Текст книги "Железные Узы (ЛП)"
Автор книги: Эндрю Гивлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц)
«Исправь это», – приказывает он Петру, подходя к следующему человеку в ряду. Без предупреждения он наносит удар снова, и его клинок впивается в щит. Преодолевая шок, я начинаю понимать, что происходит.
Когда клинок Дуруса соприкасается со щитом, он устанавливает связь с железом в скутуме – точно так же, как я чувствую другие щиты, когда они касаются моего. Как только он устанавливает эту связь, то направляет свой собственный Символ Железа, используя его, чтобы деформировать щит. Недостаточно просто чувствовать свой щит Сердцем Cor, я обязан еще и защищать его.
На очереди Маркус. Он стискивает зубы и принимает на себя удар центуриона. Возможно, он – самый сильный человек во всей центурии, но эта сила не исходит из мускулов. Его щит держится пару ударов сердца, прежде чем вспучивается и деформируется под давлением Сердца Кор ветерана.
Повинуясь инстинкту, я делаю шаг вперед, прижимая край своего щита к его щиту. Они соприкасаются, и мое восприятие расширяется, охватывая щит Маркуса, а затем передается дальше, к гладиусу Дуруса. Я едва не шатаюсь от изумления, ощутив силу натиска, исходящего от центуриона через его клинок.
Это прямой приказ, неоспоримый указ, который велит щиту Маркуса измениться. Он звучит властно, требуя, чтобы железо подчинилось. На мгновение я оказываюсь оглушен этим вопящим хором, который заполняет мой разум своей громкостью. Но когда мой щит сцепляется со щитом друга, этот голос разделяется, дробясь между нами двоими. Я стискиваю зубы и вливаю свою волю в щит Маркуса через связь с моим. Я призываю свой Символ и напоминаю щитам, что они сделаны из железа. Оно не гнется; оно не уступает.
Гладиус Дуруса резко останавливается, словно наткнувшись на скальную глыбу. Гримаса недовольства мелькает на его лице, и он удивленно вскидывает взгляд на Маркуса. Его глаза сужаются, когда он видит, что мой щит касается щита друга, зафиксированный на месте рядом с ним. Взгляд центуриона перескакивает с Маркуса на меня, и в животе все переворачивается, когда я вижу, как он вновь меня оценивает.
«Отлично сработано, Primus», – хмыкает он, но этот смешок не затрагивает его глаз.
«В этом и заключается истинная сила стены щитов», – объявляет он, поворачиваясь обратно к наблюдающей центурии. «Мы сражаемся не в одиночку. Два Corda сильнее, чем одно, а восемьдесят сильнее, чем два». Он поворачивается обратно ко мне, глядя с тем же холодным выражением лица. Это единственное предупреждение, чтобы я приготовился к его удару.
«Сначала. Ты. Должен. Защитить. Себя». С каждым отрывистым словом его клинок мелькает, кромсая мой щит в щепки с такой скоростью и яростью, каких он не применял к другим легионерам. Я шатаюсь под силой его ударов. До этого он сдерживался; теперь же этого не делает. Каждый раз, когда его gladius ударяет по моему щиту, это длится лишь мгновение, но я чувствую, как его воля врезается в меня с жесткой, неумолимой точностью.
«Расколись», – приказывает он, и мой щит подчиняется, отслаиваясь, словно кожура апельсина. Я взываю к своему Кор, умоляя Символ Железа восстановить щит, но это происходит слишком медленно. Его скорость ошеломляет. Каждая атака вырезает новое пространство, изгибая и скручивая его, а затем исчезает, прежде чем я успеваю сосредоточить внимание на защите.
Вот к чему нас пытались подготовить в коллегии. Я могу повелевать Железом; заставлять его действовать в рамках моего понимания реальности. Но по сравнению с Дурусом я – щебечущий сверчок, попавший в ураган.
Шесть ударов обрушиваются подобно молниям, и центурион делает паузу, отступая на шаг назад, чтобы все могли увидеть мой растерзанный скутум. Ему нет нужды говорить, что я был бы мертв; это видно любому, у кого есть глаза. Мои щеки пылают от стыда. Я не собирался уязвлять офицера; это инстинкт заставил меня сцепиться щитами с Маркусом.
