Текст книги "Элдрич (ЛП)"

Автор книги: Кери Лейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 44 страниц)

ГЛАВА 51 ЗЕВАНДЕР

Взгляд Зевандера скользнул по разбегающейся толпе, которая пряталась в небольших нишах вдоль стен, освобождая проход для тех немногих, кто стоял перед алтарем впереди, а за их спинами пылала ломаная дуга пламени. Его взгляд застыл на Мэйвит, и он с расстояния вглядывался в неё, пытаясь обнаружить какие-либо следы ранений. Он пристально смотрел на возвышение, на котором они стояли, и уловил слабый запах подгоревшего мяса, витавший в воздухе. Намерение было ясно, и его взгляд метнулся к человеку в одеянии, который стоял, сжимая в руках богато украшенный посох. Его внимание задержалось там; черты лица того человека вызывали смутное воспоминание.

Это лицо.

Он его знал.

Посох, держащийся перед девушкой. Крики. Кровь, капающая на пол.

Острое и мучительное чувство развернулось в груди Зевандера, словно змеи, пробудившиеся от сна. – Ярость» – слишком простое слово для этого. Слишком эмоциональное. То, что ползло по его крови, было холодным и хищным. Голодным. Его пульс не бился. Он барабанил, пока его взгляд сужался на мужчине, неся обещание гнева.

Самообладание мужчины пошатнулось, когда он, казалось, сам это заметил. Он сделал шаг назад. И еще один.

Скорпион Зевандера снова спрятался в его коже, когда он решительно шагнул вперед, словно яростный шторм, пронзающий гробницу. Рука уже лежала на рукояти меча, и он двинулся, прежде чем его разум успел осознать это действие, вытащив его из ножен.

Высокомерная стойкость, которую старик демонстрировал еще мгновение назад, сменилась выражением страха, и он огляделся, несомненно, ища место, где можно спрятаться.

Но было уже слишком поздно.

Не успел он броситься бежать, как Зевандер вытянул ладонь, отбросив пожилого мужчину на стену позади него. Его тело едва успело рухнуть, как ладонь Зевандера оказалась у его горла, а ярость в его глазах сулила мучительную смерть.

– Прошу тебя, – дрожал пожилой мужчина в его захвате, капли пота стекали по его вискам. – Я не знаю… кто ты, но…

– Ты знаешь, кто я, – прорычал Зевандер. – И я знаю тебя, Сактон Крейн. Ты пытался отнять то, что принадлежит мне.

Мужчина нахмурился и пристально посмотрел ему в лицо, возможно, вспоминая его голос из далекого сна.

– Я хорошо тебя помню, – продолжил Зевандер. – Как ты мучил ее. Стриг ей волосы и запирал в камере, как зверя. Ты называл ее одинокой, словно какую-то выброшенную вещь. О, я помню каждый момент с такой ясностью, что тебе должно быть страшно стоять на месте.

Губы Сактона Крейна раскрылись, как у рыбы, пока он искал слова. – Демон… когда я… спал!

Зевандер мрачно хмыкнул. – Нет. Демон забрал твою душу в обмен на услугу. Я просто хочу услышать, как ты кричишь от боли за то, что наделал. Как ты колол ее кожу. Как наблюдал, как она истекает кровью.

– Откуда… Откуда ты это знаешь? – Это была Мэйвит, и тонкое дрожание в ее голосе, словно растянутое крыло бабочки, отвлекло его внимание настолько, что он успел заметить, как она стояла рядом с ним, а в ее глазах блестели слезы.

Как сильно ему хотелось обнять ее и прижать к себе прямо сейчас, но его гнев затвердел, как сталь, вокруг его мышц, и он сжал горло мужчины еще сильнее, наслаждаясь тем, как его кожа краснела.

– Я был там, – безэмоционально сказал Зевандер, не отрывая взгляда от Сактона Крейна.

– Это было много лет назад. Мы даже не знали о существовании друг друга, – возразила она.

– Я знал о твоем существовании с самого детства.

Она нервно рассмеялась. – Я не существовала, когда ты был ребенком.

Он снова отвлек внимание от пожилого мужчины и заговорил тихо, несмотря на напряжение в горле. – Ты называла меня Ангелом.

