Текст книги "Железные Узы (ЛП)"
Автор книги: Эндрю Гивлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц)
Глава 15
Свет возвращается ко мне вместе с ревом бушующего пламени. Я резко открываю глаза и пытаюсь приподняться, но мышцы груди вопят от боли. У меня вырывается стон, и фигура рядом со мной оборачивается. Это Феликс; он все еще жив.
«Ты очнулся», – шепчет он, оглядывая мою рану. Кто-то перевязал ее, но ткань пропитана кровью. «Наконец-то».
«Что случилось?» – удается прохрипеть мне. Друг делает знак, чтобы я помалкивал.
Мы на улице. Сейчас ночь. В небе сияет Mons Olympus, паря над нами – далекий и недосягаемый. Я дрожу от холода, хотя совсем неподалеку полыхает пожар. В недоумении от того, что служит пищей для этого ада, я поворачиваю голову и вижу, что горит коллегия. Недалеко от нас Аттикус и его Цензоры совещаются с преторианским центурионом и городским советом. Я вижу, что среди них стоит мой отец.
«А остальные?» – шепчу я.
«Живы», – шепчет Феликс. «Но есть проблемы».
«То существо все еще…»
«Проблемы не из-за него, чем бы оно ни было, а из-за них». Он кивает на спины облаченных в красные плащи Цензоров. «Ты, возможно, погубил нас всех».
«Что ты имеешь в виду?» Но даже задавая этот вопрос, я вспоминаю последнее, что видел перед беспамятством. Дрожа от предвкушения, я поднимаю правую руку перед глазами и впиваюсь взглядом в вены моего Сердца Кор, проступающие на коже. Я вздыхаю, не в силах до конца осознать то, что видят мои глаза. Огонь надежды вновь разгорается в груди, словно разворошенные угли костра.
«Это реально», – шепчу я.
«Это очень плохо», – поправляет меня Феликс. Что-то в его тоне пробивается сквозь мой шок, и огонь угасает.
«Почему?»
Мой друг хватает меня за запястье и снова поднимает мою руку перед глазами. «Посмотри на себя! Ты взял больше, чем следовало». Перед глазами все плывет, но, когда мне удается сфокусироваться, я осознаю: лишь часть вен, струящихся по моему телу, окрасилась в цвет меди – cuprum, самый низший ранг. Остальные так и остались белыми, цвета rasa.
Ужас расцветает внутри, когда до меня доходит: я потерпел неудачу. Что-то пошло не так, когда мое тело попыталось связать себя с Cor. Не знаю, виной ли тому полученная рана или то, что я потерял сознание, но мой организм частично отторг Сердце. Я – immundus. Я нечист. Именно тот вид брака, который Сентенция призвана отсеивать.
Дрожа, я пытаюсь нащупать внутри то чувство осознания, которое помню перед тем, как отключиться, но нахожу лишь слабый, приглушенный гул. Он есть, но тихий, словно я слышу его через несколько толстых стен. Что-то холодно жжет мне шею, и я вскидываю левую руку, обнаруживая, что на меня надели плетеный металлический ошейник. Часть его сделана из железа, но остальной материал мне неизвестен.
«Что со мной не так?» – лепечу я, чувствуя, как моя мечта снова умирает.
«Он очнулся?» – раздается холодный голос за спиной Феликса. В поле зрения врывается Аттикус, его голубые глаза сверкают от ярости, когда он свирепо смотрит на меня сверху вниз. «Вставай». Он толкает меня в ребра носком ноги. Члены совета семенят за ним следом, словно испуганные утята.
Только в этот момент до меня доходит: я ведь вообще не должен был получить Сердце. Я не крал его по собственной воле, но я и не заслужил благословения Императрицы.
Я стону и пытаюсь сесть. Грудь кричит от боли, но Феликс наклоняется и тянет меня за другую руку, помогая встать на ноги. Лицо моего отца маячит за плечом Аттикуса, измученное беспокойством. Я пытаюсь выдавить слабую улыбку, но его лоб хмурится еще сильнее.
