Отнести в канцелярию на допрос, – приказал Батасов.

– Казнить его! Казнить немедля! Другим в устрашение… – закричал Верещагин. Он был пьян.

– Судья, не мешай! Поди проспись! – сказал Батасов.

– Не мешай?.. Всех на к-кол, всех!.. Я должен их брать… По моей отписке ты здесь… На готовенькое пожаловал!

Полковник Батасов побледнел и свирепо прошипел:

– Уйди – или заарестую!

– У-у-у, – скрипнул зубами Верещагин.

Со всех сторон к дому Немчинова, вокруг которого еще суетились солдаты, добивая огонь, стекались люди. Полковник Батасов, опасаясь, как бы не отбили арестантов, велел народ близко не подпускать. Солдаты перегородили улицу. И сначала пацаны, потом и мужики полезли на крыши соседних домов и кричали вниз о том, что видели…

Фискал Семен Шильников прибежал к дому, когда огонь уже потушили. Увидев сержанта Островского, спросил:

– Все зажглись?

– Девятнадцать человек… Четырнадцать при смерти… И полковник, видать, помрет.

Шильников, подойдя к умирающим казакам, зашагал от одного к другому, глядя на их обожженные обезображенные лица. С каждым шагом лицо его все больше бледнело. Он остановился в смятении и нетвердой походкой пошел прочь. Дома достал полуштоф водки, выпил стакан и стал укладываться в дорогу, бормоча:

– Проклятая должность… Проклятое время!.. Господи, прости мою душу грешную!..

Жене, растерянно-вопросительно поглядывавшей на него, сказал:

– Кто спрашивать станет, скажешь, дескать, в Омску крепость поехал, амуницию повез тамошнему фискалу да служилым людям… Обожду, когда здесь тише станет…

Жена молча кивнула. Шильников велел своему человеку запрягать лошадь.

После взрыва Федька некоторое время неотрывно, будто окостенев, смотрел в слуховое оконце, затем ткнулся лбом в самцовые бревна и медленно, весь сотрясаясь, сполз на землю, которой был засыпан потолок дома Падуши. Час назад до этого они, как всегда, прибежали в дом Падуши и залезли на чердак.

Когда же казаки стали выходить, к ним поднялся и хозяин. Степка попробовал было утешать своего друга, но, поняв скоро, что не поможет, стоял рядом с ним и растерянно смотрел на вздрагивающие плечи. Иван Падуша бросился к оконцу в продолжал жадно смотреть, что происходят вокруг дома Немчинова. И когда солдаты окружили вышедших, он оторвался от оконца, посмотрел на Федьку, хотел что-то сказать, махнул рукой и спустился вниз. В горнице увидел встревоженных Василия Кропотова и отставного солдата Архипова, прибежавших на взрыв.

– Че делать, Иван? – спросил Кропотов.

– Запираться надо немедля… Помогите три мешка муки перенести из амбара в дом…

Они перенесли муку. В это время солдаты стали теснить от дома Немчинова народ, и во двор Падуши вбежали сосед Калашников с женой и племянник полковника Немчинова, Иван.

– Иван, дядька мой зажегся, а ты никак продался! – яростно крикнул Падуше племянник Немчинова.

– Не базлай! – осадил его Падуша. – Я запираюсь, в руки им не дамся… А вы, покуда солдаты не пришли, по домам ступайте…

– Мы с тобой остаемся! – сказал Кропотов, взяв за руку Дашутку.

Падуша чертыхнулся, вспомнив о Федьке со Степкой, и полез на чердак. Федька все так же, уткнув лицо в колени, сидел недвижно и отрешенно.

– Ребята, уходить вам надо! Решил я засесть, а вы пробирайтесь в пустынь к Сергию, обскажите наши дела. Ты, Федор, держись… Ты мужик. Отцово дело продолжить должен! Ступай к отцу Сергию, ступай, парень… – ласково тронул его за плечо. Федька уткнулся Падуше под мышку.

– Ступайте, ребята… Бог весть, свидимся ли еще… Падуша перекрестил ребят и легонько подтолкнул их к лестнице:

– Задами ступайте, скорей, скорей!.. Солдаты могут быть!

Проводив ребят, Падуша вернулся в горницу.

– Мы тоже порешили с тобой быть, – сказал Архипов.