Мэйвит отступила назад, ее выражение лица было настороженным, и она медленно покачала головой. – Ты… Ты… Это невозможно.

– Я видел видения в темноте. Ты называла меня Ангелом. Ты умоляла меня унести тебя.

Она прикоснулась пальцами к губам, точно так же, как тогда, когда он поцеловал ее в ту ночь, а в глазах ее читалось нерешительное нежелание верить тому, что он говорил. – Я была больна. Мне слышались голоса.

– Ты слышала мой голос. Мой голос, говоривший тебе, что я никогда не позволю им сжечь тебя. Это были мои губы, прижавшиеся к твоим.

Слеза скатилась по ее щеке, и она затрясла головой еще сильнее, чем раньше. – Нет. Нет, я…» Ее тело задрожало, а плотно сжатые губы, без сомнения, сдерживали бурный шторм эмоций, разразившийся на ее лице. – У меня был бред. Голоса в голове, и⁠—

– Они наговорили тебе эту ложь. Но я уверяю тебя, я был там с тобой. Я согревал тебя своим пламенем, когда они оставили тебя в холоде и ты дрожала

– Ты должна была погибнуть вместе со своей матерью, – прорычал Сактон Крейн. – Серебряноглазый дьявол.

Когда Зевандер повернулся к нему, мужчина поморщился, сжав губы. Убийца научился оттачивать свой гнев, позволяя ему кипеть и наносить неожиданные удары. К концу ночи он познает боль, но пока еще нет, поскольку старик только что открыл дверь для вопросов.

– Что ты знаешь о моей матери? – спросила Маевит, стоя рядом с ним, и Зевандер заставил его замолчать, вцепившись пальцами в его толстую шею.

Тот отвернулся, а затем снова посмотрел на него. – Отпусти меня, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

Зевандер ухмыльнулся и подставил лезвие под подбородок мужчины, отпустив его, как тот просил. Он мог бы случайно заставить его замолчать резким движением руки, если бы не легкий захват Маэвит за его руку.

– Нет. Пусть он говорит, – сказала она, и Зевандер неохотно опустил клинок.

Проведя взглядом по гробнице, Зевандер встретил испуганные взгляды жителей деревни, наблюдавших из своих маленьких ниш, где они прятались. Ни один из них не был достаточно смел, чтобы выйти вперед.

Жалкие смертные.

– Моя мать… ты знал её? – Голос Маэвит снова переключил его внимание на Сактона Крейна.

Сактон Крейн злобно посмотрел на Зевандера, потирая шею рукой. – Знал. Очень близко. Она была очень тихой, но послушной девушкой, пока не начала извергать свои богохульные истории. Еретик во всех смыслах этого слова.

– И это она оставила меня у ПОЖИРАЮЩЕГО ЛЕСА.

– Нет. Тебя оставил там аколит и никогда не вернулся.

Маэвит на мгновение задумалась. – Значит, она не бросала меня. – Она нахмурила брови, подняв взгляд на Сактона Крейна. – Это был ты. Ты приказал аколиту изгнать меня в лес.

Глаза Сактона Крейна скользнули к Зевандеру, который стоял, теребя большим пальцем острый край своего меча, но он не удосужился ответить на вопрос. Его молчание говорило само за себя.

– Моя мать была фонковянкой?

– Ливерийка. – Он выплюнул это слово, словно оно имело прогорклый привкус во рту. – Ничем больше, чем рабыней.

Руки Зевандера горели от желания увидеть, как из него брызжет кровь, как его глаза тускнеют, когда смерть вкрадывается в его душу.

– Рабыня? – Печаль в голосе Мэйвит была единственным звуком, способным пробить стальную ненависть, пульсирующую в Зевандере.

– Бесполезная, – добавил Сактон Крейн, так непринужденно, словно Зевандер и не собирался слышать, как он умоляет о пощаде.

Скрежеща зубами, убийца наклонился к нему, наблюдая, как тонкие волоски на его щеках встают дыбом. – Помнишь, что я тебе говорил много лет назад? Что я шептал тебе на ухо, пока ты спал?

Губы Сактона Крейна задрожали.

