Текст книги "Элдрич (ЛП)"

Автор книги: Кери Лейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 44 страниц)

ELDRITCH
THE EATING WOODS, #2
KERI LAKE
ЭЛДРИЧ
 ПОЖИРАЮЩИЙ ЛЕС, № 2
 КЭРИ ЛЕЙК
 ПЕРЕВОД КОЛЫЖИХИН А. АКА KOLYZH(НОЯБРЬ-МАЙ'2026)
НАША ГРУППА ПЕРЕВОДОВ ВКОНТАКТЕ: NEXUS-ПЕРЕВОДЫ

Так что же, темные души, исчезайте,

Или живите, как скорпионы, окруженные огнем;

—Лорд Байрон

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ

Спасибо, что выбрали вторую часть трилогии «Пожирающий лес. – Когда я писал «Anathema, – я и не предполагала, что столько людей полюбят эту историю и ее героев. Эта продолжение появилось в значительной степени благодаря вашей любви и поддержке, и я очень благодарна за возможность еще немного побыть в этом мире.

Тем не менее, прежде чем вы погрузитесь в чтение, я хочу обратить ваше внимание на несколько важных моментов.

Во второй книге я решила раскрыть предысторию Зевандера, чтобы показать, насколько она важна для его характера и событий в «Анафеме. – Обратите внимание на отсылки к первой книге – некоторые из них могут быть незаметными. Я также очень тщательно подошла к описанию прошлого и первых глав. То, что может показаться несущественным, имеет значение, поэтому прошу вас набраться терпения, так как в конце концов все станет на свои места.

Если вы ищете пикантности после прочтения «Анафемы, – знайте, что я очень тщательно подошла к описанию прошлого и травм Зевандера. Сцены в этой книге открыты и откровенны, но к ним подошли с учетом и признанием перенесенного им насилия. Пожалуйста, проявите терпение в отношении романтической линии, так как обоим персонажам предстоит пройти через многое.

Предупреждение...

Эта книга содержит ряд потенциально провоцирующих ситуаций. Полный список предупреждений о провоцирующих ситуациях (со спойлерами) вы можете найти на моем сайте.

:

FULL TRIGGER LIST

ПРОЛОГ

Девятнадцать лет назад...

Крики эхом разносились по бездонному проходу.

Влажный и холодный воздух каменного подземелья почти лишил молодую аколитку дыхания, когда она поспешно бежала в сторону гортанных криков. Ее сердце колотилось в груди.

– Сбавь темп, адское дитя, – проворчал Сактон Крейн сзади, ковыляя, чтобы не отстать от нее.

В каждой камере, мимо которой она проходила, находилось не менее полудюжины женщин и детей – в основном ливерийцы, захваченные Красными Людьми. В то время как гнилостный запах смерти, испражнений и разложения, несомненно, вызывал тошноту у Сактона Крейна, девушка привыкла к нему, проведя большую часть своей жизни в гниющих недрах храма.

Крики привели ее к камере, в которой ливерийская женщина, не намного старше ее самой, корчилась, брыкалась и кричала на песчаном полу. На ее конечностях и лбу были вырезаны кресты грубым ножом, и все они сочились свежей кровью. Ее руки были прижаты к бокам тремя другими Красными Покрывалами, и она лежала, утопая под грудой красных одежд.

– Отдайте ее мне!

Ее ливерийский акцент тяжело звучал в ее хриплых словах, а из носа, куда, должно быть, ее ударили, текла свежая кровь. – Отдайте мне моего ребенка!

– Роды, Ваше Преосвященство. – Мать Вона, единственная из Красных Плащей, которой разрешили говорить, нависла над суетящейся женщиной, ее строгие глаза были тусклы от апатии. – Посмотрите сами.

Рядом с матерью Воной стояла еще одна пленница – фонковьянка, судя по грязному золотистому оттенку ее волос – в изношенной одежде, едва прикрывающей ее тело. Она держала в дрожащих руках маленький сверток.

Сактон Крейн подошел к ней, и в тот момент, когда он посмотрел на ребенка, его брови опустились. – Это ты помогала?