«Исправь это», – приказывает он, переводя взгляд на Феликса, чтобы предупредить его, что он следующий. На этот раз, когда он атакует, это один удар, который он сдерживает, как и в случае с остальными. Из меня снова делают наглядный пример. Опять.
Расстроенный, я обращаю взгляд на поврежденный скутум. Меня пробирает дрожь, когда я осматриваю разбитый центурионом щит, который он сломал с такой легкостью. Если бы я находился на передовой линии стены щитов, то уже бы истекал кровью на земле.
Глубоко внутри меня вспыхивает гнев. То самое пламя, что начало гореть, когда меня назвали Примом, охотно принимает этот вызов. В очаге всегда найдется место для еще большего огня. Я кладу правую руку на щит и призываю свой Символ. Я чувствую, как его холодная сила течет по моим венам.
Мир тускнеет, когда я принимаю Железо. В моем щите чувствуется несовершенство. Глубоко внутри металл знает, что это не его форма, что он утратил ее и не справился со своим долгом. В его сердцевине есть что-то извращенное и сломанное, таящееся, как болезнь.
Я проникаю туда своим разумом и нахожу эту неправильность. Я напоминаю щиту, чем он должен быть: стеной, щитом, тем, что защищает. Медленно, на глазах у меня, края зияющих разрывов начинают тянуться друг к другу, затягиваясь подобно порезу.
Края разрывов соприкасаются, и я чувствую, как одна кромка накладывается на другую, закрывая дыру, но оставляя шрам. Я хмурюсь, пытаясь заставить их снова соединиться, но щели отказываются сливаться. Я не могу заставить металл слиться обратно в таком состоянии; он был горячим, когда кузнец впервые выковывал из него эту форму. Возможно, будь я кем-то большим, чем просто Медный, то смог бы заставить его сплавиться, но пока что, кажется, добиться лучшего результата невозможно.
Я открываю глаза, чтобы оценить свою работу. Получилось некрасиво, но пригодно для использования. Я не могу добавить к щиту новую массу; места, где Дурус прорубил его, теперь слабее, чем были изначально. Если понадобится, я смогу починить щит прямо в разгаре сражения, но было бы лучше, если бы я вообще никогда не позволял его прорубать.
«Урок второй», – кричит Дурус, шагая обратно по линии ко мне. «Ваше Сердце Кор может исправить повреждения, нанесенные вашему scutum на поле боя, но…» – он осекается на полуслове, когда замечает щит в моих руках. Я с опаской поднимаю взгляд, но на этот раз он не сердится. Теперь в его глазах горит другой огонь. «Как продемонстрировал здесь Прим, вы – electus, а не кузнецы». Он поднимает мой щит, все еще закрепленный на руке, чтобы остальная центурия могла увидеть шрамы.
Ни один из щитов других легионеров даже близко не похож на мой. Нескольким другим студентам коллегии удалось уменьшить часть повреждений, но никому не удалось полностью закрыть дыры, как это сделал я.
«Как, во имя Мертвого Вулкана, тебе это удалось?» – шипит Маркус, пока Дурус занят.
«Он кажется тебе неправильным?» – Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.
«Что именно кажется неправильным?»
«Scutum. Когда я использовал свой Символ, чтобы осмотреть его, то почувствовал, что он искорежен – это след от того, что сделал центурион, заставив железо стать мягким и поддаться». Маркус закрывает глаза и сосредотачивается на своем щите. Через мгновение он открывает глаза и с досадой вздыхает.
«Я этого совсем не чувствую».
«Вот». Я протягиваю руку и кладу ладонь на его щит, пытаясь обнаружить внутри ту же порчу, которую ощущал раньше. Она там, таится в самой сути скутума. Словно когда кузнец его изготавливал, он вбил в него идентичность. Он сделал из него щит, и тот понял, что это значит. Но когда Дурус атаковал его, Сердце Кор центуриона исказило его и сообщило ему нечто новое. Я изгоняю эту ложь и напоминаю ему о том, чем он должен быть.