– Мор саманет. Смерть ждет. Судьба не была к тебе милостива, старик. – Он мог бы сжечь его заживо или перерезать ему горло, но оба варианта были бы слишком быстрыми. Слишком милосердными. Зевандер отступил назад, подняв ладонь, из-под кожи которой вылез скорпион.

Наблюдать, как он подпадает под действие яда – гораздо более медленной смерти – было бы гораздо более удовлетворительно.

Глаза Сактона Крейна выпучились, его дыхание стало прерывистым. Эго старика, раздутое слишком долгие годы, сжалось в одном-единственном хныканье. Он мельком почувствовал, каково это – чувствовать себя маленьким и бессильным. Испуганным.

– Нет. Отпусти его, – приказала Мэйвит, к разочарованию Зевандера, и он нахмурился, глядя на нее. – Он пощадил меня. Из страха или из милосердия – теперь это не имеет значения. Сейчас это уже не имеет значения. – Она окинула взглядом окружающую гробницу. – Я покончила с этой общиной. Со всеми ими.

Зевандер снова обратил внимание на Сактона Крейна и провел языком по кромке зубов. – Ты жив только благодаря ее милосердию. Будь у меня выбор, твои органы превратились бы в жидкий пепел, и я бы смеялся, пока ты кричал от боли. Запомни это. Помни, что девушка, которую ты мучил, пощадила твою жизнь. – Кончиком меча Зевандер быстро провел по щеке мужчины, и тот вздрогнул, прижав дрожащую руку к крови, сочащейся из свежей раны. Зевандер ухмыльнулся и последовал за Мэйвит через тихую гробницу, чувствуя, как прижавшиеся глаза следят за ними, пока они направляются к выходу, а Алейсея и двое других идут следом.

– По крайней мере, у твоей матери был характер! – В смехе Сактона Крейна слышались нотки жестокости и безумия.

Зевандер не смог удержаться от усмешки. Несомненно, этот человек сошел с ума, дразня ту нежную руку, которая вытащила его из бездны смерти.

Сделав несколько шагов вперед, Мэйвит резко остановилась и обернулась.

– Она сражалась до тех пор, пока я не перерезал ей горло и не смотрел, как она истекает кровью. Ты же, с другой стороны, кроткая и плоская, как старый пергамент.

Алейсея покачала головой. – О, Мэйв, если ты не...

– Тише, Алейсея. – Наклонив голову, Мэйвит подошла ближе к Сактону Крейну. – Ты убил мою мать?

– У меня не было выбора. Один взгляд на тебя, и я понял, что в ней живет нечто злое.

Мэйвит вернулась к старику, и когда Зевандер повернулся, чтобы последовать за ней, она прижала руку к его груди. – Нет.

Он снова замер, словно привязанная боевая собака. Обычно он был бы склонен проигнорировать ее приказ и выполнить свою клятву убить его, но, как бы он ни жаждал увидеть, как этот человек страдает от его рук, он признавал, что это месть Мэйвит. Ее мучитель. Ее боль. У него не было права отнимать это у нее.

Сначала она стояла молча, словно впитывая слова старика. – Ты мог бы промолчать, и я бы подумала, что ты каким-то образом пощадил и ее тоже. Я бы восхваляла твою милость, какой бы жестокой она ни была. Но ты хотел, чтобы я знала. Ты хотел, чтобы я знала о твоей жестокости и ненависти, не так ли?

Самодовольная улыбка искривила его губы, и он лишь поднял подбородок, словно отвечать ей было ниже его достоинства.

– Ты называешь меня кроткой, потому что я проявила к тебе милосердие? Ты приравниваешь прощение к слабости? – Ее прекрасные серебристые глаза блеснули, выдавая ту непоколебимую силу в голосе, которая тронула сердце Зевандера.

Еще со времени своего первого визита в калигорью, когда он слышал, как тот человек так снисходительно с ней разговаривал, Зевандер жаждал увидеть в ней эту искру бунтарства.

– Почему ты не сжег меня все те годы назад?

Снова его взгляд метнулся к Зевандеру и обратно, но, несмотря на дрожащую губу, он прорычал: – Я должен был. Я жалею, что не сделал этого. Насколько лучше были бы наши жизни, если бы я это сделал.