– Да, Ваше Высочество, – ответила фонковская пленница. – Я слышала, как она шептала кому-то на языке. – Она взглянула на женщину на полу, и выражение лица фонковской женщины исказилось от предательства. – Там не было ничего, кроме теней.

– Ложь! – закричала женщина, извиваясь в руках, которые прижимали ее запястья к земле. – Я молилась богам. Моим богам!

Мать Вона повернулась к ливерийцам. – Серебряные глаза – это мерзость. Ты родила демона. Твои боги отвергли тебя. Ты понимаешь, что я говорю?

Связанная женщина кричала, сопротивляясь Красным Плащам, которые пытались удержать ее. – Отдайте мне моего ребенка! Отдайте ее мне сейчас же!

Сактон Крейн опустился на колени рядом с женщиной и погладил ее по щеке. – Ну-ну. Зло, принесенное в этот мир, должно быть уничтожено, ибо мы – безжалостные пастыри священного учения.

Старшая из Красных Плащей посмотрела на аколита и кивнула в сторону пленницы, держащей ребенка. – Отведи ее в ПОЖИРАЮЩИЙ ЛЕС. Принеси ее в жертву, чтобы мы были благословлены мягкой зимой.

Жестокая и безжалостная судьба для ребенка, которому не больше пары дней от роду. Если то, что обитало в этих лесах, не содрало плоть с ее маленького тела, то зверьи, которые ночью выслеживали остатки пищи, наверняка сделали бы это. Без вопросов аколит коротко кивнул и направился к женщине, которая держала ребенка на вытянутых руках.

Едва она приняла ребенка, аколит с ужасом наблюдал, как Сактон Крейн перерезал горло ливерийской матери.

Женщина задыхалась, хрипела и задыхалась, а кровь лилась из нее на песчаный пол. Удалось освободить одну руку, она схватила руку Сактона Крейна, из которой капала кровь с ножа, все еще зажатого в его руке.

Хриплые слова, произнесенные на ее родном языке, прерывались брызгами крови из ее рта, и Сактон Крейн широко раскрыл глаза, его тело замерло, словно оно было парализовано ее прикосновением. Его взгляд оставался прикованным к женщине, рот был открыт, словно он хотел кричать, но его голос как будто задушило что-то незримое.

– Древняя сила... освободилась... от рабства. Два мира задушены... ядовитым... покровом. – Слова ливерийской матери прервались ее предсмертными вздохами. – Из дерева гниения... ползут насекомые. Гниение и Запустение... не убиваемые сталью... заставят... самых сильных мужчин... преклонить колени.

Последние слова молодой матери висели в воздухе, как тяжелое покрывало гибели, и когда она наконец упала, отпустив Сактона Крейна, он отскочил назад, явно потрясенный тем, что она ему шепнула.

Его челюсть дрожала, когда он сказал: – Никто не должен об этом узнать. Никто никогда не должен об этом узнать!

Пленница из фонковского племени закричала, когда три Красных Плаща окружили ее, но звук быстро затих, когда они вонзили в ее тело свои маленькие клинки.

Паника скрутила живот аколиту, ее дыхание стало неровным, сердце забилось, когда она увидела кровавую сцену.

– К счастью, у тебя нет языка, чтобы рассказать об этом, иначе тебя постигла бы та же участь. – Мать Вона отрывала взгляд от кровавой сцены и повернулась к ней. – Поспеши избавиться от ребенка.

Опустив голову, аколитка снова кивнула и выскользнула из камеры с тихо лежащим ребенком на руках. Она пробежала по туннелям подземелья, которые хорошо знала, так как ее мать тоже была заключена в тюрьму Красными Людьми. Только по милости Сактона Крейна она поднялась до положения аколита, вместо того чтобы гнить в той же камере, где в конце концов умерла ее мать.

Ее мать опустила бы голову от стыда, увидев, как ее дочь несет новорожденного младенца на смерть, но, хотя такая мысль беспокоила ее, аколит отказалась отступать от своих обязанностей. Это означало бы наказание – возможно, отправку в тот адский лес.

