444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Эндрю Гивлер » Железные Узы (ЛП) » Текст книги (страница 9)
Железные Узы (ЛП)
  • Текст добавлен: 20 октября 2026, 21:30

Текст книги "Железные Узы (ЛП)"


Автор книги: Эндрю Гивлер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)

Глава 13

Я сижу на крыше, когда они приходят. Mons Olympus сияет ярким белым светом – Луна озаряет эту парящую гору. Я безотрывно созерцаю их уже последние два часа, с тех пор как сказал родителям, что иду спать. Каким бы мощным ни был лунный свет, сейчас он кажется слабее обычного. Как и звезды. Мир вокруг меня стал чуточку темнее.

Я слышу их шепот, когда они поднимаются по тропинке, но не реагирую. Их двое, и ни один из них не умеет вести себя тихо. Маркус и Феликс останавливаются под моим окном, и на мгновение я слушаю, как они спорят, где найти камешек, чтобы бросить в него.

Я даю им возможность поискать подольше. Не потому, что обижен, а потому что еще не готов расстаться со своим уединением. Сама мысль о том, что они пытаются отыскать случайный камешек в угодьях человека, связанного с Символом Плодородного Поля, кажется мне забавной. Даже в своей меланхолии я чувствую, как на губах играет легкая улыбка. Мой отец потерял бы покой, если бы на его земле валялись камни.

Наконец я сменяю гнев на милость. Я ведь знаю, зачем они здесь. Ради меня, но также и ради самих себя. Каждый из них, должно быть, несет на себе бремя вины, и только я могу снять его с них. Вздохнув, я приподнимаюсь и шиплю на них со своего пристанища на крыше.

Парни замирают как вспугнутые дикие звери. На них все еще надеты красные одежды; на мне – нет. Маркус вскидывает голову, замечает меня и расслабляется. Я машу им рукой, приглашая присоединиться, и указываю на растущее рядом дерево с низкими ветвями. Это куда более простое испытание, чем тот флаг Силы, что мы заслужили сегодня.

С парой глухих шлепков парни приземляются рядом со мной. Сначала мы молчим. Просто болтаем ногами над краем крыши и смотрим на Луну и гору в небесах. Как это выглядело до того, как погибли боги? Горели ли на ней собственные огни, освещая ночь, или она всегда была лишь безжизненным каменным чертогом?

Тишина затягивается, и пусть она тяжелая, я не спешу ее нарушать. В каком-то смысле все случившееся еще не кажется реальным. И не покажется, пока мы не начнем говорить об этом вслух. Глубоко внутри я еще не признался самому себе, что завтра не получу Сердце – не признался даже родителям. Но после этого разговора мне придется.

Маркус и Феликс отчетливо чувствуют всю тяжесть неловкости, но пытаются стойко ее переносить из уважения ко мне. Я вижу, как это смешивается с виной, которую они уже испытывают. Их плечи понуро опущены, словно они тащат неподъемный груз. В конце концов, мне становится их жалко; мое отчаяние не оправдывает жестокости.

«Где Валентина?» – спрашиваю я. Если бы Феликс не пришел, я бы не удивился. Мы союзники и новоиспеченные друзья, но он не знает меня так, как Вал и Маркус. Что касается меня, он полностью выполнил свою часть уговора. В моем сердце нет к нему злобы – лишь крохотная капля зависти.

«Она не придет», – нерешительно произносит Маркус. Он не уверен, как я восприму эту новость. Я и сам не уверен, как ее воспринимаю. Я слишком онемел, чтобы чувствовать новую боль, но где-то в груди, там, где бьется мое настоящее живое сердце, ноет какая-то незнакомая тоска.

«Уверен, дочери мэра гораздо сложнее ускользнуть ночью, чем нам», – говорит Феликс, стараясь звучать утешительно.

«Раньше у нее никогда не было с этим проблем», – бормочу я. Моя попытка примирить их разговором обернулась против меня. Они оба выглядят еще более несчастными. Волна усталости накрывает меня – не только физической, но и эмоциональной. Если бы только я мог выключить их, как одну из люмос-реликвий моего деда.

