Текст книги "Железные Узы (ЛП)"
Автор книги: Эндрю Гивлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)
Глава 33
Трибун добирается до нас раньше отряда подкрепления, одетый в полное боевое снаряжение. Его тело, наполненное Силой Серебра, несется далеко впереди остальных; красный плащ шлейфом развевается позади него на ветру. Вслед за ним бегут облаченные в белое medici – легионные врачи. Они спешат с носилками, пытаясь спасти человека, которого уже нет в живых. Ночь окончательно вступила в свои права. Лицо командира освещено реликвией lumos, которую он держит на конце деревянного жезла. Этот свет лишь делает резче тени, залегшие в складках его яростно искаженного лица.
Он одним взглядом охватывает все: других новобранцев, переминающихся позади нас, точно потерянные овцы, Феликса и меня, стоящих на коленях в песке у неподвижного тела Мацера. В его глазах разгорается адское пламя, которое пылает ярче, чем свет Луны, отражающийся от плывущего над нами Mons Olympus.
Медики оттесняют нас от друга, механически выполняя инструкции, чтобы проверить, можно ли еще хоть что-то спасти. Я не смотрю. Смерть очевидна. Если я позволю себе хотя бы слабую надежду, то могу просто сломаться.
Спустя несколько мгновений старший из врачей поднимается от тела Мацера и качает головой, глядя на Гая. «Он мертв», – подтверждает медик. «Его нужно отвезти к Кузнецам Сердец, чтобы извлечь реликвии». Я содрогаюсь от холодной эффективности Железных легионов. Его тело едва остыло, а они уже готовы выпотрошить его ради Кор. Я знаю, что это бремя каждого electus, но сейчас это кажется чем-то бесчеловечным.
«Что случилось?» – спрашивает меня Гай, отворачиваясь от медика, с искаженным от ярости лицом.
«На нас напали», – я с трудом выдавливаю слова, заново учась шевелить губами. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз открывал рот.
«Избранные Марса, преторианцы!» – выкрикивает из-за моей спины голос, дрожащий от той же ярости, что сжигает и меня. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать Анаса, вернувшегося ни с чем после погони за убийцами Мацера. Взгляд Гая на долю секунды перескакивает на бывшего captivus, а затем возвращается ко мне в ожидании подтверждения. Я киваю, не доверяя собственному голосу.
«Ты узнаешь тех, кто это сделал?»
Я снова киваю. Лицо Бренна выжжено в моей памяти, словно картина. Я не забуду его, пока жив. Он уже занял место в храме ненависти моего сердца, где хранятся образы Аттикуса и Брута.
«За мной». Гай разворачивается, не дожидаясь, пока я подчинюсь.
Я вскакиваю на ноги, даже не успев осознать приказ. Феликс и остальные устремляются вперед. Услышав, что все новобранцы приходят в движение, наш командир замирает. Он медленно оборачивается, и с его губ уже готово сорваться суровое порицание. Я вижу это в его глазах – холодный приказ, острый, как топор палача. Позади меня мужчины застывают, но никто не отступает. Дюжина разгневанных лиц смотрит на нашего трибуна, словно бросая ему вызов: посмей только приказать кому-то из нас остаться.
Какая-то иная эмоция проскальзывает по его лицу, пытаясь пробить маску гнева. Ей это не удается, но он нас не отчитывает. Не говоря ни слова, он разворачивается и размашистым шагом направляется к Агогии. Повинуясь какому-то чуждому мне инстинкту, я поднимаю руку и машу остальным новобранцам, призывая их следовать за нами.
Мы устремляемся вслед за Гаем, точно стая волчат за вожаком. Его мощные шаги стремительно скрадывают расстояние до города, и мне приходится бежать трусцой, чтобы не отставать. Ни один из идущих со мной людей не жалуется на темп. Гнев, который мы несем в себе, нависает над нами, как грозовая туча, гоня вперед.
Городские ворота распахнуты. Центурион из Девятого не говорит трибуну ни слова, когда тот ведет нас обратно в город. Стоящие на карауле солдаты мрачны, точно на похоронах. В этот поздний час широкие мощеные улицы в основном пусты, но наша ярость заполняет их так, словно мы – целый легион.