Маркус вздрагивает, когда его щит начинает восстанавливать свою целостность. Я чувствую, как его собственная воля присоединяется к этому процессу, словно уверяя щит, что он поступает правильно. Возможно, он на мгновение сбился с пути, но пришло время ему снова стать щитом.
Когда все заканчивается, его щит отремонтирован почти так же аккуратно, как и мой. Мой друг смотрит на меня округлившимися глазами, и я ухмыляюсь. «Видишь? Ничего сложного», – говорю я ему, похлопав по плечу. Феликс, который слушал нас, тоже начинает чинить собственный скутум. У него получается гораздо лучше, чем у любого из остальных новобранцев, хотя и не так хорошо, как у меня.
«Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь», – жалуется он, с досадой глядя на свой щит.
«Я тоже», – признается Маркус.
Я лишь жму плечами. Уверен, со временем это к ним придет.
Дурус тратит несколько минут на то, чтобы продемонстрировать эту технику остальной центурии. Он не смотрит на меня, но я чувствую его пристальное внимание по напряжению в плечах. Я не знаю, почему мне удается приказывать железу лучше, чем моим товарищам. Возможно, потому что я связан с ним дольше. Но дискомфорт центуриона заставляет меня нервничать.
Следующий урок – как создать настоящую стену щитов. Дурус выстраивает нас в строй напротив офицеров. Мурекс и остальные декурионы обнажают мечи и бросаются на наше построение.
«Щиты!» – ревет Маркус, когда они приближаются к нам. Вместе мы поднимаем наши scuta, как нам было показано, смыкая их, чтобы образовать единую непрерывную линию металла. Шестеро ветеранов устремляются на нас и начинают рубить их своими клинками и силой, заключенной в их Corda. Щиты звенят как колокола, пока легионеры наносят по ним удары. Звук стоит оглушительный.
Я содрогаюсь от каждого удара, обрушивающегося на линию, и мои раны протестуют под этой нагрузкой. Я чувствую себя словно слон, осажденный волками, которого кусают со всех сторон. Почувствовав слабость в линии, я направляю свою волю по правому флангу. Я чувствую, как ситуация ухудшается, когда Сердца офицеров подчиняют металл наших щитов своей воле.
«Держаться!» – приказываю я, и чувствую, как стена крепнет, когда все больше моих товарищей усиливают ее. Щиты затягивают свои раны по нашему призыву, и линия остается целой. Смех срывается с моих губ. Это работает! Есть что-то прекрасное и приносящее удовлетворение в том, чтобы быть частью такого подразделения. Я никогда не чувствовал такой общей цели.
Но мой смех сменяется ужасом, когда я чувствую, как левая сторона нашей стены рушится. Щиты рвутся под натиском офицеров, прорубающих нашу линию. В панике слишком многие из нас бросились защищать слабое место и тем самым создали новое.
«Стойте!» – кричит Дурус, отступая назад. Остальные декурионы следуют за ним, вкладывая мечи в ножны. «В стене ваша способность действовать сообща возрастает», – поучает центурион, шагая по полю. «Но для того чтобы удерживать линию, вы должны доверять людям рядом с вами, верить, что они выполнят свою работу, иначе вы оставите свою оборону открытой. Поверьте мне, когда стена щитов падает, люди гибнут целыми кучами».
Что-то в этом обучении кажется мне странным. Почему мы учимся защищаться от других людей, связанных с Железом? Единственные солдаты в мире, использующие сердца Cor – это Железные легионы. Зачем нас учить сражаться против себе подобных?
Невольно я поднимаю руку, пытаясь привлечь внимание центуриона. Дурус поворачивается как раз в тот момент, когда я начинаю опускать ее, внезапно передумав перебивать. «У тебя еще один вопрос, Прим?» – голос центуриона звучит мягко, но я знаю, что ступаю на опасную территорию. Но теперь уже слишком поздно.
«Как часто нам придется сталкиваться с врагом, который может точно так же управлять Символами, Dominus?» – выпаливаю я. Дурус прищуривает глаза и снова пронзительно смотрит на меня. Я не знаю, что он ищет, но, похоже, не находит.
