Текст книги "Железные Узы (ЛП)"
Автор книги: Эндрю Гивлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 39 страниц)
«На выход!» – рявкает грубый голос, и мы оборачиваемся: к нам стремительно идет Флатун в сопровождении нескольких легионеров. Декурион держит в руке связку ключей, раздраженно махая нам.
«Ну вот, началось», – шепчу я Феликсу, пока остальные парни поднимаются на ноги. «Как думаешь, насколько все будет плохо?»
«Какой прок от легионеров, которые не умеют маршировать?» – спрашивает парень, который мечтал печь хлеб. «Хуже, чем то, через что мы уже прошли, быть не может». Его слова меня не успокаивают. Да я и не думаю, что они для этого предназначались.
«По крайней мере, я буду отлично смотреться с ожерельем», – замечает Феликс скорее самому себе, пока мы выпрыгиваем из открытых дверей. Со стороны остальных выживших доносится пара сухих смешков. Я трачу мгновение на то, чтобы размять ноги, пытаясь вспомнить, как ими пользоваться.
«Ну надо же, наконец-то они заставили горожан идти вместе с нами, грязной шпаной», – раздается язвительный голос из рядов. Я хмурюсь. Они что, думают, мы сами горели желанием сидеть в той клетке? Я оглядываю других рекрутов-заключенных, но не вижу, кто именно крикнул.
Крупный мужчина встает на моем пути, пихая меня плечом. Застигнутый врасплох, я пячусь, спотыкаюсь и валюсь на пыльную землю. «Смотри, куда прешь, immundus», – скалится он, наклоняясь и нависая надо мной. Это большой человек с густой бородой и покрытым шрамами лицом бойца. Несколько других рекрутов хохочут, наблюдая за нашей стычкой.
На мгновение я удивляюсь, что стал мишенью его агрессии. Я совсем забыл, как выгляжу со стороны. Но затем замечаю его взгляд, прикованный к линиям моих rasa, и все понимаю. Для него я – металлолом. Кусок железа, который кузнецы выбрасывают за ненадобностью, потому что он не стоит того, чтобы ковать из него что-то путное. И это явно не последний раз, когда меня будут судить за мою кажущуюся слабость.
Я смотрю на этого человека снизу вверх. И знаю, что должен что-то почувствовать. Когда другие студенты задирали меня в коллегии, я злился или пугался. Но сейчас мне не страшно. Мне просто холодно. Медленно я поднимаюсь на ноги, уставившись на верзилу железным взглядом.
Что-то неуверенное мелькает в выражении его лица – словно он ожидал от меня совсем другой реакции. Мои пальцы сжимаются в кулаки, ведомые импульсом, который, кажется, исходит откуда-то извне. Я делаю шаг к громиле, но не успеваю сделать второй: между нами вырастает Феликс. Он упирается ладонью мне в грудь и косится через мое плечо. Я прослеживаю за его взглядом и вижу то же, что и он. Идут офицеры.
У меня нет ни малейшего желания пополнять ряды Тринадцатого легиона.
Под надзором нового декуриона всех рекрутов, предназначенных для Двенадцатого, сгоняют в построение. Колонна имеет ширину в пять человек, а наша часть уходит в глубину на десять рядов. Я не удивлен, но вблизи большинство парней, которых насильно гонят в Легион XII, представляют собой довольно жалкое зрелище. Многие из них меньше меня – тощие уличные оборвыши, которым всю жизнь приходилось воровать, чтобы выжить.
Остальные – бандиты. Крупные, массивные громилы, которые зырят на нас, как на свежее мясо. По моей спине пробегает дрожь, когда я встречаюсь взглядом с тем, кто толкнул меня. В его зрачках горит ярость, которая только и ждет повода, чтобы выплеснуться наружу.
«Раз! Два!» – выкрикивает Флатун, шагая рядом с нами и задавая ритм марша. Он и его коллеги-офицеры провожают нас яростными взглядами, высматривая любого, кто выбивается из темпа. Каждый, кто сбивается с шага, получает увесистый удар дубинкой. Мне достается три. Офицеры делают все, чтобы я усвоил: для них я – отброс. Маркус и Феликс не получают ни одного.
Когда декурион убеждается, что мы способны передвигаться единым блоком, нас втискивают в самый хвост колонны под конвой легионеров из Одиннадцатого, после чего офицеры Шестого удаляются. Флатун и его люди покидают нас позже в тот же день, увозя с собой телеги.
Поначалу двигаться снова приятно, но спустя несколько часов я ловлю себя на мысли, что скучаю по повозке. Рана болезненно ноет при каждом движении тела. Я чувствую, как на ступнях вздуваются мозоли. Металлический ошейник на шее становится невыносимым, когда я начинаю потеть. Люди вокруг ворчат, но я держу рот на замке и просто сосредотачиваюсь на том, чтобы переставлять ноги одну за другой.
Офицер в шлеме с красным плюмажем, отмечающим его как полноценного центуриона, идет вдоль шеренги, осматривая всех нас уставшими, равнодушными глазами. Два декуриона следуют за ним, словно верные псы. Он останавливается в начале нашей секции и пристраивается к нашему шагу.
«Так, мои маленькие рекруты, я – центурион Дурус, Первое Копье Восьмой Когорты Двенадцатого легиона. Слушайте сюда и слушайте внимательно». Это суровый человек. В его бороде больше соли, чем перца, а от правого глаза тянутся два шрама. Он выглядит как скала, на которую веками обрушивался морской прибой, но которая все равно устояла.
«С этого момента я ваш командир. Если я говорю вам подняться и маршировать, вы должны оторвать задницы от земли и встать в строй прежде, чем я досчитаю до двадцати. Я ясно выражаюсь?» – из нашей колонны доносится невнятное бормотание в знак согласия.
Центурион Дурус застывает прямо на ходу, словно застыв от шока. Его декурионы останавливаются вместе с ним, сохраняя идеальный строй. «Стой!» – орет он, и его лицо становится пунцовым. Мы останавливаемся кое-как, вразнобой, когда до людей доходит, что он не шутит. Флатун заставил нас двигаться, но больше никаких указаний не давал. Дурус смотрит на нашу неорганизованную кучу с таким отвращением, как будто застал ее в постели со своей женой. Остальные рекруты продолжают маршировать дальше, оставляя наш маленький хвостовой отряд позади.
«Выровнять строй!» – рявкает он, рассекая воздух дубинкой с такой силой, что свист доносится даже до меня. Мы медленно переминаемся с ноги на ногу, пока мы снова не образуем нечто отдаленно похожее на порядок.
Центурион несколько мгновений буравит нас яростным взглядом в гробовой тишине. Его грудь тяжело вздымается. Взгляд скользит по нашему строю сверху вниз, ища что-то. Я совершаю ошибку, полагая, что он – учитель, и не отвожу глаз, когда его гневный взгляд проносится мимо меня, словно буря.
«Ты», – он щелкает пальцами, указывая на меня, а затем на место перед собой. «Выйти из строя». Мое сердце пропускает удар, но я выполняю приказ, выскальзывая из шеренги и останавливаясь перед центурионом. Смутно я понимаю, что мне следовало бы сильнее бояться, но страха нет. Мой новый Железный стержень удерживает ужас на расстоянии вытянутой руки.
«Как твое имя, Медный?» – само название моего ранга звучит в его устах как ругательство. Флатун ясно дал понять, что на моей спине теперь нарисована мишень. Я изо всех сил пытаюсь скопировать стойку, которую солдаты заставляли принимать других рекрутов: замираю по стойке «смирно», глядя прямо перед собой. Я чувствую, как взгляды всех остальных парней упираются мне в затылок, точно паучьи лапки.
«Кастор Каст, Dominus!» – выкрикиваю я, глядя поверх головы Дуруса и с силой ударяя кулаком в грудь в салюте. Потом вспоминаю, что Аттикус вычеркнул мое имя из Ценза. Мне плевать. Так назвал меня отец, и это тот, кто я есть.
«Каст?» – он усмехается, глядя на меня с веселым любопытством. «Ты хоть знаешь, что означало слово castus на древнем языке, парень?» Я сглатываю подступивший к горлу комок.
«Оно означало «невинный», Dominus».
«Что ж, раз ты здесь, думаю, это время безвозвратно ушло», – говорит центурио́н, подмигивая. Стоящие за моей спиной мужчины довольно хихикают. Я держу губы плотно сжатыми, не смея отвечать на его колкости. Где-то в глубине ума холодно-логичное присутствие помогает мне осознать: это обряд посвящения, а не жестокая травля. Я единственный Железосвязанный, идущий в строю Двенадцатого; как он мог не выделить меня?
«Придется придумать тебе новое. Как насчет putris?» Это значит «гнилой». Тем не менее, я молчу, и через мгновение он оставляет эту тему, сосредоточившись на своей настоящей мишени.
«Уже Железосвязанный, да, парень?» – ухмыляется Дурус, разглядывая мой ошейник с явным недоверием. «Что же ты натворил, Кастор, раз угодил в мою центурию?» Я на секунду колеблюсь, застигнутый его вопросом врасплох. Другие солдаты не утруждали себя расспросами. Попадание в Двенадцатый во многом похоже на приговор к тюремному заключению. Стоит тебе там оказаться, и никого уже не волнует, что ты там лепечешь о том, как именно сюда попал.
Из-за моей истории все, кто был мне дорог, уже оказались мертвы или порабощены. Расскажи я правду сейчас – это лишь навредит тем из нас, кто все еще жив. Угроза Аттикуса вернуться и сравнять Сегесту с землей набатом звенит в ушах, убеждая хранить свои секреты.
«Я случайно связал себя…» – начинаю я с привычной лжи, но глаза центуриона сужаются, когда он замечает белые вены rasa на моем запястье рядом с железными.
«Ты что, какой-то урод, Кастор?» – требует он ответа, обрывая меня на полуслове. «Поэтому тебя не взяли в эти их пижонские легионы, маменькин сынок с Сентенции? Что, во имя всех богов, мертвых и умирающих, не так с твоим Сердцем?» Если раньше остальные новобранцы наблюдали за тем, как меня отчитывают, с умеренным интересом, то теперь их внимание становится острым, как гладиус.
«Я не знаю, Dominus», – говорю я ему чистую правду. «Мой ритуал был… прерван, и я остался таким. А когда все закончилось, меня призвали в Двенадцатый».
Дурус долго и пристально смотрит на меня своими серыми, совершенно равнодушными глазами. «Держи свои секреты при себе, парень», – бурчит он, когда пауза затягивается слишком сильно. «Железные Ямы Агогии разберутся с тобой так же верно, как и со всеми остальными». Он переводит внимание с меня на остальной строй, замерший на месте.
«До Железного Города три дня пути», – объявляет он, отчего по моей спине пробегает дрожь, а по остальной части роты разносится тихий гул. «К моменту нашего прибытия я ожидаю, что абсолютно каждый из вас будет способен маршировать в строю. Любой, кто собьется с ритма в финальный день, получит пять ударов плетью. Я ясно выражаюсь?»
На этот раз мы все салютуем. Хотя, судя по гримасе на его лице, делаем это вразнобой. Центурион кивает одному из своих декурионов, который выходит во главу нашей шеренги и задает темп.
«Вперед, марш!» Я не знаю, что ждет нас в Агогии, легендарном городе легионов. Я никогда не хотел быть солдатом. Но, вопреки себе, чувствую отчаянное желание получить ответы. Что не так с моим Сердцем? Смогут ли они действительно меня исправить?
Но эти вопросы – лишь полдела. В какую бы сторону я ни повернулся, мой обзор забит парнями из моего города, которых здесь быть не должно. Маркус, Феликс и Клинтус идут рядом со мной. Чуть дальше я замечаю Джаспера и рыжеволосого Руфуса. Гакс и Антоний тащатся в самом хвосте построения. Куда бы я ни бросил взгляд, все напоминает мне о том, что они платят цену за мое наказание. Их жизни были украдены точно так же, как жизнь моей семьи, точно так же как моя собственная.
Наказание, которое несправедливо. Я не сделал ничего плохого, и все же я – козел отпущения. Есть другие, кто заслуживает расплаты за то, что они отняли.
Аттикус.
Однажды я убью его. Эта шальная мысль впервые проносится в моей голове подобно тени. Замышлять убийство элитного electus, наделенного властью самой Императрицы, кажется чистым безумием. Только глупец, ищущий смерти, вообще мог бы подумать о подобном.
Но я и так уже мертв. Вопрос лишь в том, смогу ли я отомстить за отца, мать, сестру и друзей до того, как мое тело перестанет дышать.
Единственный способ узнать это – маршировать.
И я марширую.
Глава 17
«Как ты это выдерживаешь?» – бормочу я Феликсу на ходу. Мое тело ноет, но дело не в этом. Из всех нас бывший плебей кажется наименее встревоженным нашими обстоятельствами. Я понятия не имею, как такое возможно. В каком-то смысле он потерял больше, чем все мы.
В нем есть какая-то стойкость, которая напрочь отсутствует у остальных патрициев, ковыляющих вслед за другими рекрутами. Дурус гнал нас вовсю, чтобы нагнать остальную колонну. Из меня еще не сделали солдата, а я уже ненавижу маршировать.
«Выдерживаю что?» – его голос звучит устало, но он не запыхался.
«Все», – я не утруждаю себя объяснениями. Он понимает, о чем я.
Какое-то время он молчит, сосредоточившись на шагах. В конце концов я забываю, что задал ему вопрос. Мой мир – это не что иное, как пыль и счет, чтобы не выбиться из ритма остальных новобранцев.
«Боль – это своего рода сила», – говорит он, нарушая тишину.
«Что?» – спрашиваю я, поворачиваясь к нему. «Что это значит?»
«Поймешь, когда найдешь ее», – он пожимает плечами, словно не знает, что еще сказать. Нас прерывают другие рекруты: на горизонте показывается цель нашего пути.
Город Агогия – военная столица империи. Его часто называют «Железным Городом» в честь легионов, которые здесь закаляются. Но это – более молодое, грубоватое название для того, что существует с древних времен.
До того, как Прометей похитил у богов секрет Сердца Кор, до того, как Тит и его Железные Лорды ворвались в священные чертоги Олимпа и перебили весь пантеон, существовала agoge – так назывался их способ ведения войны. Наши легионеры, возможно, обладают новой силой, которой не было у их предков, но они по-прежнему пропитаны древними традициями.
Я знаю это, и в то же время не знаю. Потому что понимание мальчика, полученное в классе, отличается от понимания мужчины, который повидал мир и узрел его собственными глазами. Если размеры рекрутской колонны заставили меня почувствовать себя маленьким, то при первом же взгляде на Агогию я кажусь себе ничтожным.
Железный Город – это огромная крепость, расположенная на краю умеренных равнин империи. Вдалеке полосой вздымаются горы, похожие на стену щитов, их вершины покрыты снегом. Сам город представляет собой гигантское кольцо, окруженное каменным укреплением высотой не менее пятидесяти футов.
Одетые в алое легионеры стоят на стенах по всем направлениям, наконечники их копий поблескивают на солнце, пока они застыли по стойке «смирно». Я настолько потрясен этим зрелищем, что спотыкаюсь, выбиваясь из общего ритма марша.
Выругавшись сквозь зубы, я умудряюсь переставить ноги и вернуть темп прежде, чем Дурус или кто-то из его декурионов замечает мою оплошность. Верные его угрозе, люди в строю уже получали плетей, и у меня нет ни малейшего желания пополнять их число.
«Выбеленные кости Марса», – благоговейно выдыхает Феликс справа от меня. Я мычу в знак согласия. Рекруты в нашей колонне – ничто по сравнению с населением Железного Города. Трезво мысля, я понимаю, что далеко не все там легионеры. Чтобы армия функционировала, ей нужны не только солдаты.
Есть интенданты, повара, медики, кузнецы и еще с десяток других профессий, необходимых для поддержания инфраструктуры Железных Легионов. Но все равно, впервые в жизни, как мне кажется, я по-настоящему осознаю масштабы власти Императрицы.
Мы маршируем еще час, тащась в самом хвосте колонны и задыхаясь от пыли, которую поднимают идущие впереди парни, пока пробираемся по засушливым равнинам. Мои ноги больше не в мозолях – они растрескались и кровоточат. Я не привык к подобным лишениям, которые для нас только начинаются.
Но даже страдая, я замечаю, что мое тело изменилось. Мне не так больно, как должно быть. Грудь все еще немного ноет, но я почти не обращаю на это внимания. Прошлой ночью я осмотрел ее у костра; рана полностью затянулась под тонким слоем свежей розовой плоти. Мозоли тоже раздражают, но не лишают сил.
Когда-то, еще в детстве, я напоролся на вилы, и раны, оставленные их зубьями, заживали месяцами. Теперь я уверен, что мое тело начало восстанавливаться быстрее – именно это, как нас учили, Сердце Кор медного уровня делает для своего носителя.
Облегчение затапливает меня, когда я понимаю, что бы ни пошло не так с моей сонастройкой, это не погубило все без остатка. Я уже начал опасаться, что мое сердце повреждено и не будет работать, но это хороший знак. Другим знаком служит то, что мое тело зудит от новой потребности – моему Кор необходима эссенция Железа для нормальной работы, как сердцу нужна кровь. Но у меня есть лишь крошечная ее часть в ошейнике на шее, которой достаточно, чтобы поддерживать во мне жизнь, но мало, чтобы утолить эту жажду.
Словно парящий орел, Дурус появляется сбоку от колонны, свирепо поглядывая на нас, пока мы маршируем. «Когда войдем в Железный Город, не прекращать марш, парни!» – выкрикивает он, и его голос легко перекрывает гул наших шагов. «Следуйте за своими декурионами, и все будет в порядке».
По мере того, как мы приближаемся к массивным стенам, я рискую бросить взгляд на Маркуса. Он марширует на несколько мест впереди меня и прилагал все усилия, чтобы не смотреть в мою сторону с момента нашего короткого разговора три дня назад. Он и сейчас не смотрит на меня, но плечи здоровяка понуро опущены. Я знаю, что этот момент должен быть для него очередным ударом молота.
Легионы никогда не были пределом моих мечтаний, в отличие от него, но идти маршем мимо казарм, в которые он грезил войти, только ради того, чтобы тебя насильно загнали в самый худший из легионов – это должно быть особой формой издевательства. Словно почувствовав мой взгляд, он выпрямляет спину, едва мы ступаем в тень Агогии.
Мы заходим через самые южные из четырех главных ворот обнесенного стеной города, расположенных по сторонам света на этом колесе. Несмотря на суровые предупреждения Дуруса, наши головы вертятся по сторонам, созерцая зрелище Железного Города. Я вырос в городе с мощеными улицами и коллегией у Могилы Юпитера! Я знал, что города бывают больше, но не представлял, насколько.
Все это место буквально кипит от работы. Я слышу, как звенят сотни кузнечных молотов, выковывая железо для gladii и scuta – культовых мечей и щитов легионов. Повсюду пахнет дымом, лошадиным навозом и потом, словно все предназначение этого места сводится к войне. Именно здесь находится двигатель, приводящий в движение империю.
Главная улица достаточно широка, чтобы легионы могли одновременно маршировать по ней в противоположных направлениях. Я знаю это, потому что когорта одетых в синее легионеров из Пятого, несущая штандарт с маркировкой V, проходит мимо нас, направляясь к воротам, в которые мы входим.
Внутренняя часть кольца разрезана как пирог на четыре квадранта, содержащих по три сектора для разных легионов. Каждый легион владеет своим сектором, где они живут и тренируются. В самом центре находится кольцо поменьше с крепостью, где проживают командующие.
Мы движемся с юга, и мои руки сжимаются в кулаки, когда мы проходим мимо украшенных пурпуром знамен преторианцев, расположенных слева. Никого из рекрутов не ведут в этот лагерь, но я вижу, как несколько парней забирают в сектор Второго легиона. Более крупная часть отделяется в сторону Третьего, а затем Четвертого, пока мы входим во второй квадрант Агогии. Все эти рекруты уже Железосвязанные, как и я.
Похоже, все высшие легионы расквартированы в южной части Агогии. Так они ближе к Императрице. Наша колонна сокращается лишь на треть к тому времени, как мы огибаем внутренний круг, что многое говорит мне о том, как строятся легионы.
Когда мы покидаем второй квадрант, Седьмой и Восьмой Легионы забирают половину оставшихся парней, но среди них я не вижу ни одного рекрута с железным ошейником. Остаток колонны распределяется по Девятому, Десятому и Одиннадцатому. К тому времени, как мы добираемся до лагеря Двенадцатого легиона, от всего воинства остается лишь наша сотня с лишним отверженных и бедняков.
Дурус и его декурионы ведут нас через наш сектор круга к самой стене. Внутреннее пространство сектора Двенадцатого раздроблено на десять частей – по одной на каждую когорту легиона. Мы вступаем в ту, что отмечена как Восьмая. Каменные казармы, способные вместить сотни человек, и склады снабжения тянутся во всю длину сектора, а свободные от службы легионеры провожают нас недоверчивыми взглядами, пока мы продвигаемся вперед.
После того как мы побывали во власти цензоров и преторианцев, меня поражает, насколько менее внушительно выглядят эти люди. Дело не только в размерах, хотя большинство из них жилистые, а не мускулистые, но и в выправке. Солдаты Первого легиона держатся с врожденной гордостью, словно каждый из них – центурион. Эти же солдаты, по сравнению с ними, грязные и подавленные.
«Глядите, парни. Свежую рыбешку принесло», – кричит один из дверей казармы.
«Добро пожаловать в мясорубку», – хохочет другой. Окружающие его ветераны смеются, словно он сказал что-то гениальное. Все они носят на шее такой же металлический ошейник, как и я. Один из них замечает это, и я вижу, как он указывает на меня остальным. Шепот распространяется по пути, по мере того как все больше легионеров видят, что я уже связан. Они знают даже лучше, чем новобранцы, что меня здесь не должно быть.
Дурус останавливает нас и приказывает встать по стойке смирно перед массивным каменным зданием, примыкающим к городской стене. Какое-то время мы стоим в безмолвном напряжении, пока вокруг нас продолжает бурлить жизнь города. Вдалеке я все еще слышу кузнечные молоты, выстукивающие новые мечи и щиты.
Но в нашем дворе все молчат, даже ветераны, которые издевались над нами, когда мы проходили мимо. Все они ждут чего-то с оттенком страха. Их беспокойство пробуждает во мне новую тревогу, и мой взгляд невольно приковывается к тяжелой двери прямо перед нами.
Она с силой распахивается, и на порог ступает человек, от которого веет мрачной, давящей силой. На нем железная лорика легионеров, а с плеч свисает красный плащ полководца. Его суровый взгляд проходится по нам, словно волна, и я едва не содрогаюсь от его тяжести.
Как и любой другой боец Железных легионов, трибун носит на шее ограничивающий ошейник. У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю Серебряные вены, струящиеся по его предплечьям. Он – Fidelis! Лишь горстке самых доверенных из Железосвязанных позволено совершить Вознесение на второй уровень. Ему место в Двенадцатом легионе не более, чем мне. Мужчина шагает в тишину, окутывающую его, и присоединяется к Дурусу во главе нашего строевого порядка.
«Вольно», – командует он после долгой паузы. Наша группа неловко переминается с ноги на ногу, не совсем понимая, что это значит – мы ведь едва освоили марш. Его презрительный взгляд на мгновение задерживается на нас, прежде чем он вздыхает, словно разочарованный увиденным. Затем он замечает меня, его глаза на секунду сужаются, прежде чем он отводит взгляд.
«Я трибун Гай Марий», – сообщает он нам глубоким, звучным тоном. «Я командую Восьмой когортой Двенадцатого легиона. Вы – банда проходимцев и неудачников, – его голос становится жестче, когда он снова смотрит на нас, – но когда мы с вами закончим, вы станете легионерами. Большинство из вас знает, как устроены легионы. Солдаты, доказавшие свою ценность, могут занять более высокое место на «колесе». Те, кто недостоин, будут понижены в звании. Но в Двенадцатом легионе все устроено иначе. В империи нет Тринадцатого легиона, есть только петля».
По моей шее пробегает холодок, когда я слышу, как шутки легионеров повторяет кто-то, обладающий авторитетом. Все мои сомнения относительно того, что стало с никодемийцем, исчезают без следа. Аттикус послал меня и моих друзей сюда на верную гибель.
«Двадцать лет службы – вот цена, которую вы платите за свое будущее», – продолжает Гай, не обращая внимания на беспокойство новобранцев, стоящих перед ним. «Служите своей Императрице достойно, и все долги и преступления будут прощены. Вы сможете уйти на покой и дожить свой век в мире. Какую бы жизнь вы ни вели до того, как пришли сюда, – она окончена. Вы родитесь заново как новые железные люди, очищенные в горнилах Агогии. Помните девиз нашего Легиона: redemptio in bello». Его губы кривятся в усмешке, пока он озирает море безучастных лиц перед собой. Среди нас не так много тех, кто обучен языку древних. «Искупление на войне». От этого человека исходит мрачное предзнаменование. Думаю, это перерождение не будет легким. Я никогда раньше не задумывался, через что приходится пройти металлу, чтобы стать мечом.
Гай некоторое время разглядывает нас, оценивая, какое впечатление произвели его слова. Я не могу не заметить, что трибун отличается от остальных. Его доспехи тщательно ухожены, а осанка безупречна. Он держится с той же гордостью, которую я видел у бойцов других легионов.
Не знаю, увидел ли он то, что искал, но этот момент затянулся достаточно. «Первое Копье, распределить новобранцев по казармам», – рявкает он, отворачиваясь от нас и направляясь обратно в здание штаба.
«Вы слышали трибуна, ребята». Сильный голос Дуруса врывается в тишину. «Шагом марш». Офицеры ведут нас к пустой каменной постройке на краю сектора Двенадцатого легиона в Агогии. Это второе по близости здание к офицерскому штабу – вероятно, чтобы они могли постоянно приглядывать за нами.
По всей длине помещения стоят несколько десятков коек, и мы постепенно занимаем их, распределяясь примерно по тем же группам, какими ехали сюда в телеге. Я оглядываюсь по помещению в поисках своих друзей. Другие рекруты бесцеремонно расталкивают меня, задевая плечами с гораздо большей силой, чем необходимо. При этом ни один цедит сквозь зубы «immundus» как ругательство.
Я пытаюсь найти место в задней части помещения. Мне просто хочется, чтобы меня оставили в покое. Анас, тот крупный парень, который сбил меня с ног несколько дней назад, перегораживает мне путь к углу.
«Извини, патриций, это место занято». Я уступаю ему, потому что вижу: многие люди вокруг настроены точно так же. Меньше всего мне сейчас нужно устраивать драку, особенно когда на моей стороне никого нет. Мне просто нужно место для сна.
«Занято», – презрительно бросает другой мужчина, когда я пробираюсь мимо.
Я направляюсь к группе рекрутов из Сегесты и Никодемии, с которыми ехал вместе. Они сгрудились в самом центре комнаты, у всех на виду. Разделение в помещении не могло бы быть более явным, даже если бы границы нарисовали прямо на полу: за исключением Феликса, остальные патриции и плебеи не смешиваются. На мгновение я чувствую жалость к своему другу, которого разрывает между двумя мирами. Ведь даже среди низшего класса есть разница между мальчиком, который был принят в коллегию, и заключенными, отправленными сюда заслуживать свободу.
Клинтус мрачно косится на меня, но ничего не говорит. Антоний провожает меня взглядом и подталкивает Петра, когда я подхожу ближе. Подойдя к одной из коек, я занимаю нижнее место, а Феликс закидывает свои вещи на верхний ярус надо мной. Маркус лежит на соседней койке, но полностью меня игнорирует. Тонкий как струна парень по имени Линтус занимает место над ним.
Я осматриваюсь и чувствую себя еще большим узником, чем за бронзовыми прутьями. Может, потому что в этой комнате нет окон, а в повозке они были. А может, потому что знаю: это место вполне может стать последним моим пристанищем перед тем, как меня убьют на передовой какого-нибудь сражения, о котором никто никогда не услышит. Большинство мужчин, спавших здесь до меня, уже превратились в прах. Скоро мы к ним присоединимся.
«День был долгим, парни», – выкрикивает центурион, пока мы устраиваемся. «Вы заслужили отдых. Сейчас мы вас накормим – и по койкам. Ковка начинается завтра».




