Я откидываюсь назад на крышу и устремляю взгляд в ночное небо, собираясь с мыслями. Эти двое были мне хорошими друзьями, пусть наши дороги и пересекались на разные промежутки времени. Мне повезло, что они у меня были. И скоро я их потеряю. Маркус уйдет в легионы. Феликс, возможно, останется здесь, чтобы открыть свою пекарню, но между нами проляжет социальная пропасть. Он electus, а я нет. Это различие еще более резкое, чем между плебеями и патрициями. Будет правильно освободить их от груза вины, пока не стало слишком поздно.

«Я не держу зла ни на одного из вас», – говорю я наконец, всматриваясь в чернильную бездну над нами. Смотреть туда куда безопаснее, чем на кого-то из них. «Вы оба были верны нашему обету и мне. Просто не повезло, что нам выпал год засухи».

«Чертова неудача», – соглашается Феликс. Маркус тоже глухо кряхтит в знак согласия. Через мгновение они оба тоже ложатся на спину и созерцают пустые небеса вместе со мной. Никогда прежде я не чувствовал себя таким маленьким и незначительным.

«Я буду скучать по вам обоим», – говорю я искренне. «Подозреваю, что одним из моих самых больших сожалений будет то, что мы не подружились раньше, Феликс».

Поджарый парень хохочет так громко, что его наверняка слышат некоторые слуги. Но меня не пугает перспектива быть пойманным на крыше этой ночью. Теперь я взрослый. Что может со мной случиться хуже того, что я остался без Сердца Кор? «Я никуда не уйду», – протестует он. «Мы, может, и теряем этого большого парня, но ты останешься со мной». Я улыбаюсь в знак благодарности, хотя знаю, что он уйдет. Так устроен мир. Валентина уже начинает отдаляться.

«Ты всегда можешь пойти со мной», – тихо предлагает Маркус. Я открываю рот, чтобы высмеять его предложение, но замираю. Он прав. Я мог бы вступить в легионы и получить Сердце в обмен на двадцать лет службы. Путь все еще открыт.

«Нет», – говорю я после минутного раздумья. «Мое Сердце должно было принести мне свободу, а не другую клетку». Маркус слегка напрягается, и я слегка ударяю его кулаком по плечу. «Но спасибо». Он расслабляется и кивает.

«Знаешь, я все думал об этом», – признается Феликс, глядя на нас. «Почему ты так привязан к идее пойти в легионы? Ты слишком умен, чтобы оказаться в этой мясорубке».

Маркус долго молчит. На мгновение я боюсь, что мы разрушили его мечту так же, как была разрушена моя. Но когда он заговаривает, в его голосе звучит твердая убежденность. «Мой дед служил в Седьмом легионе». Я удивленно выгибаю бровь. Я этого не знал.

«В Седьмом? Ого, силен», – даже Феликс впечатлен.

«Он отслужил свой срок на Севере, сражаясь с варварами у крепости Фригидус в составе Зимних легионов. Был ранен на льду и за это награжден бронзовым орлом. Мой отец хотел записаться в легион, но дед заболел и умер молодым, так что отец в итоге остался здесь и вместо этого воспитывал своих сестер. Он рассказывал мне, что дед всегда говорил: защищать империю от того, что находится по ту сторону стены, – величайшая честь, которая только может выпасть на долю любого гражданина. Мы, живущие в тепле, даже не представляем себе тех ужасов, что ждут по ту сторону: варвары, фурии, некроманты». Мы с Феликсом смеемся над тем, как нелепо это звучит, и даже губы Маркуса трогает слабая улыбка.

«Фурии существуют на самом деле», – серьезно вставляет Феликс, на мгновение возвращаясь к образу самодовольного Primus. «А вот некроманты, я почти уверен, – просто сказка на ночь».

«Даже если это и так, ты слышал, что сказала императрица», – мрачно продолжает Маркус. «Враги империи идут на нас. Кто-то должен что-то с этим сделать. Почему бы не я?» На этот вопрос у меня нет хорошего ответа.

Какое-то время мы молчим. Я ошеломлен. Может быть, я веду себя как эгоист – возможно, мне и правда стоит вступить в легионы? Я пытаюсь представить себя связанным с Железом и носящим ошейник, но чувствую лишь удушье. Теперь я чуть лучше понимаю его мотивы, но это все еще не мой путь.

«Иди работать ко мне», – жизнерадостно предлагает Феликс. «Ты куда сильнее в конгруэнтности. Поможешь мне разобраться, как использовать Символ Пшеницы по-новому, чтобы продавать больше хлеба». На этот раз мы все трое усмехаемся над этой идеей.