По дороге к тяжелой деревянной двери в конце коридора она схватила одну из корзин, используемых для сбора трав в саду, и остановилась, чтобы положить в нее ребенка. Она подняла один из маленьких масляных фонарей, оставленных рядом с деревянным стулом, и прибавила пламя.

Поднимая капюшон плаща, чтобы скрыть лицо, аколитка толкнула деревянную дверь, борясь с порывами ветра, и вышла в зимний воздух. Замерзший пар от ее дыхания рассеивался в безлунной ночи, а ледяной снег хрустел под ее ботинками. Боже мой, ребенку не нужно было бояться злых зубов зверя, ведь этот безжалостный холод наверняка стал бы для нее смертельным, прежде чем что-либо еще.

Пламя лампы, заключенное в стекло и латунь, мерцало, качаясь на ее вытянутой руке, а корзину, зажатую в сгибе локтя, она держала, прижав плащ к груди, и быстрыми шагами шла по спящей деревне, мимо маленьких лавок и каменного фонтана. Несколько горящих очагов давали немного света, когда она продолжала идти по узкой тропинке за деревней, где ее поглотила тьма. Глазами она осматривала окрестности, выискивая признаки волков, которые, как говорили, иногда нападали на одиноких прохожих. Иглы холодного воздуха резали ее лицо сильным порывом ветра, а тихое плач из корзины вызвал страшный озноб по ее спине.

Она застонала, когда ее капюшон слетел, обнажив уши мучительному холоду. Проклятое дитя, почему не успокоишься! Чем громче она плакала, тем сильнее становилось желание прислужницы задушить ее, пока, по милости Божьей, ребенок наконец не успокоился. Не зная, что ей больше нравится – звук или тишина, – она побежала быстрее, подумывая о том, чтобы оставить ребенка на тропе. Но если мать Вона узнает, что она не принесла его в жертву ПОЖИРАЮЩЕМУ ЛЕСУ? О, какое наказание это повлечет за собой!

Когда она наконец достигла леса, она побежала по его краю, держась на расстоянии от тех деревьев, которые могли бы протянуть руки и схватить ее. Ветер утих, наступила зловещая тишина, ребенок наконец успокоился, и под хрустом снега слышалось только паническое дыхание аколита.

В соседнем лесу раздался смех, и она обратила туда свое внимание, пронзив взглядом густой туман и толстые стволы деревьев, которые она могла разглядеть при свете фонаря.

Ничего, кроме зловония гнили и разлагающейся растительности.

Тем не менее, она замедлила шаги, не смея отрывать взгляд от деревьев, пока что-то не ударило о носок ее ботинка. Направив фонарь на землю, она нахмурилась, увидев маленькую кровавую массу, лежащую на снегу. Судя по изогнутой форме и копытцам, это было зверь, но отсутствие кожи и лишь обрывки плоти, висящие на костях, не позволяли его опознать.

По ее спине пробежал холодок ужаса. Сглотнув, она обошла бедное животное, и взгляд на светящиеся серебристые глаза ребенка напомнил ей, что вскоре ее ждет та же участь.

Она отвернулась, покачав головой.

Воля Красного Бога.

Если она считала Красного Бога безжалостным и жестоким, кто она такая, чтобы оспаривать его волю?

Наконец, помощница достигла арки, ведущей в лес, где ветви, обвивающие выветренные кости, служили входом в заброшенный лес. Зубы стучали, помощница положила корзину на камни, не осмеливаясь даже протянуть руку через порог.

Резкий скрежет когтей по снегу заставил ее резко обернуться, сердце забилось в груди. Полдюжины воронов собрались за ее спиной, и их вид был нервирующим. Но все же лучше вороны, чем то, что жило среди тех деревьев.

– Элеонора.

Аколит ахнула и отскочила от арки.

– Моя милая Элеонора. – Голос, донесшийся до ее ушей, был слишком похож на голос ее матери. – Что ты там держишь, дочь моя?

Аколит нахмурилась, услышав архаичный язык своей матери. Такая формальность в речи не использовалась со времен молодости ее прабабушки.

