Текст книги "Глубина"
Автор книги: Ильгиз (Илья) Кашафутдинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 39 страниц)
– Герой! – похвалил сына Григорий. – Налей еще немножко, Катерина!
Наметанным глазом Григорий определил, что хозяин огрузнел – тот тяжело облокотился на стол.
Между тем Дима, сосредоточенно сопя, выволок из чемодана рубаху, носки, прочую мелочь. В тот момент, когда он, с трудом зацепив мягкими пальчиками тонкую, туго спрессованную пачку денег, сунул уголок ее в рот, Катюха заглянула под стол и оцепенела.
Григорий, почувствовав ее растерянность, глянул на сына и тихо изумился:
– Во, сынок! Клад нашел!.. Выгребай, выгребай!
Он нагнулся, легонько припал губами к просвечивающемуся сквозь реденькие, пушистые волосы розовому темечку сына.
– Молодец! – выдохнул он, – Кончен бал!.. – как бы решившись наконец на отчаянный поступок, добавил: – Собирай его, Катюха!.. В дорогу!
– Чегой-то? – обомлев, замерла та. – В какую дорогу?
– Забираю я сына своего! – отрезал Григорий.
Не глядя ни на Катюху, ни на хозяина, попытавшегося расшевелиться, Григорий расчистил перед собой стол, поднял чемоданчик, высыпал деньги.
– Вот, – сказал он. – Двенадцать тыщ… Вернее, одиннадцать. Тысчонка нам с ним на первых порах пригодится. Ты б на него столько не получила, если б алиментами…
– Костя, чего же ты молчишь? – всхлипнула Катюха.
– А што я? – таращил глаза Костя. – Драться прикажешь?..
– Давайте по-хорошему, – криво улыбнулся Григорий. – Без рук обойдемся.
Он грозно выпрямился, положил на скатерть иссеченные старыми порезами – столько лет шкерил рыбу – широкие ладони.
– Чего ж ты срамишь-то нас? – давясь злыми слезами, говорила Катюха. – Торги устраиваешь!..
– Этакая ты, – сердито уставился на нее Григорий. – Ты сама повод дала – письмом своим. Вот и даю я положенное на сына. И даже сверх того… Чтоб не в обиде были. Так что не тяни резину – собирай его, а иначе заберу без приданого. Положи в чемоданчик пару штанишек, рубашонку…
– Костя!.. – взъерошилась Катюха.
– Ну, чево?.. – дергая тяжелыми веками, Костя затравленно озирался.
– Да пойми ты, – тоскливо проговорил Григорий. – Ведь извелся я, пойми. У меня никого роднее его на свете нет. Я для себя запрет установил насчет баб и семейственных отношений. Хватит, испил горькую чашу по этой части. А ты вон… – Григорий деликатно помолчал, скользнув взглядом по Катюхиному животу. – Твоя воля – рожай хоть целую футбольную команду. Грамоту дадут, высокое звание матери-героини… А я вот зарекся…
Катюха, резко встав из-за стола, боком двинулась к двери.
– Костя, очнись, паршивый! – заорала она. – Я соседей кликну.
– Эх, дура! – не выдержал Григорий.
Сорвавшись со стула, одним махом очутился у порога.
– Не доводи до греха! – тихо, но твердо сказал он побледневшей Катюхе.
Когда Катюха попятилась, Григорий быстро подошел к заревевшему сыну, торопливо, кое-как запихнул разбросанные вещи в чемоданчик. Краснея от досады, он поднял сына, который кричал взахлеб и отбивался. С порога оглядел скованную, потерянную Катюху, прощально кивнул Косте, продолжавшему сидеть недвижно и отрешенно.
– Смотри, не вздумай! – сказал напоследок Катюхе. – Коли шумнешь… В тюрьму сяду, но подлости больше не спущу… Фу, чуть не забыл. Дай-ка сюда свидетельство о рождении. Димкино.
Катюха сникла, послушно побрела к комоду, порывшись в ящике, достала бумагу.
– Держи, зверь проклятый!
До конца улицы, до косогора, Григорий шел, стараясь сохранить спокойный вид, хотя Димка кричал и дергался не переставая. Оглядываясь, Григорий видел возле дома малиновое пятно Катюхиного платья, – должно быть, не решилась она бежать к людям после соответствующих угроз Григория. Еще не остывший от последней горячей сцены, он не осуждал себя за то, что припугнул Катюху, – иначе не заполучил бы сына, и уткнулся в его маленькую, с хрипом дышавшую грудь и заплакал.
– Сынок мой, кровиночка моя родная, – по-бабьи затяжно выл он. – Не бойся ты меня… Отец я твой…
От слез постепенно пришло облегчение. Вконец обессиленный, обсопливившийся Димка притих, часто судорожно хватал ртом воздух. Вынув из чемодана чистую майку, Григорий обтер ему личико. Когда на улице появились чьи-то фигуры, испуганно подхватил сына, украдчивым бежком поспешил вниз. Ощутил, как тепло увлажнилась рука, поддерживавшая сына, умиленно прошептал:
– Во герой!.. Давай, давай…
За поселком в сизую дымку погружалось солнце. Поутихший в закатный час ветер гнал по пруду мелкую красную рябь.
Обрадованный безлюдием, Григорий минутой позже помрачнел, не обнаружив ни одного автобуса. Кинулся к кассовому окошку, сказал было по привычке: «Скажите, краса…» – и запнулся, узнав в кассирше уже знакомую веснушчатую девушку. В этот раз она оказалась покладистей, улыбнулась, услышав вопрос.
– На чем бы до станции добраться?
– Через час пойдет автобус.
– Эх ты!
– Если торопитесь, подойдите вон к тому «Москвичу».
И верно, в загустевшей тени, отброшенной зданием автовокзала, поблескивала машина. Григорий подлетел к ней, открыл дверцу, полез на заднее сиденье.
– Извини, браток, – сказал он заспанному парню. – Когти рву, выручай. Оплата прогрессивно-премиальная.
– До станции?
– Ага.
Машина тронулась. Григорий со сладким ознобом откинулся на спину, поудобнее усадил и обнял сына. Когда машина миновала крайние поселковые дома, вытащил из чемоданчика шмутье, подстелил под Димку.
– Ах, Катюха! – вздохнул он, вспомнив, как она, заупрямившись, не дала в дорогу никакой сменной одежонки для сына.
– Ничего, Димуля, – бережно прижимая к боку голову сына, заговорил он. – Мы с тобой в Москве в «Детский мир» зайдем. Белый картуз купим, матроску, сандалики с пряжками. Шорты еще. Голубенькие, на лямочках… Потом махнем для начала на юг. Там тепло. Море шумит. Камни, горячие, как в баньке. Съездим в Севастополь. Покажу тебе бухту, где стоит мой корабль. Морской охотник называется. Я на нем три года в моря ходил. После уже на Север подался. Там-то, на Севере, ты родился. Помнишь?..
Устало присмиревший Димка молчал, вяло задирал голову, непонимающе уставившись на отца.
– Не пропадем мы с тобой, – заверил Григорий. – Я ведь матрос, Димуля. Стирать, готовить умею, даже кроить-шить могу. А как борщ по-флотски сварю, тебя за уши не оттащишь… Спать хочешь? Это тебя, брат, машина баюкает. Спи, спи…
Тем временем сумерки уплотнились, и машина катила по шоссе с включенными подфарниками. Шофер приоткрыл окошко, пустил в машину ветерок, настоянный на разнотравье.
В заднее стекло ударил яркий сноп света, и какая-то машина стала обгонять «Москвича».
Григорий невольно сжался, пригнул голову, а спящего Димку накрыл полой тужурки.
– Не милицейская? – хрипло спросил парня.
– Нет. А что?
– Да так… – смутился Григорий. – Жми, браток! Чего себя обгонять даешь? Машина-то у тебя новенькая.
– На казенной бы не дал, – спокойно отозвался парень. – Свою-то зачем гробить?
– Продавать будешь? На юг погонишь?
– А что?
