Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 51 страниц)

Тем не менее он исполнил обещание: отправил записку Деронде в его городскую квартиру, и тот получил ее.

Глава VIII

Нельзя утверждать, что Деронда подчинился воле Гвендолин без некоторого смятения. Нет, вовсе не тщеславие, а острое сочувствие подсказывало ему, что сердце Гвендолин нуждалось в нем больше, чем он мог дать. Уже не оставалось сомнений в том, что Гвендолин его любит. Деронда ощущал, что судьба миссис Грандкорт таинственным образом связана с его судьбой. Если бы все это произошло чуть больше года назад, он не стал бы спрашивать себя, любит он ее или нет, а мгновенно подчинился бы властному порыву спасти ее от печали и одиночества и доиграть до конца роль благодетеля, которую начал когда-то знаменательным возвращением ожерелья. Однако теперь любовь и долг связали его иными обязательствами. Подобный порыв уже не мог определять порядок его жизни, и все же чувство сострадания было настолько сильным, что Деронда пребывал в болезненном трепете, думая о необходимости снова и снова встречать мольбу ее взглядов и слов.

Деронда ждал появления миссис Грандкорт в маленькой гостиной, где некогда они сидели рядом во время музыкального вечера. Тогда Гвендолин впервые обратилась к нему с мольбою, воплотившейся в мелодическом призыве: «Per pieta non dirmi addio». И только сейчас Даниэль осознал, что эта мелодия прозвучала в исполнении любимого голоса Майры.

Деронда мерил шагами комнату, все предметы в которой были ему хороши знакомы: начиная с портрета улыбающейся леди Мэллинджер и заканчивая львиными мордами на пилястрах камина. Они казались ему принадлежностью не настоящего, а далекого прошлого, настолько глубокими и значительными были произошедшие в нем перемены; в таких новых условиях он попал в дом, который привык считать родным.

Гвендолин сильно изменилась. Эти изменения коснулись не только траурного платья, но и выражения лица – на нем застыло удовлетворенное спокойствие, которого не было в Генуе. Здороваясь и обмениваясь рукопожатиями, они не улыбнулись: каждый переживал собственные воспоминания и тревожные предчувствия.

– Хорошо, что вы пришли. Давайте присядем, – заговорила Гвендолин и опустилась в ближайшее кресло.

Деронда сел напротив.

– Я попросила вас прийти, чтобы спросить, что мне делать, – пояснила она. – Не бойтесь сказать то, что считаете правильным. Я приняла решение. Когда-то я боялась бедности и не могла представить, что придется работать и кому-то подчиняться. Вот почему я вышла замуж. А теперь, пережив более страшные испытания, я думаю, что смогу вынести бедность, если вы скажете, что это необходимо. Вам известно о завещании моего мужа?

– Да, сэр Хьюго мне рассказал, – ответил Деронда, уже догадываясь, какой вопрос она задаст.

– Следует ли мне принять наследство, которое он мне оставил? Поделюсь с вами своими мыслями, – продолжила Гвендолин с нервной поспешностью. – Возможно, вам неизвестно, что, принимая предложение, я много думала о маме. Несмотря на эгоизм, я нежно ее любила и страдала из-за ее бедности. В первое время в несчастье меня утешала мысль, что замужество принесло ей достаток. Сейчас самое страшное для меня – это снова увидеть маму в бедности. Думаю, что если я возьму ровно столько, сколько нужно ей, и ничего для себя, то это будет правильно. Я была очень дорога маме, а он забрал меня у нее… нарочно… и если бы она знала…

Гвендолин не смогла договорить. Она готовилась к этой встрече, не думая ни о чем другом, кроме как о своих отношениях с матушкой, однако мучительные воспоминания заставили ее остановиться. Гвендолин беспомощно посмотрела на свои руки: на пальце осталось одно-единственное кольцо – обручальное.

– Не терзайте себя объяснениями, – мягко попросил Деронда. – В этом нет нужды. Вопрос очень прост. Думаю, что вряд ли я понял его неверно. Вы обратились ко мне, потому что я единственный человек, кому известна ваша тайна, и могу понять ваши сомнения. – Он не спешил продолжать, ожидая, пока Гвендолин совладает с чувствами. А когда она осмелилась поднять на него глаза, снова заговорил: – Вы думаете о чем-то, что считаете преступлением по отношению к покойному. Вы полагаете, что утратили все права жены, и боитесь взять то, что принадлежало ему. Вы хотите остаться в стороне от его богатства. Это чувство даже толкает вас к самоуничижению за то, что вы поддались соблазну. Мне доводилось испытывать нечто подобное. Правильно ли я вас понимаю?