Сквозь деревья проскользнула призрачная тень, белая вспышка, напоминающая белую рубашку, которую носила ее мать в ту ночь, когда их схватили и отвели в подвал храма. Тогда аколитка была еще ребенком и была в ужасе, когда ее и ее мать затолкали в обитую ватином карету, которая собирала обвиненных в сумасшествии. В последующие месяцы она наблюдала, как ее мать подвергалась жестоким допросам, как ее тыкали и тыкали колдоборы и заставляли проходить лечение от дурных эмоций. Со временем эта белая рубашка покрылась грязью, копотью и кровью – пестрым собранием страданий ее матери.

– Пойдем, Элеонора. Сбежим со мной в лес. – Еще один белый проблеск, за которым последовал яркий рыжий цвет длинных волос ее матери, словно она резвилась среди деревьев. Далекое эхо смеха матери, которого она не слышала много лет, вызвало у нее слезную улыбку. – Давайте веселиться, пока ночь не сменится рассветом!

Призрачная фигура закружилась и скрылась за деревьями, а послушница подошла ближе.

– Иди, дочь моя. Сбрось свои оковы и живи, как хочешь.

Древний язык все еще беспокоил ее, даже если ее мать сама время от времени проговаривалась и говорила так, как раньше говорила ее бабушка, но причудливость в голосе матери заставляла Элеонору приближаться. Ближе.

Плач ребенка в корзине не смог отвлечь ее внимание, когда она наблюдала, как фигура пробирается между стволами деревьев, разгребая опавшие ветки.

Мама! Она протянула руку, кончики пальцев едва доставали до арки. Подожди меня, мама!

Ребенок в корзине закричал, его крики были настолько полны ужаса, что послушница вышла из транса и увидела крошечные светящиеся глазки, уставившиеся на нее, на фоне лица, красного как свекла. Вороны сгрудились поближе, каркая, словно осуждая. Один из них полетел на молодую послушницу, и она подняла руки, отмахиваясь от него. К первому присоединился второй, их острые когти царапали открытые участки ее кожи.

Уйдите! Уйдите!

Она отмахивалась от них, судорожно махая руками, невольно отступая назад, чтобы избежать их атаки.

Что-то холодное схватило ее за запястье, и она обернулась и увидела высокое, чудовищное существо с кожей, похожей на кору, и рогами, смотрящее на нее.

Ратхавор.

Крик разорвал ее грудь в тот же момент, когда сильный рывок отбросил ее через арку.

В ПОЖИРАЮЩИЙ ЛЕС.

* * *

Вдали раздались пронзительные крики агонии, и Старая Ведьма выпрямилась, наклонившись над кустом замерзшей лунной ягоды. Она повернулась в сторону Пожирающего Леса, остановившись, чтобы прислушаться. Не было ничего необычного в том, что иногда слышались крики каких-то бедных, ничего не подозревающих душ, которые подошли слишком близко.

Глупцы.

Она вернулась к своей работе, но другой звук заглушил первый. Длинный, пронзительный крик ребенка, более высокий и отчаянный. Как у новорожденного.

Нахмурившись, она подняла фонарь и, хромая, обогнула угол коттеджа, направляясь к центру двора, где она могла видеть что-то у подножия далекой арки, окруженное стаей воронов.

Маленький ребенок в корзине?

Оглядев окрестности, она никого не увидела, но крики продолжались, пока Старая Ведьма не смогла больше их игнорировать. Прижимаясь к краю деревьев, она прихрамывая подошла ближе. Еще ближе – пока не наткнулась на корзину, в которой лежал дрожащий младенец, его крошечные ручки выскользнули из пеленок. Рядом с ребенком сидел ворон, прижавшись к нему, что, казалось, завораживало младенца, потому что он перестал кричать. Его глаза, серебристые глаза, оставались прикованными к птице.

Серебристые глаза и смертельно бледная кожа.

Ребенок, о котором ее жрица предсказала, что он появится с новолунием.

Старая ведьма взглянула на черное небо и опустила взгляд вниз, где кусок красной ткани зацепился за острый зубец кости арки. Она сняла его с острого конца, заметив влажность, и отпустила, наблюдая, как он исчезает в деревьях. То, что она предположила быть кровью, покрывало ее пальцы.

Возможно, это была мать ребенка, съеденная лесом.