Сталь в ее взгляде померкла. – Я пыталась быть хорошей. Все, чего я когда-либо хотела, всю свою жизнь, – это чувствовать, что ты меня принимаешь. Что меня принимает приход. Ничего особенного или исключительного. Я могла бы быть невидимой, лишь бы стоять рядом с вами. Я никогда не просила ничего больше, чем твою доброту, а все, что ты мог мне дать, – это терпение, – сказала она, стиснув зубы, и слезы потекли по ее щекам.

Зевандер жаждал забрать ее боль, но он остался неподвижен, наблюдая, как ее истинная сила расцветает прямо на его глазах. Это был уже не кроткий и нежный дождь, а бушующий шторм.

Богиня во плоти.

Она приближалась к нему плавным, выверенным движением, словно меч, вынутый из ножен, и каждый шаг был как смертельное обещание. – Ты мог бы промолчать, и я оставила бы тебя в покое. Вместо этого ты выбрал смерть.

Плоть рассыпалась в пепел там, где она схватила его за руку, и глаза Сактона Крейна широко раскрылись, когда невидимая бездна поглотила его тело. По по-немногу, по каждой конечности и его пухлому туловищу. Пока не осталось ничего, кроме кучи пепла на металлической платформе, где сгорели другие.

ГЛАВА 52 МАЭВИТ

Погруженная в раздумья, я почти не обращала внимания на кувшины, которые запихивала в складку на подоле платья, образовавшуюся, когда я сжала его края. Краем глаза я видела, как Зевандер тоже складывал кувшины в свой плащ; мы оба молчали. Мы покинули гробницу без приключений – жители деревни, скорее всего, были слишком напуганы, чтобы подойти к нам пятерым. Алейсея проводила Корвина и отца на верхний уровень храма, чтобы устроить обоих мужчин в их комнатах, и я бы присоединилась к ним, чтобы поговорить с отцом, но пока не могла сосредоточиться на нем. Не тогда, когда в голове все еще крутились мысли, а пальцы покалывало от смерти Сактона Крейна.

Мы планировали остаться в храме еще на одну ночь, и я была благодарна за возможность поспать. Если сон вообще потрудится прийти.

– Он твой отец, – наконец сказал Зевандер, вытащив меня из моих мыслей.

– Я думала, он мертв. Нам сказали, что он погиб несколько месяцев назад. – Я потянулась за кувшином с яблоками, но моя рука дрогнула, и он выскользнул из моей ладони.

Зевандер поймал его на лету и спрятал в плащ. – А тот другой?

– Просто кто-то, кого я знала. – Нахмурившись, я уставилась на свою дрожащую руку, а слова, которые я хотела сказать, путались в голове. – Ты тоже был тем, кого я знала.

– Да.

Мои мысли вернулись к тем бесконечным дням и ночам, когда я была заперта в холоде и темноте, и я вздрогнула. Образы, которые я давно спрятала, по-прежнему оставались такими же яркими. – Ты знал об этом все это время? С самого начала?

– Нет. Я почему-то потерял эти воспоминания. – Он вздохнул, засунув в плащ еще одну банку. – Я чувствовал рядом с тобой знакомое ощущение, уют. Но не мог понять, почему.

– Тот день на тропе. Когда солдат наказал меня. – Прилив стыда согрел мои щеки, когда я представила, как он невидимо наблюдал за каждым ударом того кнута. – Ты тоже был там.

– Да.

– Ты всегда был со мной тогда?

– Нет, не всегда. Я видел отрывки твоей жизни. Моменты, когда я проскальзывал в калигорью.

– Что заставляло тебя проникать в калигорью?

Он сжал брови и уставился на кувшины, спрятанные в его плаще. – Этого должно хватить на наше путешествие, – сказал он, подбирая несколько моих кувшинов. – Пойдем обратно. Думаю, нам всем не помешает отдохнуть.

Мы оба вышли из кладовой и неспешно направились обратно на верхний уровень, но от меня не ускользнуло, что он уклонился от моего вопроса.

– Ты не обязан мне отвечать, – сказала я, перекрывая тихое звяканье стекла, и прижала к себе маленький сверток, спрятанный под юбкой моего платья. Мы прошли мимо камеры, где лежали мертвые дети, и я не смогла заставить себя заглянуть внутрь, чтобы увидеть плюшевого мишку, о котором знала, что он там.