– Да. По крайней мере я хочу быть хорошей – не такой, как прежде, – согласилась Гвендолин. – Я постараюсь вытерпеть все, что, по вашему мнению, должна вытерпеть. Как же мне поступить?

– Если бы вопрос о наследстве не затрагивал никого, кроме вас, то я вряд ли осмелился бы вас отговаривать. Но сейчас необходимо принять во внимание совершенно справедливую заботу о миссис Дэвилоу. Вряд ли такое поведение мужа по отношению к вам вызвано каким-то вашим поступком. Он добровольно женился на вас и изменил вашу жизнь самым решительным образом. Положение обязывало его позаботиться о вашей матушке. Разумеется, он понимал, что, если завещание вступит в силу, она разделит оставленную вам долю состояния.

– Она имела восемьсот фунтов в год. Я хотела взять из наследства эту сумму, а от остального отказаться, – пояснила Гвендолин.

– Думаю, вы не должны устанавливать какой-либо лимит, – возразил Деронда. – Такое решение станет для миссис Дэвилоу тяжким, болезненным ударом. Доход, от которого вы отказываетесь по неизвестным для нее причинам, принесет ей страдания, а ваша собственная жизнь окажется слишком трудной. В Генуе мы решили, что никто не должен знать об отягощающем вашу совесть бремени, а отказавшись от наследства, вам будет трудно хранить эту тайну. Полагаю, вам следует просто принять волю супруга, а раскаяние укажет вам способ использования означенной суммы.

Произнеся последнюю фразу, Деронда машинально взял шляпу, которую положил на пол рядом с креслом. Гвендолин ощутила, как сердце ее подпрыгнуло, словно стремилось помешать ему уйти. В тот же миг она встала, не понимая, что тем самым принимает очевидное намерение удалиться. Деронда, разумеется, тоже встал и сделал шаг навстречу.

– Я поступлю так, как вы велели, – торопливо проговорила Гвендолин. – Но что еще мне делать? – Никакие другие слова, кроме самых простых, не приходили в голову, но даже они, слетев с губ, показали ее абсолютную беспомощность. Гвендолин горько разрыдалась.

Деронда испытывал мучительную боль, но в то же время ясно осознавал неминуемые последствия своей слабости, а потому призвал на помощь всю выдержку. Едва Гвендолин вытерла слезы, он проговорил:

– Наверное, скоро вы с миссис Дэвилоу отправитесь в деревню?

– Да, через неделю или дней десять. – Гвендолин помолчала, глядя в окно, словно пыталась рассмотреть воображаемое будущее. – Я хочу быть доброй со всеми своими домочадцами. Они могут стать счастливее меня. Это лучшее, что я могу сделать?

– Думаю, да. Подобная обязанность не вызывает сомнений, – подтвердил Деронда. – Потом вы найдете другие обязанности. Взгляд на жизнь как на долг со стороны может показаться тоскливым, но на самом деле это не так. Жизнь становится тоскливой, когда нет стимула. А если вы начнете поступать в соответствии с вашим желанием приносить пользу другим, то получите неожиданное удовлетворение. Каждый ваш день будет наполнен смыслом, и жизнь ваша начнет расти подобно дереву.

Гвендолин посмотрела на него взглядом страждущего в пустыне путника, который вдруг услышал звук воды. Деронду поразил этот взгляд, и в его голосе послышалась страстная мольба:

– Глубокое горе пришло к вам в ранней молодости. Постарайтесь представить это испытание как подготовление к жизни, а не как наведенную на нее порчу. Да, пусть это станет подготовлением… – Любой, кому довелось бы услышать интонации Деронды, подумал бы, что он умоляет о собственном счастье. – Только подумайте! Вы избавлены от величайшего зла, порожденного браком, который сами считаете ошибкой. Представьте, что суровый ангел заметил вас на дороге зла, схватил за руку и показал ужас той жизни, от которой необходимо спастись. Подумайте обо всем случившемся как о предстоянии и извлеките правильный урок. Вы непременно станете одной из лучших женщин, рядом с которой люди буду радоваться, что появились на свет.