«Ты все еще думаешь, что можешь заставить свое Сердце настроиться на нужный тебе Символ?» – спрашивает Маркус.

«Конечно», – смеется Феликс.

«Но магистр Веллум говорил нам…»

«Если это невозможно, то как же тогда каждый легионер связан с Железом?» – напоминает он нам о своем предыдущем аргументе. «Завтра наш здоровяк объявит, что идет в легионы, и они соединят его с Железом. Но почему-то они могут проделывать такое только с этим одним Символом?» Маркус сидит неподвижно, погруженный в раздумья. Несмотря на всю горечь от того, что я остался без Сердца, я тоже размышляю над словами Феликса, пытаясь разгадать тайну, к которой мне уже никогда не суждено стать причастным.

«Да бросьте, вы правда думаете, что они рассказывают нам абсолютно все?» – упрекает нас двоих Феликс.

Наверное, я всегда думал, что рассказывают. Но когда теперь обдумываю его слова, это кажется таким очевидным. Все считают само собой разумеющимся, что легионы требуют, чтобы каждый солдат был настроен на Символ Железа. Но мы никогда не обсуждали, как они этого добиваются.

«Или, – продолжает Феликс, – как они предотвращают настройку на Железо тех, кто не входит в легионы?»

«Если ты становишься связанным с железом, то обязан вступить в легионы под угрозой смерти», – указываю я.

«Да, да». Он отмахивается от моего аргумента. «Но такого никогда не бывает. Если это действительно случайный процесс, разве не думаешь, что сын какого-нибудь сенатора мог бы вытянуть короткую соломинку и быть увлеченным в легионы? Почему мы никогда не слышим таких историй?»

«Есть способ это контролировать». Теперь, когда эта мысль лежит прямо передо мной, озарение кажется совершенно очевидным.

«Есть способ это направить», – поправляет Феликс, все еще сохраняя самодовольный вид.

«Откуда ты знаешь?» – требую я ответа. В этот миг я напрочь забываю, насколько мне паршиво. Другу успешно удалось втянуть меня в свою теорию.

«Моя семья – плебеи, помнишь? У меня есть двоюродный брат, который работает в коллегии. В прошлом году я убедил его тайком провести меня внутрь, чтобы посмотреть на Ритуал Сердца».

Мы с Маркусом одновременно приподнимаемся в шоке, уставившись на друга. Ритуал – единственная часть процесса Сентенции, которая не проводится на глазах у широкой публики. На нем присутствуют только те студенты, которые участвовали в этом году, глубоко в подвале коллегии. «Ты видел это?» – шипит Маркус едва слышным шепотом.

«Что он собой представляет?»

«Мне удалось застать лишь часть одного из них», – уточняет Феликс. «Но из того, что я видел: цензоры и магистры выносят предметы, олицетворяющие Символы, чтобы вызвать реакцию в несвязанном Сердце».

«Как ориентир», – выдыхаю я, понимая суть. Моя голова идет кругом от открывающихся перспектив. Всю жизнь в коллегии нас учили, что то, с чем свяжется твое Сердце, зависит лишь от Судьбы. Но проницательность Феликса доказала, что это ложь.

«Значит, завтра ты потребуешь, чтобы тебе показали ориентир для Символа Пшеницы?» – спрашивает Маркус, приподнимая бровь.

«Таков план», – он пожимает плечами. «Если они покажут мне другие, я постараюсь их игнорировать, пока не получу тот, что максимально близок к нужному».

Маркус сидит совершенно неподвижно, переваривая это откровение. Я знаю его достаточно хорошо и понимаю: его тревожит мысль о том, что нам рассказали далеко не все о работе Сердец. Меня это тоже тревожит, но для меня это теперь имеет куда меньшее значение.

«Все еще собираешься записываться, здоровяк?» – мягко настаивает Феликс, когда разочарование Маркуса становится осязаемым.

«Да», – отвечает тот через некоторое время. «Я делаю это не ради Цензоров и даже не ради Императрицы. Я делаю это потому, что мой дед говорил: это то, что должны делать хорошие люди». Наступает наш с Феликсом черед молчать, обдумывая всю тяжесть этого заявления. И вновь я чувствую вспышку вины за свой эгоизм.