– Видеть тебя было единственным, что держало меня на плаву. – Его голос был ровным и без интонации, не отражая эмоций, которые я видела в его сжатых челюстях. – Когда я потерял тебя из виду, когда я больше не мог тебя вспомнить, я потерял себя.

Странно, насколько хорошо мне было знакомо это чувство. Насколько мрачнее и холоднее казалось мое наказание, когда я больше не слышала его голоса. Я была уверена, что Красный Бог тогда отрекся от меня. Оставил меня страдать за мои грехи. – Они хотели сжечь меня за то, что случилось с Лиллевен.

Он резко остановился и залез в узелок, который я несла, запихивая оставшиеся у меня баночки в свой плащ.

– Ничего страшного, я могу нести часть из них.

– Я бы предпочел, чтобы у тебя в руках не было мешка, полного стекла, если ты настаиваешь на том, чтобы разговаривать всю дорогу обратно.

– Есть что-то, что, как ты предполагаешь, разозлит меня?

Сначала он не ответил, его и без того сердитое лицо оставалось невозмутимым. – То, что произошло, не было твоей виной. Это я пожелал ей смерти. В тот момент, когда ты произнесла эти слова, я тоже захотел, чтобы ее растоптали.

– Что?

Вместо того чтобы ответить мне, он перекинул гораздо более тяжелый мешок через плечо, пока я мысленно переваривала его признание.

– Ты убил Лиллевен?

– Я не хотел для тебя ничего подобного. Я был всего лишь наблюдателем, а ты должна была остаться не более чем гипотетической фигурой. Но чем больше я наблюдал, тем сильнее испытывал к тебе симпатию. Видеть, как они обращаются с тобой как с изгоем, приводило меня в ярость.

Я бездумно посмотрела на него, пытаясь найти ясность в его глазах. Вместо этого я увидела лишь твердую решимость, и когда он подтолкнул меня к лестнице, я отказалась двигаться. Пока он не ответит на мой вопрос.

– Убийство Лиллевен не имело ко мне никакого отношения? – Мне нужно было услышать его ответ. Мое сердце и совесть жаждали узнать, что я не виновата в ее смерти.

– Нет. Я нарушил очень священное правило и вмешался.

Я затаила дыхание и на мгновение замерла. Облегчение? Я не могла точно определить чувство, которое пронзило меня.

Оцепенев, я поднялась на несколько ступенек. Остановилась. Поднялась еще на три и снова остановилась. – Как?

– Я нарушил границу. Я изменил твою судьбу. – Он помолчал, и я оглянулась через плечо и увидела, что он стоит, уставившись в одну точку, с выражением лица, еще более озабоченным, чем раньше, если это вообще возможно. – Ты – моя половинка.

Эти слова отзвучали в моей голове, и у меня подкосились колени, но я успела удержаться, прежде чем споткнуться. Я выдохнула дрожащим дыханием, и мое сердце сжалось от той легкости, с которой он это произнес. – Как это возможно, если я смертная?

– В ту ночь, когда я поцеловал тебя в той камере. В тот момент, когда я пересек ту границу, ты была избрана богами. Отмечена Смертью. – Его взгляд переместился на мое плечо, где я видела светящийся знак несколько недель назад, когда купалась.

Я позволила его словам вонзиться в мою кожу, как тупое лезвие. – Значит, это не судьба свела нас. Это было обман.

Он сжал брови. – Я не мог позволить им сжечь тебя. Я хотел – нуждался – чтобы боги знали, что ты моя.

Гнев внутри меня сжал мои эмоции, зажав мое сердце в тисках. – Они жаждали сжечь меня за преступление, которое совершил ты, – резко ответила я.

– И это единственное, о чем я сожалею во всем этом. – Он сделал шаг вперед, и я тоже, только назад, сохраняя некоторое расстояние между нами.

– Те видения, которые у тебя были, еще не произошли. А это значит… если бы ты их не видел, моя мать, возможно, была бы еще жива.

Он покачал головой. – Это правда, я видел видения, которые еще не сбылись, но твоей матери в них не было. Ты все еще жила со своей приемной семьей. Сельчане все еще избегали тебя, как и сейчас. То, что я сделал, не имело никакого отношения к предыдущим событиям.