Слова подействовали на Гвендолин подобно прикосновению чудодейственной руки. Она почувствовала, как в ней просыпается могучая сила духа. Божественная надежда на моральное возрождение полна вдохновения, а душа, перед которой мы склоняемся в безусловной любви, дарит нам веру в себя. Однако новая жизнь Гвендолин казалась неотделимой от жизни Деронды. Впервые после ужасного события в море густой румянец покрыл ее лицо и шею, но она молчала.

– Не смею вас утомлять, – проговорил Деронда, протягивая ей руку на прощание.

Испугавшись, что он сейчас уйдет, Гвендолин молча вложила свою ладонь в его.

– Вы еще явно нездоровы, – добавил он, сжимая тонкие пальцы.

– Я не могу спать, – ответила она грустно и, вздрогнув от леденящего страха, добавила: – Видения никак не уходят, повторяются снова и снова.

– Постепенно острота воспоминаний смягчится, – заверил Деронда, не в силах выпустить ее руку и решительно уйти.

– Сэр Хьюго обещал приехать в Диплоу, – сказала Гвендолин, ухватившись за заранее подготовленную фразу. – И вы тоже обязательно приезжайте.

– Возможно, – ответил Деронда, но, почувствовав, что говорит холодно, поспешно добавил: – Да, приеду. – И крепко сжал ее руку, показывая, что прощается.

– А сюда вы больше не придете, пока я в городе? – с робкой грустью спросила Гвендолин, опять побледнев.

Что оставалось Деронде?

– Если я могу принести вам пользу… если вы желаете меня видеть… обязательно приду.

– Я должна этого желать, – пылко подтвердила Гвендолин. – Иначе откуда взять силу? К кому еще обратиться за помощью? – Снова подступили рыдания.

Страдание отразилось на лице Деронды. Он выглядел несчастным, когда пообещал:

– Я непременно приду.

Гвендолин заметила эту перемену, однако ожидание новой встречи взяло верх над всем, и в душе воскресли надежда, воодушевление и отвага.

– Не расстраивайтесь из-за меня, – произнесла она тоном нежного убеждения. – Я запомню каждое ваше слово – все до единого. Я запомню вашу веру в меня и постараюсь ее оправдать.

Гвендолин твердо посмотрела Даниэлю в лицо и опять подала руку, однако на губах не появилось даже тени улыбки. После смерти мужа она никогда не улыбалась. Стоя в неподвижном молчании, она напоминала печальную статую той Гвендолин, чей смех всегда раздавался среди самых серьезных людей.

Печаль пронзила сердце Деронды. Можно ли представить более трудное положение для мужчины, полного нежного сочувствия, но наделенного благоразумием и предусмотрительностью? Лишь он один знал истинную причину страданий Гвендолин: оттолкнуть ее от себя означало бы обречь на опасное одиночество. В то же время Деронда понимал, что рано или поздно в их отношениях наступит мучительный перелом.

До отъезда Гвендолин он несколько раз приходил на Парк-лейн, однако беседы происходили в присутствии миссис Дэвилоу, а потому не были столь волнующими. Решив принять наследство, Гвендолин составила план, о котором любила говорить: вместе с мамой и сестрами вернуться в Оффендин, чтобы, как она выразилась, восстановить жизнь в том виде, какой она была, когда все вокруг дышало счастьем, только она об этом не знала. Идея не утаилась от сэра Хьюго, и баронет благородно возложил на себя обязанность сдать Гэдсмер за сумму, значительно превышающую стоимость аренды Оффендина. Все это было подробно изложено Деронде, который охотно вступил в обсуждение занимавшей Гвендолин темы. О том, что занимало лично его, он не обмолвился ни словом, а она не спрашивала, поскольку сосредоточилась на его приезде в Диплоу еще до окончания осени. К тому же Гвендолин совсем не думала о том, что Лапидоты – маленькая еврейка и ее брат – способны повлиять на ее судьбу ничуть не меньше, чем забродившие политические или социальные дрожжи влияют на мировую историю.

Глава IX

Тем временем отношения Эзры и Майры со своим другом и благодетелем становились все крепче.