«Что же он видел на Севере?» – спрашивает Феликс, и в его голосе сквозит то же сомнение, что гложет и мой разум. Может быть, миру не нужно больше хлеба. Может, ему нужно больше мечей.

«Варваров и чудовищ», – Маркус неловко пожимает плечами. «Он не любил об этом говорить, но рассказывал, что видел фурий из льда и снега, которые были выше, чем трое мужчин. Что там есть существа, у которых нет имени, но которые стремятся погрузить мир в вечную тьму». По моей спине пробегает дрожь, не имеющая ничего общего с прохладным ветром, вихрящимся над полями.

Когда я был ребенком, мама рассказывала мне истории о чудовищах на Севере и о героях, которые защищали нас. В коллегии учителя твердили, что легионы оберегают нас от врагов, но в их устах это звучало куда более обыденно. Это где-то далеко и не имеет значения, говорили они. Возможно, именно моя мать все это время говорила мне правду.

Мы погружаемся в дружеское молчание. Я не исцелен и не целостен. Рана, нанесенная моим провалом, все еще болит глубоко в груди, но кажется, будто наложили первые швы.

Сегодня – первая ночь, когда мы – мужчины, но в некотором смысле это последняя ночь, когда мы – мальчики. Втроем мы сидим на моей крыше и смотрим на гору и луну.

Глава 14

Ритуал Сердца проходит глубоко в недрах коллегии, в комнате, которую я никогда раньше не видел и больше никогда не увижу. Магистры ведут всех нас – пятьдесят человек, отважно прошедших Лабиринт, – вниз, в глубину, по темной лестнице, освещаемой лишь факелами в их руках.

Мы выходим в большой квадратный зал, выложенный из чистого белого мрамора. Центр пола засыпан песком почти такого же оттенка и очерчен бордюром из черного мрамора. Посреди зала нас ждут Аттикус и двое других Цензоров, блистающие в своих белых лориках и красных плащах. Рядом с ними на массивном прямоугольнике из черного мрамора, похожем на алтарь, стоит тяжелый сундук с железным замком. Позади них расправил крылья гигантский бронзовый имперский орел, задрапированный пурпурной и алой тканью – знаками Императрицы, дарующей свое благословение лучшим из нас.

Суровый молодой человек наблюдает за тем, как мы входим, безразличным, равнодушным взглядом. По указанию магистра мы выстраиваемся по периметру комнаты, встав на черный мрамор и образуя живой квадрат вокруг песчаного центра. Багрянец наших униформ взрывом цвета контрастирует с монохромным пространством.

Мы собраны строго по порядку, поэтому я стою как Sextus рядом с Валентиной. Она не смотрит на меня. Ее взгляд прикован к пространству впереди, а тело напряжено. Рана в моем сердце сейчас кажется менее затянувшейся, словно я только что расковырял покрывавшую ее корку. Я сглатываю горечь, подступившую к горлу, и застываю на месте. Мне доведется увидеть такое лишь однажды.

Аттикус оглядывает группу холодным взглядом, проверяя, все ли так, как должно быть. Видимо, оставшись доволен, он делает шаг вперед и простирает обе руки, словно для благословения. «Salvete, discipuli», – вещает он. «Сегодня некоторые из вас пройдут Ритуал Сердца. Это священный способ, которым благословение Императрицы даруется самым достойным представителям вашего поколения. Когда он завершится, Сентенция будет окончена, и вы покинете это место, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Те из вас, кто не заслужил этот дар от своей Императрицы, находятся здесь, чтобы засвидетельствовать происходящее. От ваших сверстников ждут великих дел. Они отобрали это у вас. Сегодня они поклянутся быть достойными чести, в которой вам было отказано». Мне требуются все силы, чтобы сдержать гримасу на лице, пока Цензор проворачивает нож в моей свежей ране. Сомневаюсь, что кто-то из присутствующих здесь студентов чувствует эту боль так же глубоко, как я. Не то чтобы другие не хотели этого так же сильно, как я, – не сомневаюсь, что я в этом плане не особенный. Но быть так близко и все равно получить отказ – это жалит по-другому, жестоко. Уж лучше бы я финишировал последним вместе с Децимой, чем так.

«Те из вас, кто сделает первый шаг к Вознесению, помните: вы доказали, что достаточно сильны, чтобы нести это бремя. Кор не для слабовольных. Вы – лучшие из своего поколения, и именно вам доверено это самое драгоценное сокровище».