– Откуда тебе знать! То, что ты сделал, могло изменить все. – Слезы подступили к краям моих глаз, когда я уставилась на него. – Ты говоришь, что боги жестоки. Возможно, все это наказание. Возможно, в другой жизни моей матери не суждено было быть похищенной. Порабощенной. Может, мне не суждено было стать изгнанницей!

– Хотелось бы сказать тебе, что я сожалею о том, что вмешался. Что, если бы я вспомнил твое лицо, я бы постарался держаться на расстоянии. Чтобы ты могла жить в мире. Но я не могу, – сказал он, стиснув зубы. – Зная, кем ты была для меня, кем ты есть, это убило бы меня. Теперь я это понимаю. Моя эгоистичная натура не изменилась за все те годы, что я был вдали от тебя. – Сжав губы в твердую линию, он покачал головой. – Боги решили. Судьба может совершать изменение пути тысячу раз, но в конце концов это всегда будем мы с тобой. Ты – моя половинка.

– Перестань так говорить.

– Ты – моя. Моя половинка. Ты всегда была моей. – Он протянул ко мне руку, но я оттолкнула ее.

Я не хотела, чтобы меня трогали. Мне не нужна была его ласка. Мне нужно было пространство, тихая тьма, чтобы собраться с мыслями. Чтобы понять, что все это значит, без тяжести его взгляда на мне. Мне нужно было дышать. – Я никому не принадлежу.

Напряжение в его мышцах, то, как они дрожали, несмотря на его безэмоциональное лицо, говорило мне, что я задела больной нерв. Тихая ярость закружилась в его глазах, но он подавил ее. – У тебя есть полное право злиться.

– Я и так злюсь!

Его взгляд оставался непоколебимым, когда он осторожно поставил мешок с едой на ступеньку и снова двинулся ко мне. Не успела я сделать шаг назад, как он схватил меня за руку. – Вымести это на мне.

Нахмурившись, я покачала головой. – Ты сошел с ума?

– Ударь меня. Порежь меня. Делай все, что тебе нужно.

В глазах снова навернулись слезы, и я заерзала рукой, пытаясь вырваться из его захвата, но он сжал ее еще сильнее. – Мне просто нужно, чтобы меня оставили в покое.

– Я не позволю тебе бродить по этому месту в гневе.

– Если ты не в курсе, я только что нашла своего отца. Мне не нужно, чтобы ты вмешивался от его имени.

Он сделал еще один шаг вперед, пока его высоченная фигура не затмила меня, и прижал мою руку к своей груди.

– Отпусти меня, – предупредила я. Когда он не сдвинулся с места, я зарычала и вцепилась в его руку. – Отпусти меня сейчас же!

– Отдай мне свой гнев. Я заслуживаю его.

Слезы скатились по моим щекам, и я снова заерзала. Я толкнула его, но он не сдвинулся с места. Как сталь, его тело оставалось непоколебимым. – Ты должен был позволить мне выбрать.

– Выбрать что? Они бы нашли повод сжечь тебя за что-нибудь. Они никогда не удосуживались узнать твое сердце. – Он вытащил кинжал из-за пояса и приставил его острие к собственному сердцу. – Сделай это. Вбей его мне в грудь. – Он прижал мою ладонь к рукояти. – Я скорее перенесу боль от этого клинка, чем увижу ненависть в твоих глазах.

Еще больше слез скатилось по моим щекам, и я покачала головой, вырывая руку из его захвата. – Нет. – Я отказалась, потому что, как бы ни мучили меня образы того, что могло бы быть, как бы ни злило меня осознание того, что я была наказана за то, что сделал он, в глубине души я все еще заботилась о нем.

Даже если его признание перевернуло весь мой мир с ног на голову, я все равно не смогла заставить себя причинить ему боль за это.

Когда он вложил клинок в ножны, я повернулась, чтобы подняться по лестнице, но он снова схватил меня за руку.

– Отпусти меня.

– Нет. Я никогда тебя не отпущу. Я не сожалею о том, что присвоил тебя себе. Я никогда не буду извиняться за это. Но я сожалею о том, что ты страдала из-за этого. – Первая тень боли промелькнула на его лице, и я поняла, что он говорит правду. – Я никогда не хотел видеть тебя страдающей. – Его раскаяние было очевидно в том, как он не мог заставить себя посмотреть на меня. – Ты не обязана прощать меня. Но знай, что я бы сразился с богами и снова перенес их гнев, чтобы спасти тебя от смерти.