«Ну-ка посмотрим, что ты украл», – требует Цензор, грубо хватая меня за запястье и дергая мою руку вперед. При виде моей незавершенной трансформации его губы кривятся в презрительной гримасе. Он с отвращением отбрасывает мою руку в сторону и свирепо пялится на меня. Под его яростным взглядом я отступаю на шаг.
«Ах ты ублюдок!» – кричит он. «Ты хоть понимаешь, что натворил?»
«В меня попало разлетевшееся Сердце, когда то существо взорвало сундук», – отвечаю я, чувствуя, как кружится голова. Моя недавняя надежда испаряется под натиском гнева того, кто говорит голосом самой Императрицы. «Я знаю, что связывание не завершено, но я был ранен…»
«СЕРДЦЕ?» – неистовствует Аттикус, капли слюны летят из его рта. Его высокомерное хладнокровие растаяло, словно последний зимний снег весной. «Ты забрал их ВСЕ».
Ужас затапливает мои вены, устремляясь вслед за металлом, ставшим теперь частью меня. Страх Феликса внезапно обретает смысл. У меня пересыхает во рту. Я не могу сглотнуть – не могу вымолвить ни слова. Я опускаю взгляд на безжизненные линии rasa и осознаю: моя трансформация не была незавершенной – я просто несу в себе лишние Сердца, с которыми мое тело не способно связаться.
«Что… что будет с остальными?» – удается мне наконец спросить.
«Они потрачены впустую! Нельзя иметь больше одного Кор!» – кричит Аттикус. Теперь я понимаю его ярость. Это не просто гнев, это паника. Цензорам вверяют Сердца, чтобы они определяли тех, кто достоин получить благословение Императрицы. Пусть их забрал я, но именно он лишился ценнейшего сокровища правительницы. В опасности здесь не только я один. Когда придет время отчитываться за сегодняшний день, отвечать за то, что приобрела империя, придется ему, а не мне.
«Я не хотел…»
«Мне следовало бы прикончить тебя прямо здесь и забрать их как реликвии».
«Цензор», – возражает мой отец из-за его плеча.
«Молчать!» – огрызается Аттикус. Сейчас он кажется совсем юным. Тени от пожара и проступившие от паники морщины выставляют его в новом свете. Будучи всего на несколько лет старше меня, он несет на себе колоссальную ответственность, и она буквально втаптывает его в землю. Он потерял собственность Императрицы, часть ее самого дорогого достояния. За такое казнят. «От этого не будет толку», – бормочет он себе под нос, словно размышляя вслух. «Сердца rasa практически бесполезны в качестве реликвий, а ты теперь связан с Железом. Твоя дорога – в легионы».
«Dominus», – умоляет мой отец, обходя Цензора, чтобы привлечь его внимание. «Он мой единственный сын».
«Он вор. Он украл у Императрицы, и наказанием за это должна быть смерть. Я проявляю крайнее милосердие», – горячо парирует Аттикус. Его рука опускается на рукоять меча.
«Он жертва», – настаивает отец, не отступая перед Серебряным Цензором. Его Бронзовое Сердце поблескивает в отсветах пожара. «Наверняка Императрица не стала бы…»
«Он связан с Железом. Закон требует, чтобы он записался в легионы». Мой мир рушится. Я обрел свободу лишь для того, чтобы тут же ее потерять. Ошейник натирает мне шею, словно собаке. Мне все-таки суждено стать рабом.
«Я обращусь в Сенат!» – выкрикивает отец, окончательно теряя самообладание. «Мой сын – жертва террористической атаки, и он не будет узником до конца своих дней». Я потрясен. Никогда прежде я не видел его в такой ярости. Вены на его шее пульсируют, а в глазах горит огонь, отражающий бушующее позади нас пламя. Отец Валентины, Бронт, мягко кладет руку на плечо моего отца. Выражение лица мэра мрачно, но он молчит.