Я бросаю взгляд налево, на Валентину, но она по-прежнему не поворачивается. Ее взгляд прикован к площади перед нами, спина и шея напряжены, словно ее позвоночник сделан из стали, а не из кости. Я отворачиваюсь, пытаясь сделать собственное сердце столь же твердым, но максимум, что у меня выходит, – это разбитое стекло.

«Начинаем», – рявкает Аттикус, и по его команде Веллум и трое других облаченных в белое магистров ступают вместе с ним на песчаный квадрат. Одна из Цензоров поворачивается к сундуку и вставляет ключ в замок. Она открывает его и запускает внутрь руки в перчатках.

Трепет пронзает меня, когда она извлекает сферу Кор, размером примерно со средний мяч. Я никогда раньше не видел его в первозданном виде, только в жилах на телах electii. Он чисто-белый, цвета парного молока. Кажется, что это скорее жидкость, чем металл, вроде какой-то ртути. Сфера идет рябью оттого, что ее держат в руках, но сохраняет форму.

«Созерцайте», – объявляет Аттикус замершим в оцепенении студентам. «Несвязанное Сердце, выбранное для вашего Прима. Сильвестр, ко мне». Медленно парень из Никодемии, победивший в Лабиринте, выходит на песок.

Женщина-магистр, руководящая чужой коллегией, жестом велит ему опуститься на колени у ног Аттикуса. Парень дрожит, подчиняясь приказу, и я его не виню. Здесь сосредоточилась торжественная мощь, словно открылось око божества.

Аттикус пригвождает коленопреклоненного Прима своим бесстрастным взглядом и удерживает на месте. На лбу Сильвестра начинает проступать пот, и мне почти становится его жаль. Но не совсем, ведь он – чужак, укравший мое Сердце.

«Клянешься ли ты на костях наших богов служить своей Императрице и империи отныне и до тех пор, пока не обратишься в прах? Оставить свои реликвии на службу своему народу спустя долгое время после того, как уйдешь?» Голос Цензора холоден и суров.

«Клянусь», – голос Сильвестра звучит тонко и хрипло.

«Клянешься ли быть достойным этого благословения, которое ты отнял у других?» На лице Аттикуса мелькает едва заметная усмешка, словно он сомневается, что парень действительно достоин. Я тоже сомневаюсь.

«Ты будешь именоваться rasa, пока не заслужишь свой Символ. Теперь восстань и прими свое Сердце».

Primus повинуется, поднимаясь на дрожащих ногах. Его магистр велит ему снять багряную тунику, и он подчиняется. Цензор, несущая Кор в руках в перчатках, встает перед Сильвестром вместо Аттикуса.

«Прими благословение своей Императрицы!» – восклицает Аттикус, и, не задумываясь ни на мгновение, женщина вдавливает шар в грудь Сильвестра. Сфера лопается, и металл, словно вода, растекается по его грудной клетке.

«Как холодно!» – выдыхает парень, а затем в ужасе задыхается, когда металл начинает исчезать внутри его груди, впитываясь в плоть. Он выгибает спину и издает истошный крик боли, после чего ноги его подкашиваются, и он рушится на песок, словно мешок с камнями.

Остальные сорок девять студентов неловко переминаются с ноги на ногу, но ни Цензоры, ни магистры не выказывают беспокойства. Стоит полная тишина, пока Сильвестр дергается на песке, а затем, с долгим вздохом, затихает. Аттикус наблюдает за ним из-под прикрытых век, чего-то ожидая.

С резким вздохом парень садится, будто только что очнулся от кошмара. Я завороженно смотрю, как из его груди начинают прорастать белые металлические линии, обвивая его тело подобно змеям. Они перекидываются на спину и спускаются по ногам, словно ползучие лозы. Его тело приняло Сердце, и теперь оно сливается с ним воедино.

«Встань», – приказывает Аттикус, и новейший Избранный империи подчиняется, все еще широко раскрыв глаза. «Тебе было даровано Сердце Кор, но оно еще не связано. Слушай внимательно! Мы должны найти твой Символ».