«Беспокойся о том, что перед тобой, легионер», – отрезает он, и моя рука рефлекторно вскидывается в салют. Он хмурится, но оставляет это без последствий. «Мурекс, давай еще десять человек на линию!» – командует центурион, отворачиваясь. Через его плечо я вижу трибуна Гая, который наблюдает за нашей линией из-под полуопущенных век. Выражение его лица остается нечитаемым, когда он поворачивается и уходит, оставляя Дуруса и его людей за работой.
Но что-то в его поведении подсказывает мне, что он наблюдал за нами с большим вниманием, чем хочет показать. На мгновение меня охватывает страх. Не послал ли Аттикус ему какое-то сообщение? Прежде чем я успеваю развить эту тревогу, инструкторы затягивают меня обратно в стену щитов. Я с удовольствием сжимаю scutum, возвращаясь в строй. Что бы ни случилось, мне необходимо знать, как им пользоваться.
Глава 23
Дни сменяются неделями, время пролетает как в тумане. Моя жизнь теперь состоит из трех вещей: маршировки, тренировок и сна. Наши клейма заживают, как и полосы на моей спине. Мои плечи ширятся, и я теряю тот слой детского жирка, который все еще цеплялся за тело. Постепенно тощие мальчишки, приговоренные к службе в Двенадцатом легионе, начинают закаляться и превращаться в солдат.
Даже в самом низшем легионе мифология Железных легионов заразительна. Чем больше я становлюсь солдатом, тем сильнее мне хочется им быть. Я нахожу радость в том, чтобы быть частью стены щитов империи, которая защищает людей, служить Императрице, справедливой и праведной. Пустота в моем сердце никуда не делась, но теперь, когда я нашел свое предназначение, она уже не кажется такой глубокой.
Мы учимся выстраиваться в шестнадцать разных построений менее чем за минуту, даже если спим. Я знаю это, потому что декурионы обожают врываться в казарму среди ночи и приказывать нам строиться. Солдатов бьют, но редко. Мы учимся защищать стену щитов с помощью наших Corda, и шаг за шагом я начинаю чувствовать себя готовым – к чему именно, не знаю.
Я провожу так много времени, удерживая Железо, что моя жизнь превращается в онемение. Я не оплакиваю свою семью, не фантазирую об убийстве Аттикуса и не беспокоюсь о Валентине. Сердце Кор уносит боль и погружает меня в холод своего Символа.
Но день, когда мне в руку вкладывают меч – это первый день, когда я действительно чувствую себя живым.
«Это гладиус Железных легионов», – объясняет Дурус, поднимая клинок, чтобы все мы могли его рассмотреть. Каждый из нас знаком с ними не понаслышке. Офицеры уже несколько недель используют их, чтобы бить по нашим щитам. Меч прост и почти лишен украшений. Он создан для выполнения задачи, а не для того, чтобы впечатлять. Его лезвие представляет собой около двух футов прямого металла, который расширяется посередине, а затем сужается к более тонкому острию. У него нет широкой гарды, чтобы он не зацеплялся за солдата, стоящего в строю рядом с его владельцем. Он разработан для коротких, жестоких колющих ударов и тяжелых рубящих взмахов.
Он прекрасен.
Скутум излучает ауру силы, которую мое Сердце Кор читает как открытую книгу. Он силен и прочен. Он защищает. Он не сдается. Эти принципы были вложены в железо кузнецом, который его выковал. Когда я призываю Символ Железа, то напоминаю ему об этом, чтобы помочь ему оставаться цельным.
Гладиус, с другой стороны, создан, чтобы резать. Он полыхает голодом и силой, как изголодавшийся зверь, как волки давно мертвого Ареса. Он был создан для битвы – чтобы сражаться и побеждать.
Когда я держу свой щит, то чувствую себя в безопасности.
Когда я держу свой меч, то чувствую себя опасным.
Как и скутум, гладиус сразу же становится продолжением меня самого. Хвостовик – та часть меча, которая скрыта внутри деревянного навершия, – хитроумно соединен с поверхностью серией гвоздей, чтобы обеспечить мне непрерывный доступ к железу.
Наш первый день мы проводим, нанося колющие удары мечом по стволам деревьев.
«Выпад вперед!» – ревет Дурус, шагая по тренировочной площади и осматривая нас пристальным взглядом. Остальные декурионы кружат вокруг, как акулы, выкрикивая замечания. Все сто пятнадцать человек из нас стоят перед толстым куском дерева, на котором все еще держится кора.
«Хуах», – кричим мы в унисон. Я вонзаю свой клинок вперед, низко, на уровне талии, наваливаясь на него бедрами, как меня учили. Легионы не сражаются так, как это делают герои в сказках. Нахождение в стене щитов больше похоже на работу в мясной лавке, чем на дуэль. Все колющие удары, которым нас учат, рассчитаны на то, чтобы вписываться в промежутки нашей обороны, позволяя нам бить, не подвергая себя опасности и не нарушая строй.
Обычно рубить дерево – отличный способ испортить меч. Но благодаря моей связи с железом я требую, чтобы он оставался острым, и оружие подчиняется. Я чувствую, как лезвие само восстанавливается, когда вырываю его из дерева. Мы будем делать это часами. В конце нашего упражнения каждый клинок будет проверен. Любой человек, чей гладиус не сможет перерезать кусок веревки, будет выпорот. Я практически уверен, что к этой угрозе они относятся серьезнее, чем обычно.
«Щиты вниз, клинки вверх!» – кричит центурион, не давая нам и мгновения передышки между ударами.
«Хуах!» – отвечаем мы, подчиняюсь приказу.
Я опускаю левую руку и поднимаю правую, симулируя удар в глаза врагу поверх щита. Мое оружие впивается в дерево, но уходит вглубь всего на дюйм.
«Прим, не бойся!» – визжит на меня Ливий, еще один из наших декурионов. У него пронзительный голос и репутация жестокого человека. «Ты что, какой-то любитель деревьев, парень?»
«Нет, Dominus!» – отвечаю я, выдергивая меч из дерева.
«Тогда бей его так, будто хочешь сделать больно!» – орет он, наклоняясь, чтобы крикнуть прямо мне в ухо. «Сделай это еще раз, легионер!»
«Хуах!» – подтверждаю я, повторяя удар с большей силой. На этот раз мой меч погружается в дерево глубже, и я удовлетворенно киваю себе, прежде чем высвободить лезвие.
«Мертвые боги, как ты вообще выжил после рождения?» – ругает меня Ливий. «Я сказал убить дерево, ничтожество!»
«Да, Dominus!» – отвечаю я, выпрямляясь во весь рост.
К этому моменту я уже понял, что иногда офицеры придираются ко мне, чтобы подстегнуть остальных парней. Моя роль – быть примером, лидером для рекрутов. Но это может означать, что мне приходится глотать обиды, чтобы удерживать отстающих от отчаяния. По крайней мере, это единственное объяснение, которое кажется мне логичным. А может, им просто нравится быть жестокими.
Стиснув зубы, я глубоко черпаю железную эссенцию, исходящую от моего меча и щита, пытаясь накопить достаточно, чтобы заполнить темный сферический резерв внутри моей груди и обеспечить себя топливом для текущей задачи. Сделать это удивительно просто. Это самое большое количество железа, с которым я соприкасался за один раз с тех пор, как меня заперли в Ямах, и я наслаждаюсь этим изобилием. Питая свой Кор, я погружаюсь в Железо, углубляясь дальше, чем когда-либо прежде. Я становлюсь единым целым со своим Символом, приказывая гладиусу стать острее, чем когда-либо. Я чувствую, как металл изменяется в ответ на мою команду. Мне кажется, что мои вены растягиваются, когда я заставляю их направлять больше эссенции, чем когда-либо прежде.
Я отвожу клинок назад и делаю шаг вперед, чтобы придать себе ускорение, со всей силы вонзая меч в ствол. Его новая, острая как бритва кромка прорезает древесину с пугающей легкостью. На этот раз я утапливаю половину своего лезвия, прежде чем оно останавливается. Мне приходится менять его форму прямо внутри, чтобы вытащить обратно. Эссенция изливается из меня, пока я переделываю клинок, возвращая ему его смертоносную форму.
Неудивительно, что Железные легионы сокрушительны. Что можно сделать против солдат, чьи щиты не ломаются, а оружие прорубает твое собственное так, словно оно сделано из масла?
«Хорошо, что твоей матери здесь нет, Прим», – насмехается Ливий, отвешивая мне подзатыльник. «Она бы никогда не пережила, каким разочарованием ты вырос». Я настолько глубоко увяз в тисках Железа, что не чувствую ни удара, ни боли, которую должны причинить его слова. Символ Железа защищает меня от чувств, но та рациональная часть мозга, которая остается свободной, понимает, что офицер перешел черту. Во мне нет злости, когда я принимаю решение убить его; я просто знаю, что он это заслужил.
Я разворачиваюсь на носке правой стопы, и мой gladius скользит вперед низким колющим ударом на уровне талии. В глубинах холодного водоворота у меня есть время, чтобы осознать все. Декурион уже отступил на несколько шагов, словно ожидая, что я атакую, но, похоже, скорость моего разворота застала его врасплох.
Его собственный клинок вылетает из ножен, когда он наносит горизонтальный рубящий удар. Я чувствую отдачу в ладони, когда его gladius отражает мой выпад, уводя его в сторону. Чувствую спокойное присутствие его собственной воли в мече, когда наши лезвия соприкасаются. Потом поворачиваю запястье, высвобождая свое оружие из его захвата и снова направляя его к его незащищенному животу. Я уже знаю, что он у меня в руках.
Это почти слишком просто, но декурион не должен был этого говорить.
Я замираю на полушаге, когда железный обруч вокруг моей шеи затягивается, перекрывая дыхание. Оглушенный, я шатаюсь, роняя меч, чтобы схватиться за шею. Моя хватка на Символе Железа ослабевает, и мир снова обрушивается на меня. Ужас нарастает во мне, когда я в упор смотрю на декуриона, которого только что пытался убить. Я хватаю ртом воздух, но все, что чувствую – это стыд. Ливий отступает на несколько шагов и опускает меч. К моему удивлению, его лицо выглядит настороженным, но не сердитым.
В панике я падаю на колени, пытаясь вспомнить, как спас себя в прошлый раз. Мое Сердце переполнено, перенасыщено железной эссенцией, которую я привлек, чтобы удовлетворить требования офицера. Должно быть, я близок к порогу, что и привело в действие ограничитель в очередной раз. Мне нужно выжечь излишки, прежде чем я потеряю сознание и умру.
Я тянусь к рукояти своего меча и приказываю своему Символу притупить его острую кромку. Струйка силы вытекает из меня, и я обмякаю, но кольцо не ослабевает. Задыхаясь, как рыба на суше, я использую волю, чтобы снова заострить лезвие. Вытекает еще больше эссенции, но я все еще слишком полон. Приходится снова заставить его затупиться. Легкие горят, но я не знаю, что еще делать.
Я чувствую на себе взгляды остальных легионеров. Не хочу умирать, пока все они смотрят на меня. Я снова заостряю лезвие, и на этот раз этого хватает. Эссенции в моем Сердце становится достаточно мало, чтобы ошейник ослабил свою смертельную хватку на шее. Я оседаю от облегчения, делая глубокие вдохи.
«Простите, Dominus», – хриплю я, маша рукой Ливию. На тренировочной площадке вокруг нас царит полная тишина – все рекруты смотрят на меня в ужасе. Страх начинает нарастать во мне, когда я осознаю, что только что пытался убить вышестоящего офицера. Не знаю, какое наказание меня ждет, но военный трибунал был бы вполне оправдан. Какой глупый, глупый способ умереть.
«Прим, что, во имя Мертвого Марса, на тебя нашло?» – ревет Дурус, в ярости вставая между нами.
«Я не… я не знаю», – заикаюсь я, пытаясь понять. Как я мог просто так решить убить кого-то? Что со мной не так? «Было так холодно…»
«О чем ты бредишь?»
«Железо… я не мог…» Слова изменяют мне, пока я пытаюсь объяснить то онемение, которое только что окутывало мой мир. Все это казалось таким разумным, таким логичным для меня – убить декуриона. Он оскорбил мою покойную мать, и благодаря мечу, который я держал в руках, у меня была сила что-то с этим поделать. Почему бы мне не наказать его за это?