«И дело коснется не только твоего мальчишки», – скалится Аттикус. «Императрица потребует равное количество electii из числа этих discipuli, чтобы восстановить то, что она потеряла. Пока что она получила лишь одного». Он с брезгливой усмешкой указывает на меня. «Маркус Друз и Феликс Пистор тоже будут зачислены на службу». Он склоняет голову набок и изучает меня злобным взглядом. К нему возвращается холодное высокомерие, когда он нащупывает путь спасения из этого беспорядка. «Думаю, Двенадцатый подойдет как нельзя лучше. Мы призовем других лучших студентов этого года, чтобы уравновесить чашу весов». Он кивает сам себе, после чего переглядывается с двумя другими цензорами. «Мы запишем их как electii, а затем позволим им затеряться в легионных списках. Никто не станет проверять, откуда они взяли свои Сердца, пока они преданно умирают на передовой». Одна из женщин после секундного размышления кивает.
Я закрываю глаза, чтобы отгородиться от этого ужаса. Стыд распространяется по мне, как рак, пожирая изнутри. XII легион – худший из всех. Его списки забиты убийцами, предателями и отребьем еще похуже. Мое сердце разрывается, когда я думаю о Феликсе, который хотел лишь печь хлеб, а теперь будет насильно брошен в эти ряды. И оно разлетается вдребезги, когда я думаю о Маркусе и его преторианской мечте.
Но Аттикус еще не закончил свой приговор. Пока он забрал лишь три души. Долг еще не погашен. «Валентина Флавиния будет принята на службу к императрице, где ей будет выдано Сердце», – объявляет он.
На этот раз к протестам моего отца присоединяются другие члены совета, отец Маркуса и отец Валентины. Слишком робкие, чтобы высказаться, когда Цензор пришел за мной, теперь они в ярости, поскольку их собственных детей забирает империя. Я не герой, но их трусость вызывает у меня отвращение.
Мои глаза распахиваются, и я вижу троих моих друзей, стоящих за спинами взрослых и пристально смотрящих на меня. Маркус раздавлен, его взгляд полон такой боли, словно я вонзил ему нож в спину. При виде этого взгляда во мне вспыхивает ярость. Я не предавал его – я об этом не просил.
Феликс выглядит просто мрачным, словно человек, идущий на виселицу. Мне искренне жаль его. Плебей, который осмелился мечтать, был растоптан безо всякой вины с его стороны.
Но именно взгляд Валентины ломает меня окончательно. Он полон тысячи невысказанных слов, среди которых на первом плане стоят стыд, вина, гнев и страх. Мы так и не поговорили после того, как я не сумел заслужить Сердце, и почему-то я знаю, что такой возможности у нас больше никогда не будет.
«Довольно!» – рявкает Аттикус, разворачиваясь к протестующим мужчинам, словно волк, прыгающий из засады. Его рука ложится на белую рукоять дуэльного клинка. «Вы предельно ясно дали понять, что будете протестовать против того, чтобы Императрица забрала причитающееся ей». В его голосе появляются зловещие нотки.
«Нам понадобится больше, чем просто четверо, если мы хотим скрыть то, что было украдено», – напоминает ему другая Цензор суровым тоном. Аттикус лишь кивает: он еще не закончил.
«К сожалению, нападение, унесшее жизни некоторых discipuli, было нацелено не только на коллегию». – Он небрежно машет рукой в сторону горящей позади них школы. Мужчины замирают, чувствуя, как нарастает угроза. Лицо моего отца бледнеет. Я ранен и ошеломлен, поэтому не сразу понимаю причину их паники. Куда еще напали?
«Прежде чем наши доблестные преторианцы успели отбросить врагов, эти демонические прихвостни напали на фермы городских лидеров». Голос Цензора жесток. Он наслаждается своей властью, которой теперь оперирует, словно кувалдой. Тем не менее я слишком медленно осознаю всю глубину его коррумпированности.
«Мы перебили нападавших, но было уже слишком поздно. Усадьбы городского совета сожжены, их семьи убиты. Именно из чувства долга и жажды мести так много учеников добровольно вступили в легионы». Я могу лишь потрясенно смотреть на его спину в красном плаще. О чем он вообще говорит? Затем он делает жест центуриону, и раздается дружный шелест – десяток легионерских мечей выскальзывает из ножен. И тогда я все понимаю. Этот звук наполняет меня ужасом.
Члены совета кричат в знак протеста и смыкаются спина к спине, образуя оборонительный круг. Все они – electii, и они взывают к своим Символам. Сорняки пробивают землю, закручиваясь в канаты, которые тянутся к преторианцам, пока мой отец взывает к Плодородному Полю ради чего-то иного, кроме жизни.