– На «жигуленка» пересядешь.
– А что? Можно…
– Вот я и говорю – мастаки.
– А ты сам мало, что ли, загребаешь на Севере?
– Были думки купить «газик».
– Ого! Да я бы за «газик» два «Москвича» дал. На ем куда хошь можно.
– Я тоже думал.
– Денег не собрал?
– Собрал. На «Волгу» б хватило. На новую.
– И что?
– Да ну ее к бесу! На свете есть кое-что подороже.
– Это уж философия, – хмыкнул парень. – Прошу извинить, не люблю.
– Правильно делаешь, – загрустил Григорий. – Дольше проживешь. А по утрам гимнастикой занимаешься? Трусцой бегаешь?
– Не-е, – серьезно отозвался парень. – Все свободное время на нее уходит.
– А жена как?
– Нету ее. Бог миловал. На одну нарвался, чуть ноги унес. С ними одна морока.
– А говоришь, философию не любишь.
Впереди мелькнули красные, зеленые путевые огни, из тьмы, разбавленной светом фонарей, донесся стук маневрового локомотива.
– Станция? – очнулся Григорий.
– Она.
– Погоди, браток. Может, до Москвы?
– Далеко, – сказал парень. – Мне завтра на утреннюю смену.
– А если?..
– Тогда гони сороковку.
– Скажешь тоже. На тридцатке сойдемся.
– Не-е, – возразил парень. – На казенной бы довез, а так…
– В другой раз я б тоже не стал торговаться, – сказал Григорий. – Сам не люблю жмотов.
И он не стал больше уговаривать парня, уже подъехавшего к пустынной пристанционной площади. Положил на переднее сиденье смятую пятерку и, пока парень прятал ее в карман, осторожно, боясь разбудить сына, вылез из машины. И так, со спящим на руках Димкой, вошел в здание вокзала.
Постояв перед расписанием электричек, Григорий с запоздалой решимостью выскочил на улицу, но «Москвича» там уже не было. И всего-то минут на пять опоздал Григорий на последнюю электричку.
– Черт бы с ней, с десяткой, – вслух осудил он себя. – Теперь торчи до утра…
Димка вдруг проснулся и захныкал.
– Чего ты? – проговорил Григорий, целуя сына в горячий лоб. – Темноты боишься? Может, есть захотел? Пойдем-ка. Вон еще ресторан работает…
И хотя за дверным стеклом белела табличка: «Мест нет», Григорий настойчиво забарабанил кулаком.
– Открой, мать! – крикнул он, увидев подошедшую к двери старую женщину. – Отца с голодным ребенком пусти.
Женщина открыла, жалостливо глядя на уморившегося Димку, упрекнула Григория:
– Кто же с дитем малым по ресторанам ходит? Небось выпимший…
– Маленько, мать. Да уж все выветрилось.
– Какая же такая мать отпускает ребенка, на ночь глядючи?
– Была мать да вся вышла. Отец-одиночка я, мать.
– Иди уж, коли так.
Григорий прошел в зал, выбрал место в углу. Посадив Димку на стул, отправился искать меню.
– Ну, заказывай, чего хочешь, – сказал он напуганному незнакомой обстановкой сыну.
– Поздно, гражданин, – утомленно подошла к ним молоденькая официантка. – Кухня закрывается. Буфет тоже…
– Сообрази чего-нибудь, – подмигнул Григорий. – Человек первый раз в ресторане. Может, космонавтом будет, когда вырастет. Фото с автографом подарит.
– Да я уж тогда старухой буду, – невесело улыбнулась официантка, но упрашивать себя не заставила – быстро направилась к кухонной амбразуре.
– Ты не бойся, сынок, – говорил Григорий, поправляя на голове Димки жиденький чубчик. – Держись молодцом. Пить я не буду, теперь жизнь у меня пойдет трезвая.
– Только рыба отварная, – вернулась официантка.
– Хек, что ли? – упавшим голосом поинтересовался Григорий. – Ну, хоть его тащи.
– Ничего, мы с тобой на юге наедимся, Димуля. А рыбу живьем буду таскать, по этому делу я спец большой. Там сейчас все поспевает: виноград, дыни, яблоки… Отчим-то тебя, видно, не баловал. Слизкий он какой-то, не ухватишься за него: ни то ни се… Угораздило же Катюху…
Попросив официантку побыть с сыном, Григорий тщательно вымыл руки под краном, воротившись, принялся кормить Димку, отделяя рыбью мякоть от косточек. Димка наелся, сам потянулся к бутылке с крюшоном.
– Порода мишулинская, – засиял Григорий.
И припомнился ему детдом, холодно-казенная столовая послевоенных лет со стоялым запахом кислых щей, которые разливали по мятым котелкам, пожертвованным соседней воинской частью. Вспомнил он себя большеголовым, с тонкими рахитичными ногами, Гришуткой, который, обжигая руки о стенки котелка, макал в щи кусок хлеба, обсасывал его и только потом принимался черпать уже остывшее хлебово.
«Буду жить, работать ради сына», – думал Григорий, с горечью вспомнив, как в недавнем невыносимом одиночестве ему не хотелось ни жить, ни заниматься чем-нибудь полезным.
Григорий расплатился, тихо сказал: «Благодарим!», дал официантке полтину на чай и вдруг смутился, когда она, бросив на него укоризненный взгляд, вернула монету.
– Не за что, – пояснила она и отвернулась.
Зал ожидания был населен сонным людом. Отыскав свободную скамейку, Григорий посмотрел на часы. Времени до первой электрички оставалось четыре часа с небольшим, поэтому он раздумал укладывать Димку на скамейке, положил на колени.
– Спи, сынок. – Он принялся укачивать сына. – Я тебе сказку расскажу.
Димка расслабился, глядел на отца открыто и безбоязненно. Покуда Григорий сочинял в уме сказку про непослушного дельфиненка, попавшего в рыбацкую сеть, у Димки отяжелели веки. Григорий наклонился над ним, уже спящим, долго рассматривал зарумянившееся в вокзальной духоте безмятежное личико. Затем медленно выпрямился, застыл, устремив вдаль просветленный, задумчиво-теплый взгляд. При этом в позе его появилось что-то остерегающе-недоступное и среди прочих пассажиров он сразу выделился, – человек при исполнении отцовских обязанностей.
На Григория тоже накатывал сон. Где-то за полночь стомленная шея его не выдержала напряжения, голова откинулась назад, на жесткую спинку скамьи. Тревожный его сон часто прерывался, глаза приоткрывались, сонно, устало шарили по сумрачному залу. Он снова впадал в сон, и только руки его, обнявшие горячее тельце сына, бодрствовали, будто сами собой несли сторожевую службу.
Внезапно Григорий вздрогнул, судорожно напряглись его руки, из которых, почудилось, выхватили ребенка. Уже почувствовав, как на полегчавшие колени пахнуло холодом, Григорий понял, что ему не померещилось. Он разодрал веки, увидел перед собой милиционера.
– Он? – коротко спросил милиционер у Катюхиного мужа, стоявшего поодаль.
В глубине зала мелькнуло малиновое платье убегавшей Катюхи. Из-под локтя ее свисали, болтались в воздухе ножонки Димы.
– Он самый, – подтвердил Костя, боязливо отступив на шаг.
Григорий и вправду был страшен. На покрасневшем до багровости лице бледно проступил вздрагивавший ноздрями нос.
Издав зубами скрип, он сорвался с места, но милиционер заученным движением заломил ему правую руку.
– Отпусти, отпусти же! – бешено крикнул Григорий.
– Тихо, моряк, тихо! – сказал ему подбежавший на подмогу сержант.
Григория повели в конец зала. В тесной, обкуренной комнатушке сидел, заполняя какую-то бумагу, лейтенант.
– Вроде не цыган, а детей воруешь, – миролюбиво сказал он, присмотревшись к Григорию.
Глубоко, часто дыша, Григорий пытался усмирить расходившееся сердце, затравленно озирался.
– Сына кровного, товарищи, – выдавил наконец. – Все по закону… И алименты отдал вперед, одиннадцать тысяч выложил…
Не зная, как лучше убедить людей, Григорий сотворил крестное знамение.
Вокруг засмеялись.
– Успокойся, моряк, – сказал сержант. – Приди в норму.
– Ну-ка, приведи этого!.. – приказал лейтенант милиционеру. – Эту тоже!
Григорий яростно напрягся, стоял, оглаживая сильно болевшую правую руку.
– Не вздумай! – предупредил его лейтенант. – Загремишь по статье…
Первым у порога показался Костя, по-прежнему мешковатый, вареный, с отчужденно-замкнутым лицом. Невинно-страдальчески поморгав, уставился на лейтенанта. Потом появилась Катюха, где-то оставившая Димку. Она встала рядом с мужем, избегая взгляда Григория, изобразила обиженную сирую бабу.
– Говорит, деньги вам дал, – резко произнес лейтенант. – Было такое?
– Брешет он, – спокойно сказала Катюха. – Он, товарищ начальник, в злобе что хошь наговорит. Натура такая…
– Чего не было, того не было, – пошевелил губами Катюхин муж. – Напраслину несет, понятное дело…
– Одиннадцать тыщ сотенными, – слабо и беспомощно напомнил Григорий.
– Приснились они тебе спьяну-то, – с усмешкой отрезала Катюха.
От этой холодной усмешки, от голоса, теперь совсем чужого, у Григория в груди сделалось пусто. Тупая боль ударила в голову, и в ней разом угас прежний диковатый огонь.
– Ваша взяла, – тихо проговорил он, обратился к лейтенанту: – Кончайте эту волынку…
Он устало опустился на табуретку, съежился, без всякого интереса отметив, как появляется в нем странное равнодушное неверие в то, что здесь произошло.
В комнате стало тихо, и в этой давящей душу тишине лейтенант вполголоса разговаривал с кем-то по телефону.
– Деньги точно дал? – спросил он, кладя трубку.
– Дал, – безразлично ответил Григорий.
– Вот паскуда! – выругался лейтенант. – И ты хорош! Ни разу в жизни не обманывали тебя? Расписку бы потребовал. А еще моряк? Куда теперь?
– В сторону моря, – вздохнул Григорий.
– Я тебя отпускаю, – сказал лейтенант. – Только смотри – больше не связывайся.
Над станционной площадью светилось серое предутреннее небо. Звезды уже поблекли, но Григорий легко, привычно отыскивал Большую Медведицу, скользнул по «ковшу» затуманенным взглядом, остановил его на точке, сиявшей ярче других. Это была его звезда – Полярная. На мгновение как бы проступил из сумеречной дали матросский кубрик с фигурой гармониста, и Григорий почти явственно услышал зовущий, веселый наигрыш.
Пустыми осиротевшими руками, которые еще помнили тяжесть сыновнего тела, Григорий обнял одинокий куст сирени, сунул голову в парную теплую листву.
Из-за поворота выбежала, наполняя тишину нежным звоном, утренняя электричка.
МЕЖДУ ДНЕМ И НОЧЬЮ
1На закате спокойного дня к Никите Храмову нежданно-негаданно приехала милиция. Первым высмотрел желто-синюю машину, напропалую катившую по жнивью, сам Никита. В другой раз, может, она бы не так сильно лезла в глаза, но в эту пору осеннего запустения, когда хлеба давно убраны, пооблетевшие перелески проглядываются насквозь, все малое и большое, что движется от города в сторону села, как на ладони.
Пока машина во всю прыть ехала к задам, где блестел накатанный проселок, Никите думалось – свернет она, пробежит мимо, торопясь неизвестно куда. Но когда она, сторожа фарами окно, двинулась прямиком по огороду, спокойное любопытство у Никиты как отрубило. По шибкой езде, по тревожно коротким вспышкам «мигалки» на крыше машины Никита понял: нагрянули неспроста.
Он сорвал с гвоздя темную гимнастерку, потянулся за брюками. Бестолково покружив по избе, напрягся слухом. Раздавались быстрые тяжелые шаги, нетерпеливо скулила собака.