Расставшись с дочерью, Лапидот-старший вознамерился вложить полученные деньги в игру, надеясь получить более существенную сумму и оставив без внимания прочие возможности или решения. До тех пор пока не потерял все, он ни разу не задумался о необходимости вновь обратиться к Майре или отважиться на беседу с сыном. В первый момент он испугался встречи с Эзрой, как испугался бы любой другой неприятной необходимости, а обладание кошельком дочери на время избавляло от мысли о нужде. Страсть к риску действовала на него несравнимо сильнее физического голода, однако хотя бы раз в день он должен был питаться, а для этого требовались деньги. Во время краткого посещения здания с вывеской «Пирамиды» он сначала удвоил ставку, потом утроил и, наконец, потерял все тридцать шиллингов. Выйдя из заведения с пустым кошельком в кармане, Лапидот задумался, как лучше поступить: заложить изящную вещицу и сделать новую ставку или предстать перед дочерью в благообразном виде, вернув кошелек и заявив, что потратил деньги на оплату счета за жилье. Следует заметить, что, по мнению Лапидота, он имел полное право на имущество детей, и ради этого готов был вынести любое унижение при встрече с сыном. В конце концов, лучшее, что можно было сделать в его положении, это поселиться вместе с собственными детьми. Чем больше он думал о встрече с Эзрой, тем меньше боялся, сконцентрировав внимание не столько на угрозе унижения, сколько на возможности легко и безопасно положить что-нибудь в карман.

В результате недолгого размышления Лапидот отправился на маленькую площадь в Бромптоне в надежде встретить дочь. Уже наступил вечер, и, едва подойдя к подъезду, Лапидот сразу понял, что Майра дома: из окна доносился знакомый голос.

Майра сидела за пианино и пела «Сердце, мое сердце», а Эзра слушал с закрытыми глазами, когда миссис Адам осторожно приоткрыла дверь и смущенно сказала:

– Джентльмен внизу утверждает, что он ваш отец, мисс.

– Сейчас спущусь. – Майра немедленно встала и посмотрела на брата.

– Нет, Майра, не надо, – решительно возразил Эзра. – Пусть поднимется, миссис Адам.

Майра стояла, в волнении сжав руки и глядя на брата, который тоже поднялся и в этот миг выглядел потрясенным, хотя от его фигуры исходила решительность.

Открыв дверь, чтобы впустить посетителя, миссис Адам не отказала себе в удовольствии посмотреть на всех троих. Переведя быстрый взгляд с Эзры на Лапидота, она уверенно подтвердила:

– Точно: отец.

Лапидот заранее принял меланхоличный вид, однако в словах его послышалось искреннее волнение:

– Эзра, мой мальчик, вряд ли ты узнаешь меня после долгой разлуки.

– Узнаю тебя… слишком хорошо… отец, – ответил Эзра с язвительной торжественностью.

– Ах, ты недоволен мной! Ничего удивительного. Я знаю, что выгляжу не лучшим образом. Попав в затруднительные обстоятельства, человек не в состоянии следить за собой так, как сам того желает. Мне пришлось вынести немало страданий, поэтому знаю не понаслышке, – быстро ответил Лапидот. Говоря, он всегда чувствовал себя свободно и уверенно, и сейчас, повернувшись к Майре, протянул кошелек: – Вот твой кошелек, дорогая. Я подумал, что ты обрадуешься ему из-за той записки. Но деньги я истратил: пришлось оплатить счет за квартиру и еду. Я знал, что ты захочешь, чтобы я освободился от долгов, и вот теперь стою без единого фартинга в карманах и жду милости от своих детей. Вы можете меня выгнать, даже не вызывая полицию. Только скажи, Майра: «Отец, ты мне надоел. Когда я не могла без тебя обойтись, ты обо мне заботился и тратил на меня все свои средства. Но теперь ты мне не нужен». Только произнеси эти слова, и я исчезну, как искра, чтобы никогда больше не появиться и не испортить тебе удовольствие. – Как обычно, слезы появились сначала в голосе.

– Тебе известно, отец, что я никогда не произнесу таких слов, – возразила Майра.

Боль ее не стала легче оттого, что ложь проявилась во всем, кроме очевидного желания остаться в доме.

– Майра, сестра моя, покинь нас! – требовательно произнес Эзра.

Девушка взглянула на брата умоляюще и, взяв за руку, проговорила тихо, но так, чтобы Лапидот смог услышать:

– Помни, Эзра: ты сказал, что мама никогда не закрыла бы перед ним дверь.

– Доверься мне и иди, – ответил Эзра.

Она вышла из комнаты и направилась к лестнице, однако не стала подниматься, а присела на одну из ступенек с лихорадочно бьющимся сердцем. Что, если непримиримыми словами брат заставит отца уйти?

Лапидот догадался, какие мысли зреют в сознании сына, однако уже освоился в ситуации и приготовился с холодным превосходством встретить любую попытку унижения. Любую проповедь этого изможденного сына, чей голос звучал словно из склепа, следовало принять как нечто неизбежное – точно так же, как человек, укрывшийся от бури в соборе, принимает доносящееся с кафедры религиозное нытье.

Лапидот не родился жестоким, а стал таким.

– Это жилище, – начал Эзра, – оплачивается частично за счет щедрости дорогого друга, который поддерживает меня, и частично за счет трудов моей сестры, которая сама зарабатывает себе на жизнь. Пока у нас есть дом, мы не выгоним тебя на улицу, не отдадим на волю пороков. Хотя отец наш нарушил семейный долг, мы признаем свои обязательства. Но я никогда не смогу тебе доверять. Ты сбежал, забрав все деньги и оставив после себя лишь неоплаченные долги. Ты бросил маму, украв у нее дитя и разбив ей сердце. Ты стал игроком, сменив стыд и совесть на неутолимый азарт, и был готов продать дочь – уже продал, да только она спаслась бегством. Совершивший такие поступки человек недостоин доверия. Ты получишь кров, еду, постель и одежду. Мы исполним свой долг, потому что ты – наш отец, но доверия не жди. Ты порочен, потому что сделал несчастной нашу мать. Такой отец – позорное клеймо на наших лбах, однако его положил Всевышний, и даже если бы человеческое правосудие высекло тебя за преступления, а твое беспомощное тело было выставлено перед всеобщим презрением, мы бы сказали: «Это наш отец. Расступитесь, чтобы мы могли унести его с ваших глаз».

Лапидот не смог предугадать, что слова сына поразят его в самое сердце. Как только Эзра умолк, Лапидот упал на стул, спрятал лицо в ладонях и заплакал, как женщина.

Эзра вернулся в кресло и погрузился в молчание, утомленный извержением вулкана чувств, долгие годы хранимых под спудом одиночества и безмолвия. Худые руки дрожали, а чувствовал он себя так, словно шагнул навстречу зову смерти. Сидя на лестнице, Майра уловила знакомые всхлипывания и не смогла остаться безучастной. Открыв дверь, она поспешила к брату и обеими ладонями сжала его дрожащую руку. Эзра ответил на пожатие, но не произнес ни слова и даже не посмотрел на сестру.

Услышав шаги Майры, Лапидот поднял голову, вытер платком слезы и жалобно произнес:

– Прощай, дочь. Отец больше никогда тебя не потревожит. Он заслуживает собачьей смерти и умрет в придорожной канаве. Если бы твоя мать была жива, она бы меня простила, ведь тридцать четыре года назад, под чуппой, я надел ей на палец кольцо, и мы стали единым целым. Да, она простила бы меня и мы провели бы старость вместе. Но я не заслужил этого. Прощай.

Произнеся последнее слово, Лапидот встал, но Майра удержала его за руку и воскликнула не в слезах и горе, а в священном страхе:

– Нет, отец, нет! – Повернувшись к брату, она спросила: – Эзра, ты отказал ему в приюте? Останься, папа, и ни о чем не думай. Эзра, я этого не вынесу. Разве можно приказать отцу: «Уйди и умри»?

– Я такого не говорил, – с усилием ответил Эзра. – Напротив, я сказал, что он может остаться и жить с нами.

– В таком случае ты непременно останешься, отец. Я позабочусь о тебе. Пойдем со мной. – Майра увлекла его к двери.

Именно этого и добивался Лапидот.

Майра привела отца в маленькую комнату внизу и объяснила:

– Это моя гостиная, а за ней есть спальня, которая отныне станет твоей. Здесь тебе будет хорошо. Считай, что ты вернулся к маме и она тебя простила: беседует с тобой через меня. – Эти слова Майра произнесла умоляющим тоном, однако не нашла сил обнять отца.

Лапидот быстро восстановил самообладание и заговорил с дочерью об улучшении ее голоса, а когда миссис Адам принесла ужин, вступил в вежливую беседу, чтобы показать, что непрост, хотя в данное время одежда рекомендует его не лучшим образом.

Ночью – как обычно, лежа без сна – он задумался, сколько денег может быть у Майры, а затем мысленно вернулся в казино, вспомнив методику своей игры и обстоятельства проигрыша.

О своем сыне, исполненном гнева, он не думал вовсе.