Но никто из Медных не может сравниться с воином уровня Аттикуса. Цензор одним стремительным движением обнажает свой почерневший дуэльный клинок и бросается вперед, подгоняемый своим Символом Воздуха. Я кричу еще до того, как успеваю осознать увиденное. Мой отец падает на землю, рассеченный на две части, с лицом, застывшим от шока.
Я бросаюсь к незащищенной спине Цензора. В ярости приглушенный зов моего Железного Сердца становится сильнее, словно оно бьется с еще большим неистовством. Я тянусь к его силе, но у меня нет ни брони, ни оружия, чтобы ею воспользоваться. Лорики и гладиусы легионеров находятся вне моей досягаемости.
Цензор чувствует мое приближение. Сам Воздух, вероятно, выдает меня ему. Он резко разворачивается и бьет меня плашмя клинком по голове. Он настолько быстр, что я не замечаю его движения. В одно мгновение я бегу, в следующее – уже лежу лицом в грязи. В голове звенит, как в колоколе. Зрение плывет.
Я упираюсь руками в землю и отталкиваюсь, пытаясь подняться. Я должен остановить их. Должен спасти свою семью. Я слышу крики мужчин – члены совета сражаются с преторианцами. Раздается тошнотворный мокрый звук вонзающихся в плоть клинков – я слышу его даже сквозь рев пламени.
Крики затихают.
Кто-то упирается ногой мне между лопаток и вдавливает обратно в грязь. Всхлип отчаяния вырывается из груди, когда я падаю. Давление не ослабевает, удерживая меня на месте. «Центурион Брут, отправьте отряды к домам каждого из членов совета. Убейте всех, кого найдете, и сожгите их дома дотла».
«Dominus, у них есть каменный пес», – раздается другой голос. Мне удается повернуть голову и уставиться на Авла, который выходит из тени. Мой бывший одноклассник носит повязку на глазу и смотрит на меня с неприкрытой ненавистью. Я не могу говорить; я слишком ошеломлен его вторым предательством.
«Mythus?» – Аттикус почти впечатлен нашим богатством. «Возьмите с собой кувалды», – инструктирует он ждущих офицеров.
«Dominus», – рычит Брут, после чего разворачивается и лает команды своим преторианцам. Шаги в унисон грохочут по булыжнику: бойцы Железного Легиона приходят в движение.
«Ты жди здесь», – говорит он, глядя на Авла. «Твоя верность империи будет вознаграждена». Аттикус снова переключает внимание на меня. Я все еще прижат к земле, поэтому он опускается пониже, зависая над моей головой.
«Пожалуйста…»
«Имя Кастор Каст будет вычеркнуто из Ценза. Ты больше не патриций империи, ты – преступник. Настоящим ты приговариваешься к службе за свои преступления». Он на мгновение замолкает, разглядывая меня, как насекомое. «После сегодняшней ночи у тебя возникнет искушение подумать, что я больше ничего не смогу сделать, чтобы причинить тебе боль, парень, но ты жестоко ошибаешься. Ты никому об этом не расскажешь. Или я вернусь сюда со своим Легионом и сравняю этот захолустный никчемный городишко с землей. Я убью каждого мужчину, женщину и ребенка, и я не стану торопиться. Я ясно выражаюсь?» Он ждет, пока я кивну. «Такова воля императрицы. Спи дальше, вор», – рычит Аттикус, и носок сандалии врезается мне в висок, после чего мир снова погружается в черноту.
Я прихожу в себя в задней части громыхающей телеги. Я лежу на полу ее плоского кузова. Стон вырывается из меня, когда я пытаюсь сесть. Голова раскалывается, грудь болит. Но страх и адреналин настолько обезболивают раны, что мне удается подняться.
Мы находимся в повозке для заключенных, сделанной из бронзовых прутьев, чтобы мое Железное Сердце не могло ими манипулировать. Сплавы не имеют Символа. Феликс склоняется надо мной, опираясь на прутья и глядя назад, пока повозка гремит по дороге. Еще дюжина парней из нашего класса забиты вместе с нами как селедки в бочке. Некоторые из них из Сегесты, как Клинтус, Руфус и Джаспер, но другие – никодемийцы, ставшие жертвами алчности Аттикуса.