– Уж коли Иван Гаврилыч жизни не пожалел за веру истинную, не захотел к присяге за безымянного идти, то и мы страдать хотим, чтобы к присяге той не потянули… Дабы прощения у Господа за грехи наши вымолить.

– Оставайтесь, на миру и смерть красна, – сказал Падуша.

В ворота сильно застучали.

– А вот и гости никак пожаловали!

Василий Казачихин варил на печи-времянке в огороде льняное масло для олифы, которой надлежало покрыть готовую икону, когда услышал взрыв. Вместе с братьями и отцом он побежал к дому полковника Немчинова и был там, когда из дома выносили обгоревших.

– Все сгорели? Все?.. – спрашивал он всех вокруг потрясенно. – Все зажглись?

– Другие вышли, – ответил кто-то и показал на казаков, окруженных солдатами. Василий подошел к ним. С краю, зажав окровавленное плечо, сидел Васька Поротые Ноздри и пытался рукавом рубахи стянуть рану. Василий бросился было помочь, но получил в грудь сильный удар прикладом фузеи, отступил и, пошатываясь, выбрался из толпы, зашагал к дому. Ворота дома оказались запертыми. Он застучал.

– Отец, Богородицей заклинаю, не запирайтесь! Кому лучше станет, что зажгетесь вы? Кто лучше станет ли? Лишь слугам антихристовым радость!

– Душа спасется!

– Может ли душа спасенной быть, коли зло ею учиняется? Подумай, отец, не зло ли смерть твоя для меня, твоего дитяти, не зло ли она для внуков твоих? Многие казаки от полковника вышли, пошто же ты жечься хочешь? Никто покуда вас не трогает. Не придут солдаты! Не придут!..

– А вы че думаете по сему? – спросил Иван Казачихин старших сыновей.

Те, потупив глаза, пожали плечами.

– Ладно, обождем… – задумчиво сказал отец.

Солдаты нагрянули через час. Увидев, как они скрутили руки отцу и братьям во дворе, Василий схватил свою икону и с криком выскочил во двор:

– Стойте, православные, не чините зла! Богородицей и Христом заклинаю!..

Христос нам повелел любить ближнего своего!..

Сержант Данила Львов махнул в нетерпении палашом, давая знак, чтобы взяли и Василия. Два солдата кинулись к нему. Василий вдруг поднял икону над головой и дико закричал, переходя на визг:

– Чудо, яви чудо!.. Усмири их сердца жестокие!.. Усмири!

Солдаты в нерешительности остановились, испугавшись преображения Василия: глаза его сделались полубезумными, на черный клин бороды поползла с уголков губ пена.

– Не троньте его! – закричал, вырываясь, Иван Казачихин. – Блаженный он… Не в себе от рождения!.

– Оставьте! – приказал сержант. – Ведите этих!

Василий опустился без сил на колени, сел на пятки, невидящими глазами проводил арестованных братьев и отца, уронил голову на грудь.

Федька шел закоулками за Степкой, будто заведенный, чувствуя только руку друга. Останавливался, когда останавливался, прятался, когда появлялись солдаты, за угол дома или вовсе ложился вслед за упавшим на землю Степкой… Наконец они пришли к бане, под которой был Степкин ход.

– Побудь тут, не высовывайся… Погляжу, че за стеной, – сказал Степка другу.

– По всему земляному городу, видать, солдаты стоят, сейчас не пройти… Побудь тут, попробую харч добыть, а к ночи пробираться станем.

Степка вернулся в город, пробрался к своему дому, спрятался за угол сарая, и когда Варька вышла с ведром, тихо окликнул ее:

– Эй ты, отец дома?

Варька побледнела, схватилось рукой за грудь и покачала головой.

– Хлеб есть?..

– Утром пекла… На столе веко стоит, в ем…

– Гляди! – погрозил ей пальцем Степка.

– Луку нарви да репы…

– Маленька еще.

– Кака есть! – повысил голос Степка и вошел в избу.

– Степка, – кинулся к нему навстречу братишка, – когда научишь из лука стрелять?..

– Научу, брат, научу… Вот в лес схожу по делу и научу, – сказал Степка, запихивая каравай хлеба в котомку. Вытащил из остывшей печи горшок с кашей, положил туда же…

– Скажешь ей, чтобы наварила…

В огороде Степка забрал у Варьки зелень: лук и пучок репы с головками чуть больше пули – и вернулся к Федьке.

– Ну, брат, теперь не пропадем! Ешь хлеб, кашу…