Моя рука невольно скользит к металлическому ошейнику. Я ношу эту штуку всего несколько недель, а она уже дважды едва не убила меня. Как я должен прожить остаток своей жизни с этим кольцом вокруг шеи?
К моему удивлению, что-то в суровом лице центуриона меняется, когда он наблюдает за моим замешательством. Он присаживается на корточки, чтобы заглянуть мне в глаза, и кладет руку на плечо. Дурус долго вглядывается в мое лицо, прежде чем отступить назад.
«Ты потерялся в Железе, парень». Его голос звучит с сочувствием. «Большинство людей никогда не достигают такого соответствия со своим Символом – ни на уровне Меди, ни без полного боевого снаряжения». Его глаза сужаются, когда он смотрит на меня более пристально. «Это ведь не первый раз, когда твой ошейник ограничивает тебя?»
Это не вопрос.
«В Ямах», – каркаю я. Он кивает, словно не удивлен.
«Иди со мной, Кастор», – приказывает он. «Оставь свой скутум здесь». Его голос звучит мягко, но спорить не приходится. Он протягивает ко мне руку и резко поднимает на ноги. Я вытаскиваю меч из земли и вставляю его в ножны, висящие на бедре. Маркус и Феликс бросают на меня обеспокоенные взгляды, но я отмахиваюсь от них, расстегивая ремень, привязывающий мой щит к предплечью. Если дело пойдет плохо, нет смысла втягивать их в это вместе со мной.
«Остальные – за работу!» – ревет Дурус, поворачиваясь и бросая свирепый взгляд на затихшее тренировочное поле. «Мурекс, ты будешь руководить учениями».
Центурион тут же отдает команду на атаку, и солдаты бросаются выполнять его приказ. Несмотря на суматоху, я по-прежнему чувствую на себе взгляды товарищей, пока меня уводят.
Дурус не разговаривает со мной, пока ведет к зданию штаба. Я никогда не бывал внутри него, но центурион открывает дверь и жестом предлагает мне войти.
Не знаю, как я себе это представлял, но здесь все оказывается мягче, чем ожидалось. Цельная шкура tigris лежит на полу перед пустым очагом. Несколько коридоров разветвляются от входа, заканчиваясь дверями, ведущими либо в офицерские помещения, либо в кабинеты. Здесь тихо, почти безмятежно по сравнению с непрекращающимся гулом деятельности в Двенадцатом секторе.
Мы отправляемся по коридору направо. По всем правам я должен сейчас висеть на позорных столбах, принимая удары плетьми, предназначенными для того, чтобы действительно рассекать кожу. Но по какой-то причине мне не кажется, что Дурус ведет меня именно туда. Пройдя часть пути по коридору, центурион останавливается перед дверью без опознавательных знаков и стучит по ней костяшками пальцев.
«Войдите», – доносится голос изнутри.
Дурус открывает дверь, и я следую за ним в строгий, но изящно обставленный кабинет. Даже в Двенадцатом легионе, самом низком из всех, звание трибуна дает право на некоторые привилегии. Гай сидит за большим столом из красного дерева, перебирая стопку бумаг. На стене за его спиной висят два старых гладиуса, рядом с окровавленным и обгоревшим легионным знаменем, на котором золотой нитью выведена цифра II. В правом нижнем углу красуется меньшая цифра X, обозначающая Десятую когорту.
Мои глаза округляются, когда я осознаю, что наш трибун когда-то был членом Второго легиона. Всегда было очевидно, что он отличается от большинства людей, которые попадают сюда. Он не просто Fidelis, Серебряный, связанный с Железом, он держится с врожденной гордостью, которая противоречит легиону, в котором служит офицером. Что же он натворил, чтобы опуститься до нашего уровня?
Гай поднимает глаза от своей работы сначала на Дуруса, а затем на меня. Его взгляд задерживается на мне на долгий миг, оценивая и судя. Центурион отдает салют, пока трибун с легким вздохом откладывает лист бумаги и сцепляет пальцы в замок. Серебряные линии его Сердца Кор обвивают предплечья, исчезая под алым цветом униформы.