Гай вихрем влетает в сектор Первого. Впервые обернувшись, он ищет меня своими темными глазами. Вспомнив вышивку на их туниках, я показываю на пальцах знак «пять». Первый легион, пятая когорта. Трибун ускоряет шаг, и, следуя за ним, я чувствую себя словно в самой гуще атаки. Сердце колотится в груди в ужасном ритме ярости и страха.
Мы минуем знамена первых четырех когорт. Солдаты в пурпурном, стоящие на часах, настороженно провожают нас взглядами, но никто из рядовых не осмеливается перечить Серебряному трибуну, который сейчас выглядит как само воплощение гнева Марса, пусть даже он и из Двенадцатого. Мы сворачиваем в расположение Пятой когорты, и, несмотря на обстоятельства, я не могу не заметить, насколько их сектор роскошнее нашего.
Дорожки безупречно вымощены камнем, как главные тракты, а не покрыты пыльной, утрамбованной землей, как у нас. Вдоль дорожек растет трава, за которой явно ухаживает садовник. Их здания выше, а расстояние между ними шире. Сыновья знати и элиты, возможно, и куются в легионеров в том же месте, что и все мы, но их кузница гораздо менее суровая, чем наша.
«Что это значит?» – раздается требовательный голос, когда декурион выходит из одной из казарм в свет реликвий lumos и встает на пути Гая. Он без доспехов и оружия, но высокомерие на его лице выглядит настолько резким, что, кажется, можно порезаться. «Двенадцатому легиону не…»
«Кто ваш командир?» – требует Гай, и его голос звучит достаточно холодно и властно, чтобы соответствовать положению. На мгновение я забыл, что когда-то он был офицером Второго легиона. Декурион удивленно хлопает глазами от такой дерзости.
«Трибун Доркас, но…»
«Где он?»
«В своем штабе, где ему и положено быть. Я настаиваю…»
Гай делает шаг вперед, выходя на свет настолько, чтобы младший офицер смог разглядеть бледную букву «F», выжженную на его лорике, и Серебряные вены на руках. Тот замолкает, уже не так уверенный в себе, как мгновение назад.
«Отведи меня к нему».
Преторианец открывает было рот, чтобы возразить, но вовремя передумывает. Развернувшись, он ведет нас вглубь расположения Пятой когорты. Гай следует за ним по пятам, точно мрачный призрак, заставляя идти ускоренным шагом.
Как и все остальное в Первом секторе, штаб оказывается больше и красивее нашего. Камни, из которых он сложен, белые и чистые, словно их регулярно моют.
Трибун Пятой когорты преторианцев встречает нас на патио своего командного здания. Должно быть, кто-то предупредил его о приближении Гая, потому что в его взгляде сквозит напряжение. Вены его Сердца Кор мелькают медным блеском в свете реликвий lumos, но он презрительно скрещивает руки на груди, защищенный броней своего превосходства. По бокам от него возвышаются два центуриона в полных лориках.
«Трибун Гай, я так понимаю, тебя что-то беспокоит?» – обращается Доркас, когда мы пересекаем каменную площадь для построений. «Я не могу придумать другой причины, по которой командир Двенадцатого заглянул бы ко мне в такой час, да еще и притащил с собой ораву новобранцев, точно утка-мать своих утят». Стоящие с ним центурионы мрачно усмехаются, брезгливо оглядывая нас с ног до головы.
«Я здесь, чтобы проконтролировать наказание», – чеканит Гай, останавливаясь у подножия патио. К зданию ведет пара ступеней, позволяя Доркасу возвышаться над своим коллегой. Но, несмотря на разницу в росте, наш командир выглядит на порядок внушительнее преторианца.
«Наказание?» – Доркас изображает на лице снисходительную улыбку, словно потакает капризам ребенка, и переглядывается со своими центурионами, приглашая их оценить шутку. «Что ж, это замечательно, но я уверен, что дела твоих грызунов вполне могут подождать до завтра. Избивай их, пока не успокоишься, и я тоже буду спокоен».