Еще несколько магистров минуют наши багряные шеренги, неся различные предметы, которые я могу описать лишь как сущности разных стихий. По указанию своего учителя Сильвестр опускается на колени и склоняет голову в знак почтения. Первая из магистров делает шаг вперед и ставит перед ним в песок золотую чашу с водой. Она отступает, оставляя ее перед Сильвестром.

«Сосредоточься на воде; ищи ее суть. Слушай, не призовет ли тебя какой-нибудь из ее Символов», – наставляет Аттикус. Rasa повинуется, не мигая глядя на воду. Повисает тяжелое молчание, пока все мы подаемся вперед, вглядываясь в него и в чашу, в ожидании того, что произойдет.

Несмотря на мою зависть, я заворожен. Связь с Символом – это нечто глубоко личное и значимое. Наблюдать за этим моментом – почти как вторжение в чужую жизнь, но в этом и заключается замысел. Эта церемония призвана вызывать дискомфорт, чтобы возложить на тех, кто был избран, бремя осознания своего предназначения.

Спустя несколько мгновений Аттикус машет магистрам, и женщина забирает воду. Следующая встает перед Сильвестром и опускает золотую чашу с землей. Процесс повторяется. Я бросаю взгляд через голову Валентины на Маркуса, и мы обмениваемся понимающими взглядами. Наш долговязый друг-плебей внимательно наблюдает за происходящим, его глаза горят от восторга.

Феликс был прав.

Они повторяют процесс, пока не перебирают все остальные базовые стихии. Сердце Сильвестра не откликается на подношения огня или воздуха. После этого они переходят к более специфическим вещам.

Все тело Сильвестра покрыто потом от напряжения. Возможно, он поступает так же, как поступил бы Феликс, – выжидая чего-то конкретного. Судя по кислому выражению лица Аттикуса, тот, возможно, подозревает то же самое. Но Цензор ничего не говорит, лишь жестом приказывает магистрам продолжать приношения.

Они приносят растения и камни, которые тоже не вызывают никакой реакции. Аттикус теперь открыто хмурится на стоящего на коленях парня, но ничего не говорит. И только когда они ставят чашу, наполненную ветвями ясеня, Сильвестр реагирует.

Он издает вздох, словно разжимает смертельную хватку на краю обрыва. Напряжение покидает его тело, и по комнате проносится общий вздох, когда белые вены его rasa начинают отливать мерцающим оранжевым цветом. Прямо на наших глазах он совершает Вознесение до Меди. Его Сердце выбрало Символ. Аттикус хлопает в ладоши, и магистры забирают чашу. Уходя, женщина берет одну из ветвей и кладет ее к ногам Сильвестра.

«Какой Символ выбрало твое Сердце?» – формально спрашивает он. Сильвестр протягивает руку к дереву, лежащему перед ним, и крепко сжимает его в ладони.

«Шепчущий Ясень», – отвечает он. Его глаза едва не вылезают из орбит, когда он осознает, сколькими уровнями специфичности обладает этот Символ. Его магистр буквально сияет от гордости. Учителя видят в этом доброе предзнаменование для всех остальных.

«Встань, Сильвестр Фабер, и займи свое место среди Избранных Императрицы». Цензор наблюдает бесстрастно, словно птица-мать, следящая за птенцом, вылупившимся из яйца. Сильвестр шатаясь поднимается на ноги, и магистр ведет его к краю черного мраморного постамента, на котором стоит сундук с сердцами.

Аттикус повторяет процесс с Ирис, девушкой, занявшей позицию Secundus. Она расплывается в сияющей улыбке при виде первой же стихии, которую перед ней выносят, – крупного речного камня. Линии ее rasa начинают меняться мгновенно, поскольку ее Символ берет свое без малейшего колебания.

«Гладкий Камень», – благоговейно шепчет она, когда ее просят назвать его. Очевидно, она получила именно то, на что надеялась. Мое сердце начинает бешено колотиться, когда я понимаю, кто идет следующим.

«Феликс Пистор», – произносит Аттикус, и наш долговязый друг ступает на песок с мрачной улыбкой на лице. Проходя мимо, он подмигивает мне, воодушевленный тем, что мы только что увидели. Ради него самого я надеюсь, что он сможет получить свою Пшеницу.

Аттикус просит его принести ту же клятву на костях мертвых богов, что принесли первые два discipuli. Мой друг на мгновение отрывает взгляд от песка и косится на меня с печальным выражением лица. Я подбадривающе киваю ему, и он снова опускает голову.