Из далекой линии деревьев впереди нее донеслись мужские голоса, и старуха приглушила свет фонаря, поспешно прячась в кустарнике. Она наблюдала, как приближался пожилой мужчина – охотник, судя по луку, привязанному к его спине, землистому цвету его одежды и силкам, которые он нес на бедре. Рядом с ним шел мальчик, не старше двенадцати лет, одетый в такую же одежду. Оба направились к ребенку, и, увидев ее, пожилой охотник нахмурился.

– Боже мой, это ребенок? – Мальчик наклонился к корзине, и пожилой охотник быстро оттолкнул его плечом.

– Держись на расстоянии.

– Но это же просто младенец, папа. Такой маленький, как Маргарет.

Отец мальчика кивнул в сторону ребенка. – Посмотри на его глаза. Это аномалия. – Он огляделся, положив ладонь на рукоять кинжала у бедра. – Вороны слетаются к злу. Тот, кто оставил его здесь, сделал это намеренно. И мы поступим так же.

– Но звери его съедят, правда, папа? Вороны выклюют ему глаза?

– Я думаю, будет гораздо хуже. Это воля Красного Бога, мальчик. Оставь ребенка.

– Он замерзнет, – возразил мальчик.

– Оставь его! Иди, закончи устанавливать силки» – сказал пожилой охотник, передавая их мальчику и бросая беспокойный взгляд на зловещие деревья за его спиной. – Спрячь их в кустах.

Установка ловушек вблизи Пожирающего леса была запрещена законом и церковными доктринами, так как звери, обитавшие в его окрестностях, считались зараженными злом. К сожалению, с наступлением зимы еда становилась все более дефицитной, вынуждая охотников выходить за пределы своих обычных угодий. Наказанием, если бы кто-то совершил такое преступление, было изгнание в Пожирающий лес, так как считалось, что любой, кто съел мясо, несет зло в своем животе. – Я поставлю несколько ловушек чуть дальше, а мы пойдем отдыхать. Найди меня, когда закончишь.

– Да, папа, – торжественно ответил мальчик.

– Держись подальше от этой арки и не трогай этого ребенка. Понял?

Мальчик опустил голову и кивнул.

С этими словами отец ушел, удаляясь от леса, а мальчик приступил к работе, расставляя силки в кустах, как велел ему отец.

Закончив, он встал над младенцем и прогнал птицу, которая каркала и махала крыльями в сторону парня. – Убирайся, злобное чудовище! – Длинной тростью он отгонял существо и смотрел на ребенка. – Отец говорит, чтобы я оставил тебя в покое. Но, возможно, будет милосерднее... – Он вытащил из-за пояса кинжал с острым, блестящим лезвием.

– Ты уродливое чудовище с такими глазами. Может, мне вырвать их из твоего черепа?

Старая ведьма вылезла из своего укрытия и тихонько подкралась к мальчику, чтобы не издать ни звука, и остановилась у него за спиной. Она была так близко, что чувствовала щекотку его волосков на своем носу. Он оттянул кинжал, словно собирался ударить ребенка, и старая ведьма схватила его за запястье сзади.

Задыхаясь, он резко обернулся и выпустил из горла тихий крик, который замер в его горле.

Все еще сжимая его руку, она приложила ладонь к его рту, строго глядя на него. – Ты хотел выколоть глаза невинному ребенку, да? – Подняв брови, она опустила руку с его лица.

– Я... Я не хотел, клянусь.

– Но ты намереваешься позволить Пожирающему Лесу поглотить этого ребенка.

– Па... Он говорит, что это воля Красного Бога.

Старуха сжала его руку, ее длинные острые ногти впились в его плоть. – Воля твоего бога станет твоей гибелью. Ибо однажды именно ты станешь Изгнанником. Maledicio tej’per nomed vetusza deosium. – Я проклинаю тебя именем древних богов.

Хрустящий звук поджаривающейся кожи вызвал улыбку на ее лице, когда она наблюдала, как знак богов выжигается на его руке – пять звезд и луна. Его глаза стали молочно-белыми, когда проклятие, которое она наложила, впилось в сердце парня.