Тишина, следующая за его словами, оглушительна. Она отражается эхом от брусчатки и ухоженных газонов, и с каждым ударом сердца становится все интенсивнее. Облаченные в доспехи центурионы за спиной своего трибуна беспокойно шевелятся, чувствуя приближение неизбежного насилия.
«Боюсь, ты меня неправильно понял, Доркас», – цедит Гай, стиснув зубы. «Я здесь, чтобы проконтролировать наказание одного из твоих новобранцев».
«Моих новобранцев?» В его голосе слышится возмущение элиты; преторианец с удивлением смотрит на нас сверху вниз. «Клянусь костями Марса, друг мой, в каком вообще мире ты собрался наказывать кого-то из моих новобранцев?»
«Lex Legionis дает право любому командиру покарать легионера, который оскорбил или ранил кого-то под его началом – ради поддержания боевого братства между легионами».
«Lex…» – Доркас презрительно фыркает, осекаясь от собственного неверия в происходящее. «Да о чем ты вообще говоришь?»
«Несколько твоих новобранцев с жестоким умыслом напали на моих во время тренировки. Один из них погиб. Я здесь, чтобы убедиться, что они понесут должное наказание, как того требует мой долг».
«Ты серьезно?» Он в шоке наклоняется вперед. «Как ты думаешь, какой сейчас год, приятель? Ты возомнил себя самим Титом? Или, может, ты Сципион, вновь явившийся, чтобы возглавить наши Железные легионы?» Центурионы услужливо смеются над шуткой своего командира, но их ладони уже лежат на рукоятях гладиусов, а взгляды суровы. Несмотря на все свои недостатки, преторианцы – настоящие солдаты, знающие свое дело.
«Один из твоих людей убил моего человека, Доркас. Выдай его мне». От леденящей угрозы, звучащей в его голосе, волоски у меня на руках встают дыбом. Пусть я еще не Серебряный, но мне и не нужно им быть, чтобы почувствовать, как вокруг Гая вибрирует Символ Железа.
«Твоего человека?» – сухо хмыкает Доркас, скользя плоским, лишенным эмоций взглядом по мне и остальным новобранцам, будто мы скот. «Не знал, что у вас в Двенадцатом такие есть». Среди моих товарищей проносится гул свирепой ярости. Меня накрывает красная волна, и я благодарен за то, что у меня так мало эссенции, что нельзя задушить эмоции в холодных объятиях Железа. Я хочу почувствовать это, добавить это к огню гнева, который горит в кузнице моего сердца.
«Есть разница между высшими легионами и низшими. Я думал, ты усвоил этот урок с первого раза, Марий», – язвительно бросает Доркас, спускаясь по ступеням в сопровождении своих офицеров. «В прошлый раз, когда ты попытался отнестись к рабам как к людям, тебя сослали жить вместе с ними. Должно быть, тебе нравится там, в грязи, вместе со свиньями».
«Выдай его мне», – ровным голосом повторяет Гай.
«Нет», – Доркас пожимает плечами, словно решение уже принято. «Командующие никогда не встанут на твою сторону, и мы оба это знаем. А теперь оставь меня. Давно пора ужинать. Что сегодня в меню, Ритер?»
«Жареная курица, трибун», – тут же отвечает центурион, стоящий слева от него.
«Жареная курица», – подчеркивает он с натянутой улыбкой. Ему наплевать на смерть нашего товарища. Сомневаюсь, что он вообще помнит, в чем суть обвинения. Мы для него – грызуны, а он – важная шишка. Феликс был прав – мир несправедлив. Тяжелая тень ложится на мою душу, когда я осознаю, что добрый Мацер, возможно, останется без возмездия, точно так же, как и мои родители. Про себя я добавляю его имя в список смертей, которые нужно искупить, прежде чем я умру.
«Так и знал», – раздается откуда-то из-за моей спины дрожащий от ярости голос Анаса. «Он спустит им это с рук. Вот тебе и один из нас».
Я молчу, но в самой глубине души согласен с бывшим captivus. Преторианцы, убившие моих родителей, не понесли никакого наказания за свои действия – почему здесь должно быть иначе?
Хор смеха прерывает безмолвную дуэль взглядов двух трибунов. Я резко оборачиваюсь, услышав жестокое хихиканье группы парней. На площадь, покрытые пылью, но в отличном расположении духа, вваливается дюжина преторианских новобранцев в пурпурных туниках. Бренн идет в самом центре, окруженный своими приятелями.
Увидев нас, они резко останавливаются, широко раскрыв глаза. Я встречаюсь взглядом с блондином и удерживаю его, направляя на него всю ненависть, на которую только способен. Бренн отвечает мне тем же, хотя его взгляд холоден и высокомерен. Он ненавидит меня за то, кем я являюсь – низшим существом, осмеливающимся затмить его. Моя ненависть же горяча – я ненавижу его за то, кем он является.
Я чувствую, как внимание Гая ложится на меня физическим грузом. Я поворачиваюсь, чтобы встретить его вопросительный взгляд. На мгновение мы смотрим друг на друга, ведя разговор, который никто другой не слышит. Если я скажу ему правду, что-то произойдет. Я чувствую ярость, дрожащую в нем, словно стрела на туго натянутой тетиве лука. Она не так уж отличается от моей; в некотором смысле мы братья. Мир сжимается. Я коротко киваю. Сердце колотится так сильно, что заглушает почти все остальные звуки. Я буквально чувствую вкус грядущего насилия, разлитый в воздухе.
«Выдай его мне», – вновь требует Гай, указывая пальцем на Бренна.
«Нет».
«Тогда я заберу его сам».
Два центуриона шагают вперед, отреагировав на угрозу нашего командира; их гладиусы с шипением, похожим на змеиное, выскальзывают из ножен. Я сжимаю кулаки и делаю шаг вперед, надеясь сбить с ног одного из них, чтобы выгадать Гаю достаточно времени для расправы со вторым.
Мне не стоит утруждаться. Он не нуждается во мне. Собственный клинок трибуна вырывается на волю ослепительной вспышкой, отразив свет артефактов lumos. Он бросается на правого центуриона, нанося серию ударов, которым наши офицеры никогда нас не учили.
Преторианец успевает принять первый удар на свой клинок, но гладиус Гая просто рассекает его оружие надвое, словно кусок ткани. Обрубок с металлическим звоном отлетает на камни мостовой. Он наносит удар снова, отсекая еще один кусок меча этого человека. Второй центурион, Ритер, бросается вперед, вытянув клинок для выпада в незащищенный бок нашего командира.
Я открываю было рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, но Серебряным чувствам Гая помощь не нужна. Даже не оборачиваясь, он идеально уклоняется всем телом, позволяя мечу рассечь пустоту. Третьим ударом он обрушивает свой клинок на сломанный меч первого солдата, срубая его под самую крестовину.
Вращаясь, он резко вымахивает мечом и ударяет Ритера плоской стороной по виску. Спесивый центурион рушится на землю, как мешок с картошкой. Развернувшись к оставшемуся без меча солдату, Гай наносит ему удар головой в лицо, отчего тот теряет равновесие. Он пятится назад, зажимая разбитое лицо руками, пока не спотыкается об потерявшего сознание товарища.
Весь бой занимает от силы секунд десять. Доркас застывает с открытым ртом, ловя воздух в полном, ошеломленном неверии. Прежде чем он успевает издать хоть звук, Гай разворачивается к нему, его клинок мелькает в воздухе. Туника преторианского трибуна разрывается под каждым ударом, пока Fidelis вырезает номер нашего легиона на его груди.
X
I
I
Его удары выверены с нечеловеческой точностью – на груди другого трибуна нет ни капли крови, но угроза все равно ощутима. Напоследок гладиус Гая взметается в сторону в резком, четком салюте, после чего рукоять с размаху впечатывается в висок Доркаса. Преторианский трибун кулем валится на камни рядом со своими людьми.
Глаза Гая дикие и яростные, когда он разворачивается и хищной походкой направляется к группе новобранцев преторианской гвардии, которые сжимаются от страха перед Fidelis. Бренн успевает лишь жалко пискнуть, прежде чем наш трибун хватает его за волосы и начинает тащить из двора. Тот вопит от боли, умоляя друзей о помощи.
Ни один из них не шевелится.
Молча, точно призраки возмездия, мы следуем за своим командиром, пока он тащит рыдающего парня из Первого сектора прямо по главной улице Агогии. Солдаты и горожане с широко раскрытыми глазами наблюдают за нашим шествием, но любой, кто видит разъяренного Серебряного трибуна с обнаженным мечом и кричащего преторианца в его руках, решает, что лучше не вмешиваться.
«Собери людей, полное боевое снаряжение», – рычит мне через плечо Гай, когда мы влетаем в сектор Двенадцатого легиона и берем курс прямиком на расположение Восьмой когорты. Бренн снова скулит от боли, вцепившись руками в запястье трибуна, пытаясь хоть немного ослабить хватку. «Бегом», – добавляет Гай секунду спустя. Пробегает дрожь, когда я осознаю, что есть только одна причина, по которой он приказал бы нам быть полностью вооруженными и в доспехах.
Анасу и остальным не нужно повторять дважды. Рекруты проносятся мимо меня, мчась к казармам так, словно они только что не пробежали по всему городу после стычки. Наши сандалии выбивают яростный ритм по пыльной тропе, пока мы разносим весть.
Никто из нас не может угнаться за Анасом; мы влетаем в спальню прямо за ним по пятам. Все головы мгновенно поворачиваются в нашу сторону. В комнате пахнет отчаянием и меланхолией, но наше появление подобно рассвету. Маркус приподнимается на койке, его взгляд становится напряженным, когда он замечает наше запыхавшееся, лихорадочное возбуждение.
«Подъем!» – кричу я, изо всех сил стараясь придать голосу ту самую парадную мощь, которой славится Дурус. «Трибун ждет нас на площади, бегом! Полное боевое снаряжение: гладиус, скутум, лорика». По комнате раздается стон нежелания. Я вижу, как у некоторых опускаются лица, словно я только что разбил их надежду. Они восприняли нашу спешку как повод для новой работы, а не как хорошую новость о Мацере. Я колеблюсь, подыскивая слова, чтобы их подбодрить. Мне нечего им предложить – ни надежды, ни тепла. Я принес с собой лишь весть о мести, а ее холод способен лишь притупить боль, но не исцелить ее.
Анас не видит нужды в деликатности. «Шевелитесь, парни», – рычит он с мрачным восторгом. «Гай поймал ублюдка, который зарезал Мацера, и сейчас заставит его заплатить». Комната пустеет быстрее, чем когда-либо на крики офицеров. Я стою у дверей, провожая взглядом каждого проносящегося мимо новобранца, и во мне крепнет вера: это действительно происходит.
Многие, пробегая мимо, смотрят на меня совершенно иначе. В их глазах больше нет ни ненависти, ни отвращения – того вечного напоминания, что я от них отличаюсь и мне здесь не рады. Возможно, все это вернется завтра. Но сегодня они пылают огнем общей ярости, передающейся от одного к другому, словно свечи на бдении.
Я бегу вслед за последним бойцом к оружейной, где хранятся мечи и доспехи. Кто-то с силой распахивает сарай, где мы закопали наш votum, и начинает сдергивать снаряжение со стен. Новобранцы хватают оружие и передают его дальше по цепочке. У нас по-прежнему только учебные клинки, но их все равно можно заточить достаточно остро, чтобы нанести вред. Я накидываю лорику через голову и с облегчением вздыхаю, когда эссенция вливается в меня, пополняя пустые запасы. Взывая к Железу, я подгоняю размер под себя. Тот, кто носил этот доспех до меня, был куда худее. Интересно, не Мацер ли?
Кто-то сует мне в руку гладиус, и я хватаю скутум из стопки и мчусь на площадь к Гаю. Мы бежим во весь дух, несясь навстречу тому, что нам причитается. Где-то на краю сознания приходит понимание: командир велел нам поторопиться, потому что ответный удар неизбежен. Преторианцы не простят того, что Гай с ними сделал. Трибун Пятой когорты, возможно, и не принадлежал к Fidelia, но среди Первого легиона таких предостаточно. Они придут, заберут своего новобранца, и мы не сможем их остановить.
Если только они не опоздают.
Я влетаю на ту самую площадь, где, кажется, целую вечность назад меня пороли вместо Мацера, как раз в тот момент, когда Гай затаскивает Бренна на деревянный помост. Мы созывали только новобранцев, но кто-то успел доложить кадровым солдатам. Легионеры валят толпой, заполняя площадь до краев, и все они вооружены так же, как и мы. Дурус встает рядом с нашим трибуном, его глаза прищурены и полны тревоги.
«Ты хоть знаешь, кто моя мать?!» – преторианец вопит и рыдает одновременно. «Ты хоть представляешь, что она с тобой сделает?»
Гай игнорирует его тирады, насильно опускает на колени и одну за другой затягивает кисти в кожаные оковы.
«Ты мертвец, клянусь пеплом Юпитера. Ты, тупой, проклятый двенадцатый!»
Трибун отворачивается и идет к дальнему краю помоста, где лежат плети. Какое-то время он перебирает их, достает одну, хмурится, убирает обратно и выбирает другую.
Среди настоящих солдат в нашей толпе прокатывается шепот, когда он грозно возвращается к стоящему на коленях юноше, выбрав плеть. Она заканчивается пучком тонких шнуров, похожих на волосы Медузы, которые скребут по дереву, когда он волочит их за собой.
«Это девятихвостка», – с ужасом шепчет Феликс. В отличие от плети, которой Дурус наказывал меня – созданной, чтобы причинять боль, «девятихвостка» создана, чтобы калечить. Толстые шипы торчат по всей длине ее многочисленных хвостов, острые и жаждущие пожирать плоть.
Шепот когорты усиливается, поскольку все больше и больше солдат понимают, что им предстоит увидеть. Лицо блондина искажается от ужаса, он судорожно извивается, пытаясь обернуться через плечо и посмотреть, что происходит за спиной. Увидев плеть, он снова вскрикивает – глухим, животным звуком. Его ноги скребут по настилу помоста в поисках опоры, но кожаные ремни намертво удерживают его на месте. На площади воцаряется тишина, когда Гай встает позади него. Слышны лишь жалкие всхлипы мальчишки, чьи мольбы и угрозы наталкиваются на глухие, железные уши.
«Сегодня ночью этот легионер совершил самый страшный грех легионов». Голос Гая разносится над строем с холодной силой. Он не кричит, но каждый солдат слышит его отчетливо.
«Он поднял оружие на своего брата, отмеченного узами с Железом, и хладнокровно убил его». Мрачный ропот прокатывается по рядам солдат. Многие из них не слышали этой новости, и теперь понимают, на что пришли посмотреть. «Lex Legionis гласит: право карать легионера, пролившего кровь другого, принадлежит легиону павшего воина. А потому, именем Мацера, я приговариваю тебя к крови».
Где-то вдалеке слышится глухой, рокочущий раскат грома.
Гай резким движением поднимает «девятихвостку», позволяя ее безжалостным щупальцам развернуться над головой, точно дюжине скорпионьих жал. С яростным рыком он резко опускает руку, хлеща орудием по спине бьющегося в путах парня. Крик Бренна громкий и первобытный. Кровь брызжет на деревянный настил вокруг его ног.
Лицо трибуна твердо, как камень, когда он снова заносит плеть, чьи хвосты теперь стали мокрыми и красными. Он снова наносит удар, вырывая крик боли из мальчишки, который убил Мацера. Стоящие вокруг меня мужчины подаются вперед, жадно впитывая зрелище, которого никогда прежде не видели: преторианская элита страдает за то, что причинила зло бойцу Двенадцатого.
Гай ускоряет темп, обрушивая на его спину еще полдюжины ударов. Бренн безжизненно повисает на кожаных ремнях, его кровь лужей растекается вокруг коленей. Я сглатываю, внезапно почувствовав опустошение при виде потерявшего сознание парня.
«Он заслужил это», – зло говорю я себе, и я прав – заслужил. Но в происходящем есть какая-то пустота, которой я не ожидал. Возможно, дело в том, что он все еще жив. Или в том, что Мацер по-прежнему мертв. Будет ли убийство Аттикуса и Брута вызывать такое же чувство пустоты? Я трясу головой, отгоняя эти крамольные мысли.
Я убью Аттикуса. Я убью Брута.
Это справедливость. Это то, чего заслуживают мои родители и друзья. Дело не во мне и не в том, как я себя при этом чувствую. Дело в том, чтобы поступить правильно, заставить их ответить за свои преступления. Даже если это не вернет мертвых, они хотя бы будут отомщены.
Отдаленный гром становится громче. Я слышу его непрерывный рокот сквозь свист плети и ропот моих боевых товарищей. Это не гром, понимаю я, наклоняя голову и прислушиваясь. Звук больше похож на неумолимый грохот набегающего моря—
«Преторианцы!» – выкрикивает кто-то со стороны входа в сектор Двенадцатого легиона. Гай резко вскидывает голову, но не прекращает своего дела. Это не природный шум – это грохот сотен ног, марширующих в идеальном синхронном ритме. Первый легион пришел забрать своего новобранца.
По всему сектору трубят горны, из расположений других когорт доносятся тревожные крики. Остальные трибуны, возможно, и не знают, что совершил Гай, но облаченным в пурпур элитариям здесь не рады. Я оглядываюсь через плечо как раз в тот момент, когда в поле зрения врываются солдаты в полном боевом снаряжении. Они идут боевым маршем – с максимальной скоростью, с которой легион может двигаться, сохраняя построение. Несмотря на свою ненависть, я восхищаюсь тем, насколько ровны их ряды. Я тренируюсь уже достаточно долго, чтобы понять: эти солдаты знают свое дело.
Разъяренный трибун Доркас вышагивает во главе своей когорты; на правой стороне его лица багровеет след от удара Гая. Не дожидаясь приказа, замыкающий ряд преторианцев разворачивается, смыкаясь достаточно плотно, чтобы образовать стену щитов. Вторая линия шагает вперед для подкрепления, за ней – третья. Я нахожусь в нескольких рядах от преторианцев, но рука уже скользит по рукояти гладиуса, черпая утешение в эссенции Железа, которая вливается в меня.
Гай наблюдает за их приближением с тем же каменным выражением лица. На мгновение его взгляд пересекается со взглядом соперничающего командира, после чего он вновь бьет Бренна, вырывая из него глубокий стон.
«Стоять!» – ревет Доркас, и преторианцы позади него мгновенно замирают, как один человек. «Трибун Марий, вы арестованы за нападение на офицера, похищение человека и нарушение священной автономии другого легиона».
Звук десятков скутумов, с грохотом соединяющихся друг с другом, когда бойцы моей когорты поднимают щиты для создания ответной стены, просто оглушителен.
«Преторианцы, обнажить мечи!» – рявкает в ответ Доркас, и площадь заполняется шипением сотен гладиусов, выскальзывающих из ножен. Передовые ряды Двенадцатого отвечают тем же, доставая клинки. Сердце бешено колотится в груди, когда я выхватываю свой меч.
Я не питаю никаких иллюзий насчет наших шансов против одного из элитных подразделений Железных легионов. Пусть меня и выбрали для обучения на Fidelis, это не значит, что я равен опытному легионеру. Мы всего лишь новобранцы, а они – одни из самых профессиональных воинов в империи.
Девятихвостая плеть свистит снова: Гай наносит парню еще один удар.
«Довольно!» – гремит сильный баритон, и в наш сектор врывается новый отряд мужчин. Возглавляет его пожилой мужчина в золотой лорике, которого я не знаю.
«Кровавый Юпитер, да это же сам командующий Тир», – шепчет кадровый солдат достаточно громко, чтобы его услышали.
«Кто?» – требует ответить один из новобранцев.
«Человек, обладающий верховной военной властью над всей Агогией». По нашим рядам пробегает потрясенный ропот, и я снова вглядываюсь в пришедшего. Он старше большинства солдат, но все еще держится с силой и упругой энергией. На его шее красуется inhibitus, а руки покрыты Серебряными венами, что делает его равным Гаю по силе. Выражение лица командующего остается нейтральным по сравнению с яростным трибуна рядом. Я содрогаюсь, когда его темные глаза изучают море собравшихся бойцов Двенадцатого.