– Я запуталась, Зевандер. Я не знаю, что чувствовать. Мне нужно собраться с мыслями.

Он на мгновение уставился на меня, сжав челюсти. – Хорошо. Приведи мысли в порядок. – Если бы я захотела снова отстраниться, у меня было бы мало шансов, когда его ладонь обхватила мою шею, а его губы прижались к моим. Пальцы сжались в крепкий кулак вокруг моих волос, в то же время он обхватил меня другой рукой за спину, притягивая к себе – безмолвное заявление о владении и потребности. В его поцелуе не было ни сладости, ни нежности. Он был грубым и жгучим, напоминая мне, что, даже если бы я захотела, я не смогла бы уйти от него. Что, даже если бы я была в ярости из-за его признания, он поступил ради меня, а не против меня.

Я хотела оттолкнуть его. Нанести ему ту боль, которую я чувствовала в тот момент, но мои руки двинулись инстинктивно, схватив его за грудь туники и притягивая его ближе. Влажными и жаждущими губами я ответила на его поцелуй, пока мир вокруг меня не исчез и я не смогла дышать. Только тогда я оттолкнула его.

Проведя тыльной стороной ладони по губам, я уставилась на него, бросая ему вызов взглядом.

Он снова наклонился, и я выставила ладонь, прижав ее к его груди.

Словно хищник, лишенный добычи, он провел языком по губам, остановившись всего в нескольких сантиметрах от моего лица. – Не думай, что есть место, куда ты могла бы уйти, или слова, которые ты могла бы сказать, чтобы оттолкнуть меня от тебя сейчас, лунная ведьма. Я помню все, и я не потеряю тебя снова.

Схватив мешок с едой, он прошел мимо меня и поднялся по лестнице.

* * *

Дождь барабанил по витражам, пока я сидела, сгорбившись, на передней скамье храма, вглядываясь в бледную полоску лунного света, прорезавшую тьму. Воспоминание вцепилось в мой разум, увлекая меня назад в ту ночь, когда я должна была сгореть на костре за смерть Лиллевен. Я вспомнила, как смотрела на полоску света от далекого факела, проникшего в мою камеру, завороженная его мерцающей тенью. В ожидании случайного движения, которое указывало бы на чье-то присутствие. В ожидании мелькания ангела, чьи губы обжигали мои, словно огненная сера. Не поцелуй небес, а поцелуй сладкой погибели. Расплавленный, как кипящая святая вода, которая обжигала меня изнутри, очищая от грехов и вынося из той холодной, сырой камеры.

Момент благоговения перед тем, как мое тело будет уничтожено в позоре голодными языками пламени и презрительными взглядами.

Я вспомнила, как, когда час приближался, именно его глубокий, успокаивающий голос я отчаянно жаждал услышать. Тот, который, как я убедила себя, принадлежал ангелу, посланному защитить меня. Единственный, которого, как я знала, Сактон Крейн побоялся бы.

Голос Зевандера.

Прошел час, пока я сидела, размышляя о причинах, по которым я должна была его ненавидеть. Вместо этого я застала себя за воспоминаниями о последних нескольких месяцах. Обо всем, что мы пережили вместе, и о том, как сильно изменилась моя жизнь. Мир катился к черту, но были моменты, которые я не променяла бы даже на мельком видение того, что могло бы быть.

Жужжание крылатого насекомого коснулось моего уха, и я отмахнулась, раздраженная, обнаружив муху, сидящую на краю скамьи. Рядом с ней приземлились еще мухи, все скрученные в комок и дергающиеся. Они внезапно стали неподвижными рядом со мной, как мухи, которые иногда умирали на подоконнике у меня дома. Белый туман вырвался из моих губ, и в тот момент ужасный холод проник в меня.

– Тепло никогда не касается этого места. – Мягкий женский голос пронесся по комнате, как дым, и мое тело застыло.

Я резко обернулась и увидела женщину, сидящую в конце скамьи, окутанную неземным светом, отделявшим ее от реальности. Он освещал множество крестов, жестоко вырезанных на ее коже, и зияющую рану на горле. Длинные черные волосы лежали спутанными прядями на ее плечах, а рваное платье, которое она носила, безжизненно свисало с ее тела. Когда она повернулась ко мне, у меня сердце замерло в горле. Ее черты были настолько отчетливы, что я не могла заставить себя поверить в то, что вижу.

– Кто ты? – дрожащим голосом спросила я, чувствуя сдавленность в горле, потому что чертовски хорошо знала ответ.

Ее губы растянулись в грустной улыбке. – Ты спрашиваешь, но ты уже знаешь.

– Мама? – Я проглотила комок в горле, глаза были сухими и жгли от угрозы слез. – Я сплю?

– Я не могу быть уверена. Но если это так, то, полагаю, у нас осталось всего несколько мгновений.

Я моргнула, чтобы прогнать слезы, стараясь не смотреть на ее горло, свидетельствовавшее о ее насильственной смерти. – Тебе больно?

– Уже нет. А тебе больно?

Эмоции нахлынули на меня, и я покачала головой. Узнают ли мертвые живых? Знают ли они о границе, разделяющей их?

– Я пыталась спасти тебя. – На меня смотрели влажные, слезящиеся глаза. Под грязью и синяками она была прекрасна. Точно такая, какой я ее себе представляла. – Он никогда не собирался позволить мне оставить тебя. Как только он узнал, что я беременна, он пообещал уничтожить тебя.

Осторожно я подползла ближе к ней, желая прикоснуться к ней, пока она не исчезла.

– Мне тепло на душе от того, что я вижу тебя, дочь моя. От того, что ты в безопасности и любима.

Могла ли она видеть эту любовь? Была ли в смерти ясность? Проницательность, ускользающая от живых?

– Может быть, ты снова навестишь меня?

– Хм. – Она отвернулась, и грустная улыбка сморщила уголки ее глаз. – Я устала. Я блуждала так долго, и я жажду покоя. Увидев тебя, я смогу уснуть с миром.

Я кивнула, сдерживая слезы. – Я проклинаю богов. Я проклинаю их за то, что они забрали тебя у меня.

Даже в смерти в ее глазах было тепло, когда она снова повернулась ко мне. – Не вини богов за судьбу, которую они выбрали для тебя. И не скорби о том, чему не суждено было случиться.

– Но если бы это случилось? Что, если бы что-то, или кто-то, изменил это?

Она улыбнулась и покачала головой. – Если смерть показала мне что-то одно, так это то, как мало мы знаем о жизни. Судьба – это не скользящая веревка, а узел, который с течением времени затягивается все туже. Связанный петлями и узлами, которые нелегко распутать. Изменение, о котором ты говоришь, было предначертано судьбой. Боги отклонили твой путь, да, но он вернул тебя туда, где тебе всегда суждено было быть. Скорбь об этом призрачном образе в твоем воображении ничего не дает. Не позволяй ему украсть красоту того, что есть, и того, кем ты стала.

– Это? Я должна была узнать тебя, мать. Ты должна была быть частью моей жизни.

– Я – часть твоей жизни, дитя. Твое сердце – мое собственное, выкованное холодными руками Смерти и дыханием зимы.

– Сердце, которое становится все холоднее и тверже по мере того, как я старею. – Я перевернула свои беспокойные руки, чтобы посмотреть на почерневшие кончики пальцев и эту безбожную перчатку, напоминавшую мне о моем отклонении от нормы. Я так легко отнимала жизнь этими руками, которые больше не выглядели как мои собственные. – Я не добра и не благочестива, мать. Я жажду твоих ласковых слов, чтобы они смягчили меня.

– Моя драгоценная дочь. Тебе не суждено было стать нежным цветком, а морозом, который заставляет увядать лозу. В этом твоя сила в мире, который ищет в женщине тепло и хрупкость. Укрепи свои кости и не сгибайся, не ломайся под их давлением. Прими то, кем ты являешься и кем станешь.

– Кем я стану?

– Оправданной.

Я протянула руку, чтобы прикоснуться к ее лицу, и холод, как ветви, полз по моим рукам к груди. Мои легкие сжались, воздух в них иссяк, и я погрузилась в темноту.