«Клянусь», – подтверждает он четким голосом.

И тут мир взрывается.

Молния ударяет в центр подземного зала, взметнув столб ослепительного огня. Сила удара швыряет меня спиной на стену комнаты. Ужас охватывает меня, пока зрение проясняется. В его отсветах над нами вырастает фигура в золотых доспехах. Ее металлическая плоть переливается в точности так же, как у того странного существа, с которым я столкнулся во Сне. Те же черные линии прорезают ее, не смешиваясь с золотом. Но несмотря на это сходство, это другой человек. Вместо лица его шлем выкован в виде оскаленной волчьей морды. В правой руке он держит не обвитый змеями посох, а гигантский молот, пылающий огнем, который, однако, его не пожирает.

Великан обрушивает свое оружие вниз, чтобы раздавить коленопреклоненного Феликса, но каким-то образом его блокирует меч из tellus в руках Цензора. Невероятно, но Аттикус умудрился пересечь комнату со сверхчеловеческой скоростью – достаточно быстро, чтобы перехватить молот чудовища, прежде чем тот размазал моего друга, как насекомое. Когда они расходятся, на белом дуэльном клинке остается выжженный черный след, но он все еще цел.

Феликс ныряет в сторону, пока пылающий молот вновь несется на него. Волк заходится безумным хохотом. Его издевательский смех эхом разносится по комнате, пока студенты и магистры кричат от ужаса. Свободной рукой чудовище перехватывает выпад Аттикуса и с небрежной силой вырывает клинок из хватки Цензора. Бритвенно-острый край дуэльного клинка рассекает ладонь его золотой брони, но это не наносит ему необратимого вреда. Жидкий металл просто перетекает, заполняя разрез, оставленный tellus.

Существо делает шаг к Феликсу, вскидывая левый кулак в мрачной пародии на судейский жест гладиаторов – удерживая большой палец параллельно земле. Затем, с тяжеловесностью маятника, палец опускается вниз, указывая на смерть. Золотой монстр заносит молот для удара сверху, который размажет моего распростертого на земле друга, словно жука под каблуком.

«Эй!» – кричу я, бросаясь вперед, чтобы привлечь его внимание, рявкая на него, будто на медведя или дикую собаку. Шлем человека-волка поворачивается в мою сторону, словно изучая, а затем изнутри вновь раздается маниакальный хохот. Оружие падает, но вместо Феликса огненный молот с грохотом обрушивается на сундук, в котором хранятся Сердца Кор.

Комната взрывается, превращаясь в шар огня и света.

Меня отбрасывает словно тряпичную куклу. Мне кажется, я кричу, когда что-то пронзает грудь. Мир становится ледяным, и я сжимаюсь. Я не могу дышать. Не могу двигаться. Не могу видеть. Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем я заставляю себя открыть глаза. Тело не слушается; оно перегружено тысячей ощущений. Когда зрение наконец возвращается, я почти жалею об этом. Комната полностью разрушена. Кровь и кровавые брызги окрасили белый песок и стены.

Повсюду лежат тела, но золотого волка нигде не видно. Я сижу на полу, прижавшись спиной к стене. Впереди себя, перед руинами сундука, я вижу неподвижное тело Феликса. Я пытаюсь подняться, чтобы броситься к нему, но не могу. В отчаянии я резко дергаюсь вперед, но меня останавливает тупая боль, пронзающая все тело.

Я смотрю вниз на свою грудь и понимаю, что меня буквально пригвоздило к стене. Длинный, зазубренный кусок железа от разбитого сундука прошел сквозь меня и вонзился в мрамор позади. Я в шоке. Я тянусь к осколку, чтобы вытащить его, но замираю, когда мои руки оказываются перед глазами.

Белые вены несвязанного Кор переплетаются на моих предплечьях, продолжая разрастаться прямо на глазах. Пока я смотрю, темная волна прокатывается по некоторым из них, меняя цвет от rasa к cuprum – от пустоты к Меди. Осознание железного штыря, пронзающего меня, взрывается в сознании. Я чувствую этот кусок металла в своих мыслях так отчетливо, словно это одна из моих собственных конечностей.

У меня остается всего лишь мгновение, чтобы поразиться силе моего Сердца Кор, прежде чем мир сжимается и погружается в темноту.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю