Текст книги "Глубина"
Автор книги: Ильгиз (Илья) Кашафутдинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 39 страниц)
Матерый разглядел нерасторопно летящую машину, услышал сквозь стукоток нудный железный звон и, едва перетерпев минуту, пока вертолет был над ним, выскочил из кустов.
Страх не тронул его, появилась лишь бестолковая тревога. Пока Матерый выбирал, что ему предпринять, вертолет вернулся, и тень от него проплыла всего в двух-трех шагах. Обошлось – не заметили. Когда вертолет, ненадолго пропав за лесом, снова полетел вдоль просеки к оврагам, где, видать, залегла стая, Матерый, встревожившись по-настоящему, кинулся в том же направлении.
Тропа была знакома ему каждым изгибом, и летел он по ней, да еще под горку, так стремительно, что казалось: скоро догонит вертолет. И вправду догнать его было проще простого – в сизой дымке у недалекого окоема леса, на исходе овражистого распадка вертолет неподвижно завис, будто кого-то высматривал. Мотор его не торопился, стучал уверенно – в распадке не было никакого движения, будто всякая жизнь в нем вымерла. Вдруг из вертолета, который постепенно увеличивался в глазах у Матерого, вытянулась белая нитка дыма, криво пронзила озаренное над оврагами небо, и там, почти на высоте деревьев сверкнула огнем, то была ракета. За первой полетела вторая, третья. Затем продолжавший бежать Матерый увидел, как с вертолета сбрасывают маленькие черные кругляки, понял, что стаю вытравят из оврага дымовыми шашками.
Матерый умерил бег, устал после такого рывка. Да и нестись сломя голову в дым, от которого судорогой сводит грудь, а из глаз сочатся едкие слезы, знал по опыту, не было смысла.
Гадать, что будет дальше, не пришлось. Что-то происходило в растекшемся по распадку дыме, вертолет качнулся, сдвинулся с места. Матерый, остановясь, в немом оцепенении смотрел в набухающий дым, за его завесой что-то означилось, катило по земле так быстро и невнятно, не разобрать было что. Пританцовывая занывшими ногами, Матерый высунулся из куста – летела просекой стая!
Вытянулась «гусем», бешено неслась прямо на свет, вместо того чтобы юркнуть направо в бор.
Над ней уже повис вертолет, приноровился к скорости ее, и Матерый, приглядевшись к нему, увидел в темном проеме его двери две человеческие фигуры. Обе целились вниз, в стаю. Потом Матерый услышал резкие негромкие звуки выстрелов, и в тот же миг в середине стаи перекувырнулся, сброшенный какой-то силой в канаву, крупный переярок. Следом за ним угораздило попасть под верную пулю второму переярку, который почти поравнялся с Матерым. Пуля угодила переярку в голову, раскроила ее, его будто подкинуло. Он круто отвалил от следа стаи в сторону Матерого и, на ходу разбрызгивая кровь, мешком бухнулся в куст.
Вертолет все тарахтел, пощелкивал, вызванивал над просекой, но шум его удалялся вместе с убегающей неизвестно куда стаей.
Матерый, подзадержавшийся в укрытии из-за внезапно навалившейся на него слабости, обрел наконец решимость, глаза его еще помнили вожака стаи, распираемого жутким страхом, с закостеневшим невидящим взглядом. Стая, уже отмахавшая порядком, поредела, прикинул Матерый, на треть. Пять переярков, опора стаи, долой, очередь доходила до прибылых. Мчась меж кустов, Матерый теперь держал в поле зрения всю стаю, которая, словно подчиняясь непонятной колдовской власти, продолжала спасаться бегством под открытым небом, не ведая, что сохранила бы себя вернее, если бы разбрелась. Загадка крылась в том, что стая верила вожаку.
Матерый стал обгонять прибылых, сбивчиво, неровно бежавших за передними. У всех, еще не окрепших, с подведенными животами, с тонкими, вздувшимися от непосильного напряжения шеями, был остановившийся, устремленный на вожака взгляд.
Неожиданно Матерый растерялся: в стороне от основной группы бежали, натужно дрожа жиденькими хребтами, его мальцы. Звать их или отбивать силой от стаи сейчас было бесполезно: ими, судя по их горячечному бегу, тоже овладело безумие.
Не обращая никакого внимания на захлеставший по носу, по глазам мелкий подлесок, Матерый нагонял вожака. В мгновение, когда Матерый сделал прыжок, забирая правее, чтобы вплотную приблизиться к голове стаи, перед самым носом его в землю впечаталась пуля, коротко треснула, выбрызнув крошево суглинка.
Вожак был еще силен. Сильны были и две матерые волчицы, они, отставая от вожака всего на полшага, слепо и преданно мчались за ним; они ударялись друг о дружку боками, сбитые с темпа, начинали тут же возбужденно наверстывать, и каждая норовила первой оказаться возле вожака.
Что до Матерого, то он, пока не поздно, решил попробовать оттеснить вожака сначала хотя бы к канаве, дальше, если получится, погнать в лес. С вертолета, словно разгадав задуманную им уловку, принялись все чаще стрелять по нему. Пули ударяли рядом, спереди и сзади, а одна, почти верная, чиркнула поперек шеи, оставив после себя запах паленой шерсти.
Матерый коротко отфыркнулся, как если бы вынырнул из воды. Напрягшись до стального звона в ушах, в два-три прыжка одолел отделявшее его от сына расстояние. Просека пошла под гору, вожак припустил резвее прежнего, должно быть, с надеждой уйти от вертолета – тот, как привязанный, летел прямо над ним.
В вожака не стреляли – сберегали его под конец, чтобы прихлопнуть последним, до этого перебив стаю, бегущую за ним. Сначала Матерый, пробуя вожака на отзывчивость, мягко ткнулся носом тому в бок и едва успел прянуть в сторону – белые клыки, на мгновение сверкнув на солнце, щелкнули у самого уха.
И тогда Матерый снова нагнал вожака, с маху сшибся с ним, того отбросило с середины просеки; он зашатался, высоко закинув голову, отыскал в небе черную глыбу вертолета, недоуменно простонал, так и не догадавшись, кто нанес ему удар.
Матерый приготовился для второго удара, но вдруг заметил в оттаявших глазах вожака боль, ждал, когда он до конца справится с собой. Вожак больше не торопился, стал разворачиваться, сердито оглядывать растянувшуюся стаю. Матерый обошел его спереди, медленно отбежал к краю леса. Вожак понял, куда ему идти, он, повинуясь, свернул с просеки.
Пуля срезала его у кромки канавы, где он на секунду приостановился, чтобы бежавшие сзади не потеряли его из виду. Пуля попала ему в лопатку, успешно проделав свою страшную работу, разорвала грудь. Вожак всхрапнул от раны, как лошадь, и не упал сразу, даже силился бежать, но глаза уже начинали тускнеть.
Матерый уже ничем не мог помочь ему и только молча брел рядом, глядя на его рану, в ней, обширной, обнажавшей полость груди, все еще билось нежно-розовое, сочащееся кровью сердце.
Между тем оставшиеся в живых тоже сворачивали в лес, спешили к вожаку. Они столпились вокруг него, потерянно и беспомощно наблюдали, что с ним станется. Вожак, окинув их затухающим взглядом, опрокинулся на спину и затих. Матерый обнюхал его тело и разом, как от удара, напружинился.
Вертолет еще висел над лесом, неподалеку вжикали, втыкаясь в землю, наугад посылаемые пули.
Матерый, построжев, петлей прошелся вокруг толпящейся, жаждущей догляда стаи, вернулся к началу своего следа. Он уводил стаю в ему лишь ведомые места.
9Еранцев не мог бы сам о себе сказать, отходчив он сердцем или нет. Когда Игорь Арцименев признался ему, что недалеко до беды, которая погубит все, чем он жил до сих пор, в том числе его самого, Еранцев забыл все обиды на товарища. Когда Игорь, еще не прояснив сути дела, припомнил житейскую истину: сегодня я, завтра ты, Еранцев окончательно растерялся. Он, казнясь перед другом, поторопился очистить голову от всякой чепухи, прежде всего от кривотолков – их, пока Еранцев был в одиночестве, накопилось много. Ему не терпелось скорее узнать, что грозит Игорю, узнать и прикинуть для себя, чем и как он сможет помочь.
Но Игорь с открытым разговором почему-то медлил. Приставать к нему с расспросами Еранцев не стал, не имел такой привычки. Он еще не остыл от встречи, хотя, правда сказать, уже не ждал Игоря, не думал, что приедет он под конец: обещал Игорь быть недели через две после отъезда Еранцева и к тому сроку не явился.
Что ж, как говорится, лучше поздно, чем никогда.
Они долго ходили вдоль пруда, пока обоим не стало казаться, что они утаивают друг от друга что-то невероятно важное, и молчать становилось невмоготу.
– Что за народ подобрался? – спросил Игорь, кивнув на шабашников. – Не жалеешь, что приехал?
– Нет, – ответил Еранцев. – А то с этими институтами чуть от работы не отвык. Но переквалифицироваться все равно не успел…
– Понятно… – улыбнулся Игорь, но улыбка получилась слабая, по ней видно было, на уме у него совсем другое.
Еранцев сбоку пригляделся к нему, удивился: Игорь ли это?
– Слушай, Миша… – начал Игорь и осекся.
Он совсем потерял сходство с самим собой прежним: лицо его безвольно расплылось, он сник; и, как ни старался Еранцев поймать его взгляд, ничего из этого не вышло – глаза у Игоря бегали.
– Слушай, Миша… – повторил Игорь.
– Слушаю, – нетерпеливо произнес Еранцев. В конце концов, они не барышни.
– Я знаю, к тебе милиция приезжала, – тон Еранцева будто успокоил Игоря. – Только вот точно не знаю – наша, городская, или местная.
– Здешний участковый, – сказал Еранцев. – Пивоваров… Я, откровенно говоря, этому значения не придал. По-моему, он от нечего делать повадился сюда ездить, заодно решил проверить, крепкие ли у меня нервы.
– Он тебя не допрашивал?
– Нет. Все вокруг да около. Утром сегодня сковырнул с правого крыла какое-то пятнышко, увез в пробирке.
– Неужели на анализ? – проговорил Игорь, как-то сразу оправившись, посмотрел Еранцеву прямо в глаза. – Выискался комиссар Мегрэ.
– Тебя в чем-нибудь подозревают? – спросил Еранцев.
– Погоди, погоди, – оттягивал с ответом Игорь. – Он узнавал, чья это машина?
– Нет, нет, не спрашивал, только проверил доверенность.
– И что же?
– Пока ничего. Уехал. Правда… – Еранцев замялся. – Я бы сам, конечно, не обратил внимания… Он спросил, верно ли указана дата на доверенности. Хотя… Не совсем так. Хотя, в сущности, все правильно… – Он, желая быть обходительным, подыскивал подходящие слова, а они, как назло, в голову не шли. – Ты именно в тот день, который указан на доверенности, передал мне машину?
– Та-ак! – угрюмо посмотрел на него Игорь. – Как ты ответил?
– Я ответил: да!
– Я, собственно, на это и рассчитывал. Хотя, если откровенно, я должен был тебя предупредить. Думай обо мне как хочешь, но я вынужден был пойти на подлог.
– Ну и ну, – протянул Еранцев. – Нашел надежную подсадную утку.
– Тихо, Миша, – сказал Игорь. – Иначе мы таких дров наломаем. Вероятность, что события примут такой оборот, была равна нулю. Понимаешь?
– Нет, не понимаю, – сказал Еранцев. – Я чувствую себя круглым дураком.