Маркус сидит напротив меня, прижавшись спиной к дальней стороне клетки. На его лице застыло безразличие, но даже отсюда я вижу пляшущие языки пламени, отражающиеся в его глазах. Я знаю, что меня ждет, еще не успев обернуться.
Mons Olympus парит над нами – темный призрак, затмеваемый полной Луной. В его тени бушует сущий ад. Последний раз дом, построенный моим дедом, я вижу из глубины повозки для заключенных, когда его поглощает адское пламя.
Часть II. ЛЕГИОН XII
Глава 16
Путешествие от Сегесты до Железного Города, известного как Агогия, занимает три недели. Нас, насильно завербованных из Сегесты, десять человек. Аттикус взял столько, сколько смог. Первую неделю мы проводим в медной повозке для заключенных, пока те из нас, кто был ранен, оправляются от повреждений. В телеге царит молчание; никому не хочется разговаривать. Тяжесть ужасов, свидетелем которых я стал, оседает в моей душе, и я знаю, что они останутся там навсегда.
Большую часть времени я провожу, прислонившись к прутьям решетки и глядя в никуда, пока мы катимся по пшеничным полям юга. Руфус и Джаспер бросают на меня гневные взгляды, когда думают, что я не смотрю. Каждый такой взгляд я ощущаю как удар ножом. Всякий раз, когда повозка подскакивает на мощеном камне, рана в груди взрывается острой болью, и я приветствую ее. Это единственное во мне, что не кажется онемевшим.
И я заслуживаю этих страданий.
В редкие моменты, когда мне удается уснуть, в кошмарах я слышу крики сестры. Отца и матери я не вижу вовсе, что в каком-то смысле опустошает еще сильнее. Их отсутствие уже сейчас наползает на мою жизнь, словно тень. Я больше никогда их не увижу – даже во снах.
На третью ночь один из никодемийцев пытается меня убить.
Меня спасает бессонница. Мальчишка – высокий, тощий, я помню его по церемонии, – крадется к месту, где я лежу в телеге. Он бесшумно тянется к моей шее, собираясь задушить. Если бы я спал, у него бы все получилось. Вместо этого я уклоняюсь от его рук, вздрогнув от прикосновения, и изо всей силы бью кулаком по его запястьям, пытаясь отбросить от себя. Он кричит от боли, и в следующий миг кто-то сбивает его с ног.
Маркус избивает его до полусмерти. К тому времени, как преторианцы являются проверить, из-за чего поднялся весь этот шум, тот уже без сознания. Поняв, что парень пытался меня прикончить, они уводят его. Один из них шутит, что того «переводят в Тринадцатый легион».
Тринадцатого легиона не существует. Больше мы его не видим.
Лишь один из парней соглашается со мной разговаривать. В тихие часы мы с Феликсом шепотом обсуждаем гибель, постигшую наш город. Какая ирония: соперник моего детства стал моим единственным другом во взрослой жизни. Меня окружают парни, которых я знал всю жизнь, но они относятся ко мне как к чужаку – даже Маркус, особенно Маркус. Я благодарен Феликсу за компанию. Если честно, думаю, именно его терпение не дает мне сойти с ума.
«Что это вообще было?» – шиплю я, раздраженный тупой болью в ранах, теснотой и собственным бессилием. Сцена Ритуала Сердца прокручивается в моей голове снова и снова, пока я одержимо размышляю о гибели, обрушившейся на наши семьи и город.
«Наверное, какой-то элитный electus», – ворчит мой друг. Он поддерживает мою одержимость, но сам уже отпустил ситуацию. Может, мечты плебеев строятся на менее прочном фундаменте, но я в это не верю. Подозреваю, он просто больше привык двигаться дальше, когда жизнь идет наперекосяк.
«Вроде Золотого?»
«Должно быть». Он переворачивается на спину и устремляет взгляд в ночное небо над нашей повозкой. «Он был закован в жидкий металл, словно в доспех. Ни один Серебряный на такое не способен. Остается только один ранг».
Скорее всего, он прав. Способности высшего эшелона остаются для меня загадкой. Медные могут взаимодействовать со своими Символами через прикосновение. Серебряные способны распространять эту волю и восприятие за пределы самих себя. Магистры говорили нам, что Золотые могут изменять мир вокруг себя, хотя сам я этого никогда не видел.
«Но зачем какому-то Золотому electus срывать Ритуал Сердца в нашем захолустье?» – спрашиваю я, чувствуя себя еще более запутавшимся теперь, когда мне хоть что-то известно. «Что в нас такого важного?»
«Ты слышал, что сказал Цензор…»
«Аттикус». Я скрежещу зубами, позволяя бушующему во мне гневу прорваться в голос. Друг удивленно поворачивается ко мне. «Называй его по имени», – настаиваю я.
«Это год засухи», – напоминает мне Феликс. «Возможно, какой-то соперник хочет сорвать поставки Сердец». Я мрачно обдумываю эту мысль.
«Кто?»
«У всех есть враги, даже у Императрицы». Феликс пожимает плечами. В его словах есть смысл. Но это объяснение меня не удовлетворяет. Мне кажется, здесь кроется какая-то другая причина, а эта – лишь часть мозаики. Но вопреки моей одержимости, из кузова тюремной телеги эту тайну нам не разгадать.
Спустя семь дней преторианцы выводят нас на Via Nordus – великую северную дорогу, которая тянется до самой окраины империи. Там они передают нас другой группе марширующих легионеров, которые сопровождают рекрутов. На их знамени вышита цифра VI, что отмечает их как Шестой легион. Элитные войска Императрицы слишком важны, чтобы тратить время на логистику доставки мальчишек, которых предстоит превратить в солдат.
Колонна впечатляет: сотни людей стекаются, чтобы примкнуть к Железным легионам. Центурионы и декурионы снуют взад-вперед вдоль шеренги, прикрикивая на будущих солдат и пытаясь обучить их азам марша. Почти никто из рекрутов не носит ошейник, подобный тому, что плотно сидит на моей шее. Это не элитные выпускники, заслужившие свои Сердца на Сентенциях, а парни, готовые принести клятву ради того, чтобы им это Сердце выдали.
В самом хвосте колонны громыхают несколько медных телег вроде той, в которой держат нас. Многие из них забиты буйными captivi – заключенными, которым предоставили выбор из двух вариантов: смерть или служба. Большинство мужчин в тех телегах – паршивые, суровые личности. Им суждено пополнить собой отребье легионов, Двенадцатый – то самое место, куда направляемся и мы.
Колонна продвигается к северной окраине империи по Via Nordus, держа путь на Агогию. Едва ли не каждый день к колонне привозят новых парней и встраивают в ее ряды. Наше воинство растягивается более чем на милю, извиваясь по дороге. Я просто поражен таким количеством. Известно, что Железные легионы огромны, но число свежих рекрутов превосходит все, что я когда-либо воображал. Я еще не понимаю масштабов мира, в который меня швыряют.
«Что это такое?» – спрашивает Матиний из передней части телеги. Мы все поворачиваем головы, чтобы уставиться на массивную дыру в земле. В ней запросто мог бы исчезнуть дом моей семьи, и еще оставалось бы место. Туннель уходит глубоко под землю, и конца ему не видно. Ни у кого нет ответа. Мы провожаем его взглядами в тревожном молчании.
Находясь в изоляции, я трачу время на то, чтобы изучить свое Сердце Кор. Мысленным взором я чувствую сферу, которая выросла у меня внутри. Она пуста и суха. Но несмотря на то, что она бесплодна, я ощущаю ее твердую силу. Она холодная и бесстрастная, словно клинок.
Часть меня подозревает: не будь у меня этого холода Железного Символа, на который я могу опереться, я был бы еще большим развалиной. На нынешнем уровне мое Сердце мало что способно сделать без возможности физически коснуться чего-то, сделанного из его Символа – а они очень тщательно следят за тем, чтобы держать меня подальше от железа.
Единственная его частица при мне – это ошейник на моей шее. Я гиперчувствителен к нему, до такой степени, что мне почти кажется, будто он часть меня. Порой я не могу понять, то ли я чувствую его на своей коже, то ли свою кожу на нем. Но в нем заключен еще один элемент, ускользающий от моего понимания, – пробелы в моих знаниях.
Воспоминание о том, как осколок пронзил грудь, мелькает в моем разуме. Когда этот кусок металла пронзил меня, мне показалось, будто это часть моего собственного тела. Я полностью осознавал это, пока не потерял сознание. С тех пор я больше ничего подобного не испытывал. Несмотря на мое разочарование от того, что меня насильно связали с Символом Железа, часть меня сгорает от любопытства понять свою новую силу.
В коллегии нам преподавали сухую теорию, но теперь, когда у меня появилось Сердце, я осознаю разницу между заучиванием туманных концепций и их применением на практике. Вены, проходящие по моему телу, по-прежнему большей частью остаются белыми, как rasa – цвета несвязанного Кор. Лишь несколько ветвей приобрели медный оттенок, обозначая мое Вознесение. Аттикус сказал, что они останутся инертными на всю мою жизнь, из-за чего я буду выглядеть как immundus, даже если им не являюсь.
Возможно, Вознесение до Серебра исправило бы то, что пошло не так, но это праздный вопрос. Я никогда не продвинусь дальше Меди. Именно для этого и нужны ошейники легионеров – чтобы не дать новому поколению Железных Лордов подняться и завоевать мир. Каждый солдат будет носить их до конца своих дней, даже когда служба подойдет к концу. Я не знаю в точности, как они устроены. Я никогда не планировал вступать в легионы, так с какой стати мне было обращать на них внимание? Все, что я знаю: этот ошейник должен меня ограничивать, не давая расти.
«Просыпайтесь, бездельники», – рычит грубый голос, и дубинка с грохотом бьет по медным прутьям нашей телеги. Мужчина в белой форме с эполетами декуриона оглядывает нас с брезгливым видом. Его зовут Флатун, и для меня у него припасен особый свирепый взгляд. Он офицер Шестого легиона, и предельно ясно дал понять, что не в восторге от роли няньки для парней, которым суждено сдохнуть в Двенадцатом. Тот факт, что я, судя по всему, умудрился получить Сердце Кор и все равно оказался на самом дне иерархии, говорит обо мне не с лучшей стороны. По справедливости, я должен был оказаться как минимум в его Легионе, если не в более высоком.
Офицер одет в бело-золотую форму, что отмечает его как бойца одного из Северных легионов. На нем застегнута лорика, а на бедре висит прямой гладиус. Он, конечно, не преторианец в пурпурном, но все равно представляет собой весьма грозную фигуру.
«Время ужина, лентяи», – ухмыляется он и машет паре легионеров, чтобы те тащили нашу еду. «Вы никогда не угадаете, что повара состряпали для вас сегодня». Злобная усмешка кривит его лицо. Это еще один гигантский котел кукурузной жижи. То же самое, что и каждый божий день.
Молча мы собираемся вокруг медного котла и накладываем кипящее варево в оловянные тарелки, после чего расходимся по своим местам у краев телеги. Каша обжигает рот, но я уже усвоил: стоит ей остыть, как она затвердевает в подобие цемента, и есть ее становится почти невозможно. Волна скорби накатывает на меня, когда я вспоминаю Гнея и его стряпню. Сомневаюсь, что чудовища, явившиеся в поместье моей семьи, оставили его в живых. Мне больше никогда не доведется насладиться его кулинарными шедеврами.
Я подозреваю – точнее, надеюсь, – что это не стандартный рацион, а часть процесса превращения мальчишек в легионеров. Уроки уже начались, пусть мы еще даже не в Агогии. Могу лишь предположить, что дальше все станет гораздо хуже.
После того как мы съедаем ужин, Флатун и его люди возвращаются, чтобы забрать котел. «Выспитесь хорошенько сегодня ночью, двенадцатые», – глумится он, снова колотя дубинкой по прутьям. «Это ваша последняя ночь в клетке».
«Что?» – Феликс нарушает наше молчание, озвучивая вопрос, который крутится у каждого на уме.
«Завтра мы передаем вас Одиннадцатому легиону, и все начинают маршировать на своих двоих», – жизнерадостно отвечает декурион. Он настолько рад избавиться от нас, что даже не отчитывает друга за фамильярный вопрос.
«А как же остальные заключенные, Dominus? Буйные?» – осторожно спрашивает Маркус. Легионеры обходились с ним не так сурово, как с остальными из нас. Словно они чувствовали, что он сам хотел оказаться здесь. Возможно, между ними есть какая-то неосознанная связь, которой обделены все остальные.
«Завтра маршируют все, парень». Флатун хохочет, ударяя по прутьям еще раз. «Ухо держите востро, красавчики. Изнеженные патриции вроде вас в Двенадцатом долго не живут».
Нас держали изолированно от остальных новобранцев. Но теперь, когда мой взгляд блуждает по суровым мужчинам, ждущим снаружи, я понимаю: здесь, внутри, возможно, безопаснее – это как наш собственный маленький отрезанный мирок. Я не задумывался о том, что другие обитатели Двенадцатого легиона могут невзлюбить нас, пусть мы все и загремели в одно и то же место. Я оглядываю телегу и вижу ту же тревогу на лицах остальных парней.
Но несмотря на опасность, я ловлю себя на мысли, что жажду освобождения. Я уже несколько недель не мог нормально выпрямиться во весь рост. Я больше не выношу гнетущую тишину этой клетки. Мне не терпится размять ноги. Если люди снаружи хотят меня убить, что ж, по крайней мере, они поговорят со мной перед этим.
Как офицер и обещал, следующим утром к нам примыкает еще одна колонна. Молча я стою у прутьев нашей клетки рядом с Феликсом, наблюдая, как мимо в строю марширует целая центурия легионеров. На знамени, которое они несут впереди своего строя, выгравирована цифра XI – значит, это Одиннадцатый легион.
Следом за ними марширует еще больше парней, которым предстоит принести Железную Клятву. Нас здесь, должно быть, больше тысячи. В десять раз больше, чем студентов, боровшихся за Сердца Кор на Сентенции. Сегеста внезапно кажется совсем крошечной.
«Мертвые боги», – благоговейно выдыхает Маркус. «Как же нас много». Я замираю, не зная, как ответить. Это первый раз, когда он заговорил со мной с тех пор, как нас заперли в этой клетке. Хотя мы находились бок о бок каждый день последние две недели, я был один. Сердце колотится в груди, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я выдавливаю ответ.
«Думаю, это лишь малая часть». Здоровяк резко косится на меня, но я не уверен, потрясен ли он моими подсчетами или проверяет, принял ли я его оливковую ветвь мира. Он пристально смотрит на меня мгновение, и я воспринимаю это как приглашение объяснить подробнее.
«Агогия находится в Северо-Центральной провинции, верно?» – задаю я риторический вопрос. Так и есть. Он знает это не хуже меня. Чтобы войти в число пятидесяти лучших учеников и побороться за Сердце Кор, нам приходилось изучать географию.
«Мы поднимаемся с юго-восточной стороны империи», – продолжаю я, проводя в воздухе косую линию для наглядности. «Для рекрутов из других провинций, которые не граничат с нашей, не было бы никакого смысла пересекаться с нами».
«А это значит, что прямо сейчас к Агогии могут двигаться еще три колонны такого же размера», – подхватывает Феликс, легко уловив ход моих мыслей. «Четыре тысячи новых рекрутов».
«В год засухи».
Его карие глаза снова переключаются на мои, и мы обмениваемся понимающими взглядами. Нам обоим пришла в голову одна и та же мысль. Как же вышло, что империя урезала поставки Сердец в наш город наполовину, но при этом у нее хватает ресурсов принимать тысячи новых легионеров? Мало того что снабжение сократилось, так еще и потеря нескольких штук оказалась проблемой, ради которой стоило вырезать невинных людей. Гибель моей семьи и друзей внезапно кажется еще более бессмысленной, когда я осознаю, какой мелкой песчинкой мы были в глазах империи.




