«Главнокомандующий Тир, этот человек украл одного из моих—»
«Да, Доркас, я слышал твою речь». Мужчина без труда перебивает его и переводит все свое внимание на Гая, который до сих пор возвышается над стоящим на коленях убийцей Мацера. Наш командир больше не бьет его, но держит «девятихвостку» наготове, словно может опустить ее в любой момент. Даже он не смеет перечить командующему в лицо.
Соперничающие когорты пристально смотрят друг на друга с обнаженными мечами, дрожа от близости насилия. Я перехватываю рукоять гладиуса поудобнее, уже мысленно представляя, как рванусь вперед, чтобы заполнить бреши в стене щитов, когда мои товарищи начнут погибать по-настоящему.
«Этот человек убил одного из моих новобранцев из засады, главнокомандующий», – говорит Гай, когда тишина начинает давить. «Я просто осуществляю свои права».
«Его права? Это новобранец преторианцев».
«Достаточно». Тир не кричит, но его голос рассекает все протесты с легкостью меча. «У тебя есть доказательства, трибун Марий?»
«Кто из присутствующих был свидетелем смерти Мацера?» – рычит Гай, не отступая. Я вскидываю свой клинок в воздух. Вокруг меня еще около десятка новобранцев поднимают свои мечи. Железный взгляд командующего на мгновение останавливается на мне. Его пристальный взгляд настолько ощутим, что я чуть не отступаю на шаг назад, но стою на месте.
Осмотрев нас, он выглядит удовлетворенным. «Чаши весов между легионами должны быть уравновешены», – ворчит он. «Таков закон».
«Уравновешены?» – визжит Доркас, и его лицо приобретает тот же оттенок, что и багровый след, оставленный Гаем. Тир заставляет его замолчать поднятием руки.
«Они должны быть уравновешены, и теперь они уравновешены. Верни этого новобранца под опеку его трибуна, Гай».
Мрачный ропот катится по рядам Двенадцатого, когда мы понимаем, что ублюдка щадят. Преторианцы снова оказываются выше закона. Холодная ярость зажигает новое пламя в моей груди взамен угасшего. Мне уже все равно, пусть месть и кажется пустой. Уверен, что это лучше, чем терпеть такое. Я рискую бросить взгляд через плечо на нашего командира, гадая, что он замышляет.
Бренн без сознания висит на кожаных ремнях. Он бледен от потери крови, и если бы я не знал, что меньше часа назад он хохотал над убийством моего друга, то бы сказал, что он выглядит жалко. Но для меня он выглядит чересчур живым.
Лицо Гая каменное. Что-то холодное и жестокое мелькает в его глазах, и на безумное мгновение кажется, будто он окончательно потерялся в леденящих объятиях Железа. Я наполовину ожидаю, что он перережет убийце горло прямо на помосте, на глазах у Тира и всех остальных.
«Пусть этого будет достаточно, трибун», – призывает командующий, и в его собственном голосе звучит вся мощь железа. С рыком отвращения Гай швыряет «девятихвостку» на землю и делает знак Дурусу освободить Бренна.
Центурион и еще один легионер тащат бесчувственное тело через наши ряды, позволяя ногам волочиться по земле. Я мельком вижу его спину, когда они проходят мимо. Она превратилась в кровавое месиво, от которого меня едва не тошнит, но успокаивающее присутствие Символа Железа усмиряет мой желудок.
С неохотой передние ряды расступаются, позволяя забрать нашу добычу обратно к ее хозяевам. Дурус и второй солдат бросают парня у ног Доркаса, точно мешок с отходами, и разворачиваются, не отдавая салют. Они возвращаются к нашему строю трусцой.
Стена щитов смыкается за их спинами, как ворота крепости. Ни преторианцы, ни мы не убираем мечи. Доркас лихорадочно жестикулирует своим людям, которые выходят из строя и подбирают парня. Один из них вкладывает гладиус в руку потерявшего сознание новобранца, пытаясь открыть ему доступ к эссенции Железа.




