– Пожалуйста, потише… Я тебе сейчас все объясню. Только ты не горячись. Я вообще не хотел тебя втравливать в эту историю. А огляделся – кругом бестолочь… Пока ты в фаворе, они обкладывают тебя так, что дышать нечем, кроме как запахом елея. Чуть под тобой пошатнулось кресло, их нет… – Игорь перевел дыхание и продолжал: – Я убежден, что все кончится хорошо. На меня, Миша, охотятся. Если ты интересовался социальной психологией, разновидностью общественных наук, то поймешь, почему меня начинают преследовать тихой сапой… Потому что я, согласно плебейским представлениям о благополучии, слишком преуспеваю. В науке и в жизни… Кто-то пустил слух, будто я совершил наезд на человека и скрыл это…
Игорь оживился, лицо его раскраснелось. Он выпустил из груди застоявшийся воздух и добавил уже доверительно-приятельским тоном:
– Это мне, Мишенька, пока за папеньку. За то, что он вовремя не ушел на пенсию, кого-то недолюбливал, кого-то откровенно давил, держал в черном теле. Теперь, когда он не у дел, начинают ощипывать меня, бывшего директорского сыночка. Каких только не понавешали собак: я, видите ли, узурпировал власть в лаборатории, окружил себя дружками… Да, да, – тут он заметно повысил голос. – Я потакал тебе, злоупотреблял служебным положением, единолично отпустил средства на изготовление твоего оборудования, не предусмотренного ни планом ученого совета, ни сметой. Больше того, ты, оказывается, при моем попустительстве нарушил правила техники безопасности – испытывал аппаратуру без окончательной доводки, тайком, в неурочное время. И с кем? С неграмотной, неквалифицированной дурочкой. Можешь ты назвать ее ассистенткой? Нет, не можешь. А если бы ты, грубо говоря, дуба дал во время эксперимента? Отравился бы, едрена бабушка, своим «сверхчистым» коктейлем?.. Меня, сам понимаешь, под суд…
– Да, я был неправ, – согласился Еранцев. – Не имел права…
– Ну, хорошо, – снова смягчил голос Игорь. – Давай начистоту. Я понимаю, тебе не терпится. Я бы сам поступил так, как ты. Если долго ждать, можно заплесневеть. Плюнуть на все, запить, спутаться с бабами. Знаешь французскую поговорку: «Нам дарят штаны, когда их уже не на что надевать». Теперь поставь себя на мое место и попробуй принять оптимальное решение. Как мне быть с тобой? Ты знаешь, я не дурак. Я прекрасно понимаю, что твой вариант аппаратуры на порядок превосходит мой. Так. Что дальше? Если следовать современной театральной морали, да не только театральной, все ею грешат – кино, литература, – я должен отказаться от всего, что я сделал, в твою пользу.
– Ну, почему в мою? Что ты говоришь, Игорь…
– Ну, хорошо, хорошо… – Игорь не смог удержаться от улыбки. – Оговоримся – в пользу дела, в общегосударственных, мало того, в общечеловеческих интересах… Так?
– Что ты раскипятился? – Еранцеву надоело слушать Игоря. В его откровениях проступало какое-то бесстыдство. Он добавил: – Не бери так высоко. А если что стряслось, давай посерьезней… То есть проще. Я хоть и дурак, но тоже кое-что смыслю в социальной психологии.
– Хорошо, давай прокатимся, – остывая, предложил Игорь. – Потом, если не возражаешь, вернемся сюда. Если, повторяю, можно, я останусь здесь ночевать.
– О чем толкуешь? – сказал Еранцев. – Койку тебе уступлю. Или, как почетному гостю, на сцене постелю.
– На какой сцене?
– На обыкновенной клубной сцене. Вон, видишь, особнячок, – Еранцев показал на барский дом. – Замечательный ложноклассический стиль. Колоннада, портики…
– Что надо, – грустно усмехнулся Игорь. – Я не шучу, я с ночевкой приехал. Дома вместо сна кошмары. Ну, поехали… Нет, на «Волге». Отец на ней мало ездит, надо ее погонять, иначе заржавеет.
– Плохо себя чувствует?
– Кто? Батя? – наморщил лоб Игорь. – Есть немного. Чуть что не так – нитроглицерин. Какую-то книгу пишет. По-моему, мемуары. Они, стариканы, все сейчас на мемуарах помешаны. Вот и мой… О чем пишет, представления не имею, прячет рукопись.
Когда уже сели в машину, Еранцев вспомнил об Аркаше и высунулся наружу: не возвращается ли? Аркаши не было видно. Зато отчетливо видны остальные шабашники, прекратившие работу и с любопытством, по-птичьи глядевшие сверху вниз.
– Мне надолго нельзя, – проговорил Еранцев. – Если хочешь просто прокатиться, давай лучше вечерком. Я тут недалеко место знаю. Вчера с волком там столкнулся. Я сначала подумал – собака. Потом догадался: нет, не собака. Это когда он тягу дал в лес, не знаю, поверишь или нет, угадал, что я камень в него решил бросить. Говорят, редкостный экземпляр – красный волк. Это о нем молва идет. Будут с воздуха бить его…
– Дурачье… – неизвестно о ком сказал Игорь. – Если даже взбесился, неужели нельзя без шума обойтись? Пригласили бы моего старикана с дружком – егерем Мироном. У меня, сам знаешь, папаня на волков ходил. Мирон все еще собак держит, три гончака, у каждого грудь в медалях…
– Ну, размечтался, – нахмурился Еранцев. – На царскую охоту собрался.
– Скажешь, на царскую! – рассмеялся Игорь. – Со стариканами-то? Скорее всего, как в том анекдоте… Петух бежит за курицей и думает: «Не догоню, так хоть согреюсь». Застоялись, Миша, застоялись…
Мотор «Волги» дрогнул, машина развернулась, так что Еранцева сперва вдавило в заднюю стенку, потом в боковую дверцу. Игорь, глядя вперед исподлобья, напористо погнал машину по тряскому проселку. Дорога дыбилась, сопротивлялась, но Игорь был упорен, нет, не дрогнет, все сделает по-своему…
Выехав на шоссе, он навалился на руль, пускался наперегонки, едва впереди показывалась попутно идущая машина. Пожуркивали внизу колеса, гулом наполнялся кузов, а Игорь все нажимал. Он, азартно блестя глазами, поминутно заглядывал в лицо Еранцева, безучастного, казалось, ко всему.
На самом деле Еранцев внутренне живо откликался на эту отчаянную езду. Он теперь не знал, всерьез или в шутку сказал Игорь о своей беде, невозможно было совместить этого, безбоязненно устремленного, хваткого Игоря с другим – беспомощным и отрешенным, каким делает человека беда.
Стало быть, разыграл. Взял и решил проверить, каков он друг, Еранцев. Таких, как Игорь, беда берет редко, а если и берет сослепу, скоро отстает.
Машина все летела. Местами, чудилось, она даже не касается асфальта, а скользит брюхом по упругому воздуху, как взлетающий самолет. С одной и другой стороны, не переставая, гудел ветер, и вдруг Еранцев с удивлением отметил, что ему становится зябко. Отвыкший от такого бодрящего прохладного ветра, он, поежившись, засмеялся.
За какие-то минуты отмахали километров сорок, не меньше. Игорь начал неохотно, будто совершая над собой насилие, сбавлять скорость. Он кого-то или что-то стал высматривать впереди. Увидев поворот, подступившие к самой кромке дороги кусты, Игорь поехал совсем тихо, повернул сразу увядшее лицо к Еранцеву.
– Вот, Миша, все началось отсюда… – осевшим не то от ветра, не то от волнения голосом сказал он. – В жизни все так: не знаешь, где найдешь, где потеряешь…
– Ты чего это, как дед, заговорил, мудро, – посмотрел на него Еранцев. – Не скрипи. Говорят, трудно прожить только первые сто лет…
– Лука-утешитель, – досадливо сказал Игорь. – Я говорю серьезно. – Он вышел из машины и сразу как-то переменился, вяло ткнул пальцем в кювет. – Здесь, согласно протоколу, она лежала. Без сознания, со сложным переломом бедра.
– Кто? – вопросительно уставился на Игоря Еранцев.
– Студентка одна. Упала с велосипеда, а когда встала, ее и повело. А тут, откуда ни возьмись, машина… Видишь, какое место. Отсюда передний обзор ограничен. Раннее утро, на дороге никого… А если сказать, что еще солнце прямо встает, лезет в глаза, совсем понятно, езда рискованная…
– Игорь, это все с тобой случилось? – спросил Еранцев. – Ты так рассказываешь…
– Погоди, не перебивай, – сказал Игорь, но, увидев, как насторожился Еранцев, успокаивая его, помотал головой. – Нет… Я проехал мимо спустя полчаса…
– Не заметил?
– Нет, заметил. Хотя… Это не совсем правда. Я, возможно, что-то заметил в кювете, однако меня это не обеспокоило. Просто какой-то непорядок в кювете, пестрое пятно… Я ехал, как бешеный. Интересно то, что было дальше…
– Скажи, она жива? – опять прервал его Еранцев.
– Жива, – ответил Игорь, возбужденным, беглым взглядом окинув Еранцева. – Спортсменка, должно быть, крепкая… Но и удар, наверно, был не из слабых. Она уже там, в отделении реанимации, долго пролежала в шоковом состоянии.
Еранцев, медленно передвигая ноги, подошел ближе к кювету и принялся смотреть в него, но, как ни старался, ничего особенного обнаружить не смог.
– Что же дальше было?
– Да, да… – вздрогнул Игорь, оказывается, взявшийся протирать тряпкой ветровое стекло машины. – Что дальше? Я ведь никуда не ехал, катался, чтобы встряхнуться. Километров семьдесят накрутил на спидометр и вдруг чувствую, мне становится не по себе. Подсознание, значит, выдает оценку побочной информации. Я развернулся, поехал назад.
– Ее уже подобрали?
– Да, – кивнул Игорь. – Меня, когда я возвращался домой, гаишник засек. Из будки. Через три дня мне звонит лейтенантик. Ему, понимаешь, поручили расследовать этот случай… Тогда-то я почувствовал мандраж. Надо было что-то сделать с машиной, чтобы она не мозолила никому глаза. И надо было, если даже меня начнут серьезно подозревать, тянуть как можно дольше. Одним словом, до защиты. А там трава не расти. Понятно, почему я поторопился отправить тебя на шабашку?
– Понятно, – кивнул Еранцев. – Дальше положишь, ближе возьмешь.
– Ты это к чему?
– Да так. Народная поговорка… Почему же ты меня не предупредил?
– Не знаю. В голове началось какое-то торможение. Что-то вроде затмения…
– А того, кто сбил, не нашли?
– Если бы… – нервно передернулся Игорь и нетерпеливо скосил глаза на машину, стоявшую не далее как в пяти шагах от него. – Если бы да кабы…
Еранцев перехватил его взгляд, соглашаясь, первым шагнул к машине, пора ехать. Он уже в пути – Игорь, нагнув над рулем тяжелую голову, снова погнал машину – решительно спросил:
– А если участковый за меня возьмется? Припрет?
Игорь промолчал. Он не хотел, чтобы разговор принял такой оборот, и, не скрывая неудовольствия, поморщился. Ну, зачем задавать такой неуместный вопрос, неужели не видно, что он и без того исстрадался. Понятно, рано или поздно вопрос возник бы и пришлось бы на него ответить, но обидно, что вот он поставлен ребром. Прямой ответ был чересчур грубым, и потому Арцименев смолчал, иначе могла выйти промашка. Ответ был приготовлен, не раз мысленно произнесен и все же требовал оттяжки.
Игорь должен был сказать: возьми пока, до моей защиты, все на себя. Слова эти, недавно казавшиеся беспощадными, сейчас, когда Еранцев болезненно, но с достоинством воспринял суть события, не так сильно, как, например, два дня назад, страшили Арцименева, теперь они мучили его другим – своей обыденностью.
Он опять ехал, надавив до отказа ногой на педаль акселератора, будто гнался за чем-то, очень нужным ему, постоянно ускользающим от него. Быстрая езда, отметил он, уже не освобождала его от необходимости думать об одном и том же сотый, а может быть, двухсотый раз, а только придавала мыслям тяжеловесность.
Он опять – тоже в сотый или двухсотый раз – принялся успокаивать себя. Ну, чего волноваться? А было ли оно вообще, то раннее утро? Слишком раннее и пустынное, а потому не совсем настоящее, похожее на мягкий безмолвный сон, который не оставляет в памяти никакого следа. Но, сколько ни внушал себе Арцименев, что видел сон, дальше шла явь, такая отчетливая – с ветром, с яркими пятнами солнца на дороге, с тугой, надежной твердью асфальта, – что все усилия забыть ее были напрасны, все оживало в нем. Никуда не денешься, правда, обо что-то он ударился правым крылом, когда его вынесло к повороту. В то мгновение, услышав глухой звук удара, он не успел испугаться – был целиком занят управлением, потому что машина, полегчавшая на ровном подъеме, плохо слушалась его, норовила лететь напрямик и, не будь удачливым Арцименев, могла перемахнуть через кювет и врезаться в густой осинник.
Он и сейчас, когда память, казалось, была в состоянии выдать даже самое что ни на есть глубоко припрятанное, не припомнил, каким образом удалось ему выровнять машину, вышедшую из повиновения. Но он вспомнил, что первой мыслью его было остановиться, и ее-то, возникшую километрах в десяти от поворота, он испугался. Он понял, что там, позади, произошло что-то, о чем немедленно, не откладывая, узнавать он не должен.
Он стал успокаивать себя, как успокаивал бы мальчика, которому пустячную свою вину хочется раздуть до неимоверной величины, чтобы выплакать все накопившиеся до этого обиды. Он ехал прочь от того места, где ему что-то померещилось, он сказал себе: это шалят нервы. Потом он свернул на лесную дорогу. По ней, должно быть, давным-давно перестали ездить, и уж недолго осталось ждать, когда она совсем исчезнет. Она вся поросла кустарником, а поверху, застя от нее небо, тянулся почти непроглядный навес из спутанных ветвей и листьев. Он долго вел по ней машину, начиная приходить в себя, различая, как едет она – не едет, а плывет, раскачиваясь передком влево-вправо по сырому мху. Впереди показалась рябина, которая, видать, дряхлея из года в год, помаленьку сгибалась под собственной тяжестью и теперь кроной, плотно облепленной красными ягодами, загораживала дорогу. Раздумывать, ехать дальше или нет, Арцименев не стал. Зажмурился и дал полный газ. Машина подмяла часть кроны, другую часть, что была повыше, хлестко отбросила капотом в сторону. Он обрадовался: ему почудилось, что ударенная машиной рябина в какую-то долю секунды издала точно такой звук, какой он слышал там, на повороте. Такой же тупой, приглушенный. Только в этом звуке было меньше тяжести.
За рябиной, на ясной поляне Арцименев выбрался из машины, подставил лицо нагревшемуся солнцу. Он осмотрелся, понял, что здесь его не скоро найдут, если даже примутся искать. Прежней уже боязни в нем не было; он ухватился за спасительную мысль, что и там, на повороте, сшибся с повалившимся деревом.
Он вылез из машины и сразу весь сжался, почему-то страшась глухой заброшенности этого места, обостренно и болезненно чувствуя даже пустячное столкновение с деревом, о чем напоминал забрызганный рябиновым соком капот. Да, он поддался страху. На какое-то мгновение им овладело безразличие ко всему, что давало ощущение полноты жизни, и почудилось, не рябиновый сок пузырится на белой эмали капота, а кровь. Он осмотрелся, провел подушечкой указательного пальца по гладкому. Засмеялся – сначала тихо, тонким, сдержанным голоском, а следом, окончательно убедившись, что машина вымазалась рябиновым соком, захохотал громко.
Он ехал назад, на шоссе, по нему к повороту, поминутно давясь смехом, не мешая рукам и ногам выжимать все из машины. Остановив ее поблизости от зеленой кручи, которая когда-то заставила строителей дороги отклониться от прямой визирной линии, Арцименев решительно пересек проезжую часть, зашагал вдоль кювета, вдоль кустов, тщательно вглядываясь в них. Он, двигаясь по обочине, шагах в пяти увидел то, что не могло ему помочь обмануть себя. Он больше не искал ни дерева, ни чего-нибудь другого, чтобы отгородиться от случившегося хотя бы слабенькой надеждой, прямо посмотрел на недавно натоптанный пятачок на асфальте и на обочине, перевел взгляд на раздавленные цветы курослепа в кювете, и вдруг его замутило от пресного бередящего запаха крови.
Ощущение тошноты и зябкости, пережитое тогда Арцименевым, сейчас с воспоминаниями вернулось, и сжало его всего. Он, опасаясь, как бы чего не вышло, сбросил скорость…
День, начав гаснуть, вопреки всем правилам неожиданно попросторнел, горизонт отодвинулся, и там, где надлежало быть краю земли, обозначилось не синее, как всегда, а ровно выбеленное небо.
Арцименев, первым обратив внимание на такое странное поведение природы, принялся гадать, к чему бы это – не к перемене ли погоды? Он хотел расшевелить Еранцева, тот сидел, задумчиво следя за дорогой.
Арцименев не решился беспокоить его. Он догадался, что, отмолчавшись, когда Еранцев спрашивал насчет того, как ему вести себя, если участковый всерьез займется им, он словно бы намекнул, что Еранцеву надо самому делать выбор. Он только сейчас понял, как трудно подталкивать человека к решению, которое для самого Арцименева было равнозначно решению покончить с собой. Что значила бы для него явка с повинной? Нет, нет, у него даже от одной лишь мысли об этом сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот лопнет от натуги. Он цепенел, будто уже в душу заползал холод тюремной одиночки, и небо, то самое небо, только что увиденное в радостной раскованности, сужалось в глазах, темнея краями. Неспроста, видать, говорят, что оно покажется с овчину. Надо еще раз, с новой силой заставить себя поверить, что все это случилось не с ним. И не с Еранцевым, а с кем-то третьим, неизвестным, одним словом, твердить и твердить то, что уже сегодня сказано Еранцеву. Так лучше будет. Когда Еранцев, поймет, что единственный способ спасти общее дело – самооговор, он будет в ловушке, поэтому Арцименев готов пролить слезу уже сейчас, загодя: ему и вправду жалко Еранцева.
Верно, Еранцев привык жить, обходясь самым малым, и к возможности лишиться даже этой малости отнесется спокойно, не убиваясь заранее, или, если не выдержат нервы, придурится и станет ждать развязки с беспечностью гусара, такое за ним водилось еще в школьные годы.
Этого на первых порах, пока «комиссар Мегрэ» разберется, что к чему, будет достаточно. Дай ему, Арцименеву, защититься, он сразу начнет вытаскивать из беды Еранцева – за другого постоять опять же легче. Люди нужные, слава богу, есть.
Арцименев окончательно уверил себя, что Еранцев дошел до всего своим умом, совсем успокоился, сказал как бы ненароком:
– Электронный блок получили к твоей установке. Я передал наладчику, приедешь, можешь приступать к стыковке.
Он, еще даже не слыша и не видя Еранцева, почувствовал, как тот оттаял, посветлел. Арцименев едва поборол искушение повернуться к нему, чтобы получить, как в награду, если не благодарность, то хоть улыбку. Он сам умилился сделанному им доброму делу.
– А я, знаешь, толкать свою установку в серийное производство, наверное, не буду. Покажу, продемонстрирую, и хватит. Только бы защититься…
– Защитишься, – наконец сказал Еранцев. – Обязательно. Слушай, Игорь, вот все хочу спросить и все духу не хватает. Ты с Надей как обошелся?
– С какой Надей? – округлил глаза Игорь.
– Ну, с той лаборанткой, молоденькой… – Еранцев сконфузился и оборвал себя на полуслове.
– С той-то? – облегченно проговорил Игорь и тут же обиженно спросил: – За кого ты меня принимаешь? Никаких административных мер я не принял. По-моему, она и не догадывается, что мне стало известно о ваших проделках. – Игорь вдруг встрепенулся, будто обрадовавшись удачной мысли, добавил: – А если начистоту, я знал обо всем с самого начала. Как только ты занялся монтажом, а потом этой своей… Надюшей. Вербовал или кадрился, точно не знаю, наверное, и то, и другое было вместе. Вот такая, старик, у меня информация. Агентура, как видишь, не дремлет…
– А что же ты молчал? – радостно удивляясь, сказал Еранцев. Он пристально, с волнением присмотрелся к виску Игоря, произнес с грустной усмешкой: – А ведь уже седеешь.
– Не по дням, а по часам, как в сказке, – утвердительно кивнул Игорь. – А сказать, конечно, тебе бы мог. На ковер вызвать, выговор влепить. Или, наоборот, помещение предложить, условия создать: мол, давай, дерзай! А я решил все оставить так, как есть. Думаю, пусть хоронится, пусть не дышит, пусть таится, как вор. Так творили и работали гении. Когда весь мир против них…
– Что ж, – Еранцев заслушался словами Игоря, вроде бы сказанными от чистого сердца. – Хорошо говоришь. Только масштабы преувеличиваешь.
Игорь помолчал, с какой-то внезапной отрешенностью стал глядеть на лес – где-то здесь, судя по показаниям спидометра, должна быть дорога в Прудищи. Поворот, проскок через лес, по ухабам, поле…