«Чем могу помочь, центурион?» Его голос звучит четко, но раздраженно.
«Извините за беспокойство, Dominus, но у нас возникла проблема с одним из наших новобранцев, которая требует вашего внимания». Тяжелый взгляд трибуна перемещается на меня, вырывая из оцепенения настолько, что я поспешно отдаю честь. Затем замираю, вытянувшись по стойке «смирно».
То, что Дурус не кричит на меня, не значит, что у меня нет неприятностей. Если я и научился чему-то в легионах за это время, так это тому, что здесь все происходит без лишних эмоций. Мой смертный приговор может быть вынесен прямо в этой комнате всего несколькими словами Гая. Трибун кивает центуриону, давая ему разрешение говорить.
«Этот легионер только что активировал свой ошейник во время тренировки, вооруженный лишь гладиусом и скутумом», – мрачно сообщает ему Дурус. «Это не первый раз, когда он так поступает, и он самостоятельно выяснил, как выделить достаточно эссенции, чтобы ошейник его освободил». Тяжелые глаза Гая вновь переходят с офицера на меня. До этого момента они были скучающими, но теперь остры как ледорубы, вонзаясь в меня с удовольствием. Я сглатываю слюну, продолжая не шевелиться.
«До того, как его сковал ошейник, он напал на декуриона, который его отчитывал. Он слишком глубоко погрузился в Железо, чтобы сдержаться». Дурус звучит напряженно, словно не уверен, как трибун это воспримет.
«Ты уверен?» Голос Гая глубокий и тяжелый. Волна страха проносится во мне, когда я слышу скрытый гнев в его словах. Я не до конца понимаю, что именно натворил. То есть я знаю, что сделал, но по тому, как они говорят об этом, начинаю подозревать, что ему на самом деле плевать на мое нападение на Ливия. Он зол из-за чего-то другого.
«Видел сам, Dominus. Лицо у парня было каменным и холодным. Затем ошейник придушил его, и он рухнул. Сказал, что в Железных Ямах это тоже случалось». Тишина в комнате стоит тяжелая. Трибун хмурится, переводя взгляд со своего офицера на меня. Паника внутри нарастает, но я не призываю Символ Железа, чтобы облегчить ее. Прямо сейчас я ему не доверяю.
«Только гладиус и скутум? Без лорики?»
«Без нее, Dominus. Держал их подальше от полного комплекта железа, пока они получше не привыкнут». Гай ворчит в знак молчаливого согласия, что бы это ни значило. Учитывая, как мое Сердце отреагировало на наличие более чем одного источника железа, из которого можно извлечь эссенцию, я могу догадаться.
«А ты когда-нибудь терял себя в Железе, центурион?» – тихо спрашивает Гай, все еще изучая меня пристальным взглядом.
«Один раз, Dominus, при Октодурусе».
Гай хмыкает, словно это было вполне ожидаемо.
«А у меня при Араузионе», – отвечает он, и его голос становится далеким.
«Я слышал, там было скверно, Dominus».
«Так и было». Гай барабанит пальцами по столу, словно обдумывая какое-то тяжелое решение.
Я никогда не слышал об этих местах, но могу догадаться, о чем идет речь.
«Ты поступил правильно, что доложил мне об этом», – говорит Гай через мгновение Дурусу. «Оставь меня на минутку наедине с легионером Кастором, будь добр».
«Dominus?» Облегчение офицера смешано с удивлением по поводу этой просьбы. Я вздрагиваю. Что-то в тоне Гая напоминает мне о тех моментах, когда я навлекал на себя неприятности перед отцом – когда тот уводил меня в свой кабинет и выставлял всех остальных за дверь. В этом чувствуется суровость, от которой у меня потеют ладони.
«Поохраняй дверь, если не возражаешь, Центурион». Понимание вспыхивает в глазах Дуруса, и он отдает салют, прежде чем пройти мимо меня. Он бросает на меня бесстрастный взгляд, который я не знаю как истолковать, и выходит за дверь, закрывая ее за собой.




