Совсем растерявшись, Никита спохватился спрятать ведро с карасями, законно, на крючок пойманными, под детское корыто.
Потом разом успокоился. Даже улыбнуться смог, подпоясаться, смыть с рук рыбью чешую. Уже направился к двери, чтобы впустить нежданных гостей, как щемяще отчетливо затикали до этого неслышные ходики. Никита сразу сообразил, почему его привлек их звук: с минуты на минуту должна прийти Татьяна.
Татьяна еще с косогора, откуда видно все село в семнадцать домов, заметила милицейскую машину. Она долго глядела на нее, опрятную, хвастливо броскую даже среди ярких красок бабьего лета, приветливо кивнула: в добрый час. Никита для милиции, знала Татьяна, человек не чужой: восьмой год состоял стрелком военизированной охраны при торговой базе.
Медленно, осторожно спускалась Татьяна вниз. С каждым днем все труднее давался ей этот спуск. Шел пятый месяц, как она затяжелела четвертый раз. Татьяне, родившей трех дочерей, очередное бремя было привычно, только чаще, чем в прежние времена, кружилась голова. Особенно здесь, возле ключика, не видного глазу – замело его слетевшими со старых лип листьями. Мутила тут голову горькая прель.
Татьяна зажмурилась – сейчас начнется. Но прежде чем почувствовала слабость, она услышала тоненький голосок. Сквозь звон ткацкого цеха, еще не утихший в ушах, проник этот родимый голос, и Татьяна напружинилась. Метнула прояснившийся взгляд в сторону своего дома. По-над забором светились, как подсолнухи, три выцветшие за лето головы – Маринкина, Катюшина и Аленкина. Аленка плакала. По огороду, переходя от одной кучи картофельной ботвы к другой, милиционер водил собаку-ищейку. На мгновение Татьяна онемела от недоброго предчувствия. Она поскользнулась на прелом листе, упала. Задыхаясь от сырого грибного запаха, от сводящей судорогой боли, Татьяна на четвереньках добралась до ближайшей липы. Прислонилась к ее морщинистому боку, перевела дыхание. Светлый знойный туман заволакивал глаза. В живот натекла упругая, как на сносях, тяжесть.
Пересилив себя, Татьяна зашагала по откосу, перешла мост и уже с тропинки, ведущей к дому, окликнула детей.
– Мамочка-а! – закричала Аленка, сползая с поленницы. – Мамочка, папу забилают…
Татьяна остановилась. Она не поверила лепету трехлетней дочки, иное поразило ее. Вместо того чтобы бежать ей навстречу, дети жались друг к другу там, у поленницы, ровно бы уже сиротки.
Татьяна опрометью бросилась во двор. Увидела распахнутую настежь дверь, в проеме ее сутулую фигуру дяди Акима, соседа. Обернувшись на шаги, дядя Аким испуганно отодвинулся в сторонку.
– Извиняюсь, Татьяна… – быстро заговорил он, потупился. – Заставили. Понятой, значит. Обыск…
Татьяна притихла, внезапно завороженная чьим-то голосом, в котором слышалась гнетущая тихая скорбь.
– Между нами, девочками, говоря, зря вы, Храмов, отпираетесь… Только сами себе вредите.
Татьяна вошла в темную избу. Рассмотрев, где Никита, где следователь – она поняла, что идет допрос, – отчаянно произнесла:
– В чем дело? Может, я вам помогу… Я его жена.
– Я догадался, – не переменив скорбного тона, сказал следователь. – Но вы пока подождите. Погуляйте.
Татьяне по глазам его было видно, как много он знает. Повинуясь ему, молодому, но словно бы придавленному непритворной стариковской скорбью, она попятилась к порогу. Уже оттуда бросила долгий взгляд на Никиту. Бледный, он давился папиросными затяжками, смотрел в окно. Появившийся на крыльце сержант, едва удерживая на поводке овчарку, попросил Татьяну посторониться.
Татьяна будто оглохла. Уставилась сперва на сержанта, потом на собаку, пытаясь угадать, нашли ли они, что искали. Что мог спрятать ее Никита, разве только рыбу, если этой ночью ставил перемет. Но вернулся он расстроенный с ведерком карасей, ничего не сказав, лег спать и не уснул: проснулась Аленка, пристала к нему – рассказывай сказку.
За воротами Татьяну дожидались дети. Она обняла всех троих, молча приласкалась к ним. С новой силой вернулась позабытая в горячке боль. Татьяна заметила, как перекашиваются лица дочерей, хотела прикрикнуть, но было уже поздно – заревели в три рта.
Вдруг из дома, перекрыв плач, донесся звон упавшей кастрюли. Татьяна пошла на звук.
Никита стоял, плотно прижавшись спиной к печке, дико таращил глаза, с кочергой в добела сжатой руке.
Следователь по-прежнему спокойно сидел на табуретке, и только сержант да еще лейтенант, видимо выскочивший из второй половины избы, окаменев, смотрели то на Никиту, то на собаку, собравшуюся в комок для прыжка.
– Никита! – крикнула Татьяна.
Видно было, как медленно становится осмысленным взгляд Никиты, как отливает с лица его кровь.
– Ладно, везите, – выдохнул он, швырнув кочергу за печь. – Только без наручников. Это я так… Первый раз в жизни…
Прощались на огороде. Никита одну за другой поцеловал дочерей, махнул рукой, чтобы ушли. Очередь дошла до Татьяны. Помня, что вся опергруппа глядит на них и слушает, Никита сурово отступил от жены, которая чуть было не кинулась ему на грудь. Оглядел ее с головы до ног, мягко, сдержанно улыбнулся.
Примелькавшаяся в неразлучной жизни, виделась сейчас она Никите совсем иной. Только в ту минуту он заметил, какое терпение сквозит в ее небольшой тонкой фигуре. Еще не потеряла девической бойкости грудь, выкормившая трех детей, еще крепки, стройны ноги, будто не знающие износа. Не обвис живот, хотя уже круглится, дышит стесненно. И лишь возле губ, редко целованных в мирской суете, выдавая утомление, пролегли две резкие морщинки.
Татьяна…
Она тоже пристально, точно последний раз, смотрела на мужа. На жесткие его щеки, на лоб с присохшей к нему рыбьей чешуйкой. В глаза его всматривалась Татьяна. И видела в них кроме прощальной тоски и обиду за посрамление. А когда Никита повел ими в сторону леса, Татьяна оглянулась. Лес как лес. Ярко догорает в нем, прощается с поздним осенним зноем листва. Восемь лет назад в нем Татьяна впервые встретила Никиту, тогда застенчивого солдата. В сотый или двухсотый раз – она уже сбилась со счета – волокла Татьяна вязанку хвороста. Никита отобрал, донес до дома…
Вроде горло Никите сдавило, он кашлянул. Скользнул взглядом по осевшей, обветшалой избе, по окну, в котором мельтешили лица дочерей, нахмурился.
– Вот что, Татьяна, – тихо проговорил он, так тихо и мучительно, что стоявший неподалеку следователь насторожился. Никита покосился на того – мол, не беспокойся, ничего особенного не скажу, – продолжал: – Крупная кража на базе. Ловко подстроили, получается, что я. Крыть мне нечем. Не выпутаюсь, если счастливую спичку не вытяну. – Все сильнее хмурясь, смерил глазами живот Татьяны. – Ради живых детей, ради тебя самой прошу. Ни к чему ей, четвертой, появляться, на черный день глядя. Тяжко вам будет. Изведусь я…
Поначалу Татьяна, соглашаясь, кивала, но, едва поняла смысл последних слов Никиты, ее будто схватило леденящим морозом.
Не дожидаясь, когда Татьяна справится с собой, Никита шагнул к машине.
Запоздало очнувшейся Татьяне показалось, что из машины, которая уже катила по проселку, машет Никита. В ответ она подняла руку. Она стояла и махала, не зная, зачем машет – машина уже потерялась из виду, – пока горе не бросило ее наземь.