– Богиня Смерть, – прохрипела она. – Ты погибнешь во имя богини. Ибо такова твоя судьба.

– Бог… есть… смерть.

Старая ведьма вздохнула. – Достаточно близко. – В тот момент, когда она отпустила его, глаза юноши вернулись в нормальное состояние.

Дрожа, он выдохнул, подняв проклятую руку, и из его груди вырвался вздох. – Что это значит?

– Со временем ты узнаешь. А теперь беги. Твой отец ждет тебя.

Медленное дыхание мальчика вызывало облачка белого пара из его губ, когда он отступал. Он развернулся на каблуках, споткнулся и помчался в сторону своего отца.

Старая ведьма фыркнула, наблюдая, как он исчезает в темноте, затем повернулась к младенцу, вокруг корзины которого снова собрались вороны. – Ты уже доставил мне немного хлопот. – Она достала из плаща маленькую деревянную шкатулку, которую хранила близко к сердцу почти тысячелетие, и открыла ее, чтобы достать крошечную черную ягодку шиповника. Когда самый большой ворон полетел к ней, она протянула руку, позволяя птице приземлиться на ней. Она положила ягодку шиповника в его клюв, и он полетел обратно на землю, положив ее на грудь младенца.

Мягкое оранжевое сияние указывало на тепло, которое оно излучало на кожу ребенка, согревая малыша до самых косточек. Кожица шиповника раскололась, и из нее выросли шип и стебель, которые вытянулись в идеальную черную розу с серебряными кончиками на груди ребенка.

Даже когда крошечные пальцы младенца схватились за лепестки, роза не изменила своей формы.

– Теперь ты принадлежишь ей. Да будут боги милостивы. – Ее взгляд упал на ворона, который остался рядом с корзиной, в то время как остальные стояли на страже вокруг нее. – Я с нетерпением жду, когда однажды твой корвугон вернется. Да благословит тебя богиня. – Когда она кивнула, ворон наклонил голову в сторону, словно впитывая ее слова.

Она повернулась, чтобы вернуться в свою хижину, но остановилась, когда один из воронов каркнул ей в спину. Игнорируя его, она продолжила идти, ворча про себя: – Проклятая птица.

Проклятая тварь полетела ей наперерез, махая крыльями.

– Улетай! Я выполнила свое обещание! Все сделано! – Когда она попыталась обойти птицу, та полетела к ее голове и клювом ткнула в ее серебристые волосы. – Хватит! Оставь меня в покое! – Она махала руками, но птица не улетела. – Ладно! Ладно! Я найду ему приют!

Птица снова приземлилась рядом с корзиной.

Старая ведьма рыкнула на нее: – Ты – жалкое существо. – С возмущением она ковыляла обратно к ребенку. – Я позабочусь, чтобы у малыша было место, где остаться, но это будет не со мной. Я не хочу иметь ничего общего с брошенным ребенком» – со стоном она схватила корзину в руки. – Да даруют мне боги вечный сон, чтобы я больше никогда не видела твое отвратительное клювообразное лицо. – Неся корзину, она направилась к дому вдали, который принадлежал старому виноделу деревни, Годфри Бронвику. Добрый старик, у которого была внучка, не намного старше младенца. Та, которая могла бы стать ей подругой.

Старое дерево скрипело, когда она поднималась по лестнице на крыльцо коттеджа и ставила корзину на порог. Мягкое воркование привлекло ее внимание к ребенку внутри, чьи глаза светились, как у зверя – в некотором смысле пугающе. Старуха вздохнула и провела острым ногтем по большому пальцу, вызвав небольшую каплю крови. – Argenticulos tej cinere, sole fractir’per mortiz. – Серебряные глаза в пепел, – проклятие, которое может быть снято только смертью. Она размазала кровь по губам ребенка, почувствовав, как он слегка пососал ее палец. Веки младенца опустились, и когда они снова открылись, яркий серебряный цвет сменился на тусклый зимний серый. – Намного лучше. – Старуха наклонила голову набок и погладила пальцем теплую щеку ребенка. – Да исполнится твоя судьба, малыш.

С этими словами она постучала в дверь и ушла, ковыляя в ночь.