Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 51 страниц)

– В верхней одежде действительно было слишком жарко.

Далее все направились по гравийной дорожке, которая привела на просторный двор, где стояла прекрасная церковь, давным-давно – возможно, со времен варваров-завоевателей, находивших ханжеское удовлетворение в оскорблении жрецов Бала и образов небесной царицы Ашторет, – превращенная в конюшню. Внешняя часть постройки, кроме заложенной кирпичом и увитой плющом двери, выглядела обезображенной, лишенной флеронов и горгулий. Хрупкий известняк раскрошился и отвалился кусками, уступив агрессии мягкого темного лишайника. Высокие узкие окна также были заложены кирпичом, а широкие верхние защищены решетками или вентиляционными ставнями. В лучах низкого зимнего солнца церковь представляла поразительную картину. Впрочем, если отбросить духовное или благочестивое негодование, глаза с удовольствием впитывали пикантную живописность старины. Каждый из увенчанных точеными арками приделов, где сквозь пыльный налет на окнах просвечивали алые, оранжевые, голубые и светло-сиреневые островки витражей, был превращен в стойло. Хоры были уничтожены, пол выровнен, вымощен и дренирован по новейшей технологии. Проникающие сквозь верхние окна мягкие лучи освещали лоснящиеся коричневые и серые бока и крупы; красивые конские морды с трепещущими ноздрями, с живым интересом глядящие поверх лакированных темных перегородок; сено, свисающее с крюков там, где когда-то из алтаря взирали святые; охапки золотистой соломы; маленького бело-коричневого спаниеля, уютно устроившегося на спине старой лошади, и похожих на четырех изувеченных мучеников древних ангелов, по-прежнему поклоняющихся своему затерянному богу. Весь этот удивительный мир венчала величественная остроконечная, не тронутая побелкой крыша. Сквозь паутину и полумрак она таинственно являла свои линии и цвета, в то время как каждый стук копыта наполнял свод раскатами грома – настолько мощными, что с улицы доносился ответный лай собак.

– О, какое великолепие! – воскликнула Гвендолин, сразу забыв обо всем; она слегка опьянела от простора двора и здания, а также от сознания собственной важности в этом волшебном мире. – Восхитительно! Жаль только, что не в каждом стойле есть лошади. Эта конюшня нравится мне в десять раз больше, чем конюшня в Диплоу!

Однако, едва произнеся эти слова, она вдруг одернула себя и невольно посмотрела на Деронду, который зачем-то снял шляпу и держал ее перед собой, как будто вошел в настоящую церковь. Как и все остальные, он смотрел на Гвендолин, и, к ее крайнему раздражению, их взгляды встретились. Она испугалась, что выдала направление своих мыслей, и покраснела. Сэр Хьюго, услышав о ее желании обладать какой-то частью Аббатства, мог счесть ее замечание неприличным. Что касается Деронды, он, должно быть, почувствовал к ней презрение. Гвендолин была так раздражена, что даже не сумела с обычной легкостью загладить ошибку игривыми словами и сделала вид, что рассматривает крышу. Если кто-то из присутствующих и обратил внимание на ее румянец, то не понял его причины. Румянец – это не язык, а всего лишь сомнительный сигнал, способный означать любое из двух противоречивых положений. Только Деронда частично отгадал причину ее переживаний, однако, наблюдая за Гвендолин, он и сам находился под наблюдением.

– Сняли шляпу перед лошадьми? – с легкой насмешкой спросил Грандкорт.

– Почему нет? – отозвался Деронда, надевая шляпу, которую снял машинально.

Между тем все гости занялись осмотром лошадей. Грандкорт вежливо воздерживался от похвал, лениво соглашаясь с любым мнением сэра Хьюго, который то ругал, то воспевал одно и то же животное, утверждая, что ни за что бы не купил его в молодости, когда безумно гордился своими лошадьми, но в то же время доказывая, что оно куда лучше более дорогих сородичей.

– В наши дни конюшня все глубже залезает в карман, и я очень рад, что избавился от этого зуда, – усмехнулся сэр Хьюго, когда все вышли во двор.

– Что должен делать мужчина? – спросил Грандкорт и сам ответил: – Ездить верхом. Не представляю, чем еще можно заниматься. Но трудно назвать верховой ездой сидение на лошадях, многочисленные изъяны которых колют глаза.

Столь деликатный, дипломатичный отзыв о конюшне сэра Хьюго не требовал немедленной реакции. Чувствуя, что разговор иссяк, баронет обратился ко всем присутствующим:

– Ну а теперь отправимся осматривать монастырь – самую красивую, прекрасно сохранившуюся часть поместья. Кажется, что еще вчера там ходили монахи.

Однако Гвендолин задержалась, чтобы посмотреть на привязанных собак – возможно оттого, что ощущала некоторую подавленность. Грандкорт подождал жену и тихо приказал:

– Возьми меня под руку!

Она послушалась.

– Жутко тоскливо таскаться по всем этим закоулкам, да еще без сигары, – проворчал он.

– Я думала, тебе понравится.

– Понравится! Бесконечная болтовня. А еще попытка поддержать некрасивых девушек. Стоило приглашать гостей, чтобы заставлять их смотреть на таких уродин? И как только этот жирный Деронда может разговаривать с мисс Фенн?

– Почему ты называешь его жирным? Неужели он настолько тебе неприятен?

– Неприятен? Ничуть. Какое мне дело до того, что он жирный? Меня это не касается. Если хочешь, я снова приглашу его в Диплоу.

– Не думаю, что он примет приглашение. Мистер Деронда слишком умен и образован, чтобы интересоваться нами, – возразила Гвендолин, решив, что мужу полезно услышать, что кто-то может смотреть на него свысока.

– Никогда не замечал, чтобы ум и образование меняли мужчину. Есть только два варианта: либо он джентльмен, либо нет, – отрезал Грандкорт.

То обстоятельство, что молодожены стремятся хотя бы на минуту остаться вдвоем, все сочли вполне понятным. Компания не тревожила их до тех пор, пока, войдя в сад, не остановилась перед монастырской стеной, где тринадцать лет назад, среди осыпающихся лепестков роз, мы увидели познавшего первую печаль Даниэля Деронду. Монастырь был построен из более прочного камня, чем церковь, и безжалостным силам природы не удалось его разрушить. Он представлял редкий образец северной архитектуры – полукруглые, обрамленные колоннами окна, не предназначенные для остекления, – а тонко проработанный лиственный орнамент капителей сохранил каждое прикосновение резца. Гвендолин оставила мужа и присоединилась к другим дамам, которым Деронда объяснял изящество украшений, соединивших свободу воображения с точностью передачи природных форм.

– Интересно, как случается чаще: мы учимся любить реальность, увидев ее изображения, или, наоборот, оцениваем изображения в соответствии с реальностью? – задумался он вслух. – В детстве эти капители научили меня замечать красоту листьев.

– Наверное, вы можете представить каждую их линию даже с закрытыми глазами, – предположила Джульетта Фенн.

– Да. Я постоянно повторял их в уме, потому что долгие годы этот двор воплощал для меня образ монастыря, и когда в книгах заходила речь о монахах, сразу вспоминался этот пейзаж.

– Должно быть, это место очень вам дорого, – заметила мисс Фенн вполне невинно. – Большинство строений похожи друг на друга, а это неповторимо, и вы знаете каждую его трещину. Думаю, ни один другой дом не сможет заменить его в вашем сердце.

– О, я всегда ношу его с собой, – невозмутимо ответил Деронда. – Для большинства людей дом детства остается лишь дорогим воспоминанием – не уверен, но думаю, тем лучше. Этот образ никогда не тускнеет и не приносит разочарований.

Гвендолин не сомневалась, что он говорит так из деликатности по отношению к ней и Грандкорту, зная, что они его слышат. Ее же считает эгоисткой, думающей исключительно об обладании наследством его отца. Но что бы ни говорил Деронда, в ее душе всегда таилась боль из-за того, что обстоятельства рождения не позволяли ему унаследовать положение отца. А полагая, что она радуется преимуществу мужа, какие чувства он может испытывать, кроме презрительной жалости? Больше того: Гвендолин не сомневалась, что Деронда избегает ее, предпочитая беседовать с другими, что тем не менее было крайне нелюбезно с его стороны.

Из гордости более не заговаривая с ним, Гвендолин проявила живой интерес к разглядываю портретов в галерее над кельями, сыпала острыми замечаниями, не обращаясь непосредственно к нему, однако наигранное воодушевление чрезвычайно ее утомило. После экскурсии Грандкорт отправился играть в бильярд, а она спряталась в отведенном ей милом будуаре, где смогла предаться своему несчастью.

Да, несчастью. Эта красивая здоровая молодая женщина, в свои двадцать два года познавшая удовлетворение честолюбивых устремлений, больше не испытывала желания целовать свое прекрасное отражение в зеркале. Она созерцала его и удивлялась, как можно быть такой несчастной. Уверенность в собственной неоспоримой власти, которая в девичестве поддерживалась в ней поклонением окружающих, бесследно исчезла. За семь недель брака, показавшихся ей половиной жизни, муж добился власти над ней, сопротивляться которой она могла не больше, чем парализующему воздействию электрического ската. В маленьком девичьем мирке воля Гвендолин казалась непреложной, однако это была воля человека, подверженного множеству воображаемых страхов. А теперь она столкнулась с волей, которая, как удав, обхватила ее, не боясь раскатов грома. Однако Грандкорт действовал не без расчета: в действительности он с удивительной прозорливостью угадал то душевное состояние жены, в котором ее гордый мятежный дух терял силу и смирялся перед ним.

Гвендолин сожгла письмо Лидии Глэшер, боясь, что его увидят другие глаза, и упрямо скрывала от Грандкорта истинную причину бурной истерики по приезде в поместье, объясняя ее усталостью и волнением после свадьбы. Обстоятельства вынудили ее солгать.

– Не спрашивай. Причина в моих чувствах, в неожиданной смене обстановки.

Слова из рокового письма тяготили совесть страшным пророчеством и постоянно будили воспоминания о свидании возле Шепчущих камней. Гвендолин с ужасом думала о том, что Грандкорт может о нем узнать: настолько нелепой теперь виделась идея поговорить с ним о миссис Глэшер и детях и убедить его достойно позаботиться о них. Вынести любые душевные муки теперь казалось легче, чем признаться, что еще до свадьбы она все знала, а выйдя за него замуж, нарушила данное слово. Гвендолин была готова пойти на все, только чтобы завеса тайны между ней и Грандкортом однажды не поднялась и не дала ему право издеваться над ней. После прочтения письма миссис Глэшер Гвендолин стала испытывать страх перед мужем.

Между тем Грандкорт все это время знал ее тайну. Правда, ему не было известно, что она нарушила данное Лидии обещание, да он и не придал бы этому обстоятельству большого значения, однако знал не только то, что рассказал Лаш о встрече возле Шепчущих камней, но и то, что Гвендолин скрыла истинную причину своей истерики в день свадьбы. Грандкорт не сомневался, что к бриллиантам Лидия приложила некую записку, которая вызвала у Гвендолин отвращение к нему и страх перед признанием. Грандкорт не испытывал по этому поводу сожаления и не говорил себе, подобно многим мужчинам, что надежды на счастливый брак не оправдались. Он хотел жениться на Гвендолин – и женился. Грандкорт не был склонен к сожалению и раскаянию. Почему джентльмен, никогда не руководствовавшийся в жизни чувствами, должен искать их в семье? Он понял, что условия его власти над женой изменились, отчего эта власть только укрепилась. Грандкорт понимал, что женился не на простушке, не способной понять, что выхода нет, или увидеть подстерегающие за углом бедствия, а на гордой девушке, обладавшей достаточным умом, чтобы не попасть в глупое положение, отказавшись от всех привилегий ее нового положения. А если, чтобы принять правильное решение, ей потребуются многозначительные намеки, он, со своей стороны, позаботится, чтобы эти намеки прозвучали.

Несмотря на мучительные переживания, Гвендолин ни на миг не забывала о необходимости держаться в высшей степени достойно и выглядеть, что называется, счастливой. Обнаружить даже малейшее разочарование было бы таким унижением, которое разбередило бы и без того болезненные раны. Кем бы ни оказался ее муж, она вознамерилась нести свой крест так, чтобы не вызывать жалости. О будущем она думала с тяжелым предчувствием: Грандкорт вызывал у нее страх. Бедняжка, когда-то наивно полагавшая, что будет повелевать этим вялым воплощением любезной почтительности, теперь с изумлением осознала, что даже не представляла, какую позицию способен занять мужчина по отношению к супруге и во что может превратиться их совместная жизнь. До свадьбы Грандкорт неизменно подчинялся кокетству – будь то намеренному или невольному, – однако брак уничтожил подобную возможность воздействия на него. Гвендолин осознала, что Грандкорт всегда поступает только так, как хочет, а у нее нет средств ни побороть его волю, ни избежать насилия.

То, что произошло между супругами, прежде чем жена надела бриллианты, можно считать образцом отношений. Однажды вечером, незадолго до приезда в Аббатство, им предстояло ужинать в Брэкеншо-Касле. Гвендолин дала себе слово, что никогда в жизни не наденет эти украшения, ибо вокруг них, как в страшном сне, терзая и без того встревоженную душу, ползали ужасные проклятия Лидии.

В белом платье, с подаренными мужем изумрудами в ушах и на шее, Гвендолин спустилась в кабинет Грандкорта.

Грандкорт стоял спиной к камину и ждал ее появления.

– Я тебе нравлюсь? – спросила Гвендолин, стараясь говорить весело.

Она с удовольствием ждала визита в Брэкеншо-Касл в новом почетном качестве: люди, чьи обстоятельства печально запутаны, с наслаждением обедают в обществе знакомых, пребывающих в приятном неведении относительно их страданий.

– Нет, – ответил Грандкорт.

Гвендолин предчувствовала, что история с бриллиантами не обойдется без борьбы, однако не знала, что последует за этими слова мужа, поэтому растерялась. Между тем Грандкорт тихо, презрительно продолжил:

– Мне ничего в тебе не нравится.

– О господи! – воскликнула Гвендолин. – И что же мне делать?

– Надеть бриллианты, – произнес Грандкорт, глядя на нее в упор.

Гвендолин боялась проявить чувства, но в то же время осознавала, что под взглядом мужа краска залила ее лицо.

– О, пожалуйста, только не это. Думаю, бриллианты совсем не в моем стиле, – как можно равнодушнее произнесла она.

– То, что ты думаешь, не имеет никакого отношения к делу, – заявил Грандкорт. – Я хочу, чтобы ты надела бриллианты.

– Пожалуйста, не настаивай: мне очень нравятся эти изумруды, – испуганно взмолилась Гвендолин.

Казалось, что белая рука, в эту минуту теребившая бакенбард, может так же невозмутимо обхватить ее шею и задушить.

– Сделай одолжение, объясни, почему ты не хочешь надеть бриллианты, когда я этого желаю, – процедил Грандкорт сквозь зубы.

Дальнейшее сопротивление не имело смысла. Все, что она могла сказать, повредило бы ей больше, чем повиновение. Гвендолин медленно повернулась и направилась к себе. Доставая шкатулку с украшениями, она подумала, что Грандкорт, вероятно, подозревает о письме и что ему доставляет удовольствие ее мучить.

«Он наслаждается, заставляя собак и лошадей дрожать от страха перед ним, – думала она, с ужасом открывая шкатулку. – Скоро то же самое случится со мной: я буду дрожать от страха. Что делать? Нельзя же попросить мир сжалиться!»

Гвендолин собралась позвонить горничной, но в этот момент услышала, как за спиной скрипнула дверь. Обернувшись, она увидела Грандкорта.

– Кто-то должен их застегнуть, – произнес он, приближаясь.

Гвендолин не ответила, и пока он надевал ей бриллианты, просто стояла неподвижно. Несомненно, он привык застегивать их на другой. С горьким сарказмом Гвендолин подумала: «Какая высокая привилегия – лишить кого-то этой чести!»

– Почему ты дрожишь? – осведомился Грандкорт, застегнув вторую сережку. – Надень побольше мехов. Терпеть не могу смотреть на женщину, которая входит в комнату и дрожит от холода. Если уж ты моя жена, то постарайся вести себя достойно.

Эта воинственная речь прозвучала вполне убедительно, и Гвендолин заставила себя собраться с силами. Только для нее вокруг бриллиантов витали страшные проклятия; остальные же увидели красивую молодую леди в прекрасных драгоценностях, которые ей чрезвычайно шли, а Грандкорт мысленно отметил, что жена слушается поводьев.

– Да, мама, я вполне счастлива, – заявила Гвендолин, вернувшись в Диплоу. – Райлендс ни капли не разочаровал. Поместье намного больше и красивее этого. Тебе не нужно еще денег?

– Разве ты не знаешь, что в день свадьбы мистер Грандкорт оставил мне письмо? Я буду получать восемьсот фунтов в год. Он хочет, чтобы я оставалась в Оффендине, пока вы здесь, в Диплоу. А если неподалеку от Райлендса найдется симпатичный коттедж, потом мы с девочками сможем жить там без особых затрат. Тогда скорее всего бо́льшую часть года ты будешь рядом.

– Мы должны предоставить это мистеру Грандкорту, мама.

– О, конечно. Необыкновенно мило с его стороны пообещать платить за Оффендин до июня. Мы сможем прекрасно обойтись без слуг. Оставим только Крейна для работы в саду. Добрая мисс Мерри останется с нами и поможет вести хозяйство. Вполне естественно, что мистер Грандкорт намерен поселить меня в хорошем доме неподалеку от вас, и отказаться я не могу. Значит, он ничего тебе не сказал?

– Нет. Должно быть, хотел, чтобы я услышала об этом от тебя.

На самом деле Гвендолин беспокоила судьбы матушки, однако она не смогла преодолеть робость и обратиться к мужу с простым вопросом. Теперь же она чувствовала себя обязанной поблагодарить его за заботу.

– Очень приятно, что ты обеспечил маму. Ты взвалил на свои плечи нелегкий груз, женившись на девушке, у которой нет ничего, кроме родственников.

Грандкорт небрежно ответил:

– Не могу же я позволить ей жить так, как будто она мать лесника.

«По крайней мере он не жаден, – подумала Гвендолин. – Моя свадьба принесла пользу хотя бы маме».

Гвендолин часто сравнивала свое нынешнее положение с тем, что было бы, если бы она не вышла замуж, и старалась убедить себя, что жизнь вообще не спешит никого радовать. Если бы она не приняла предложение Грандкорта, то сейчас оглядывалась бы назад с тем же горьким чувством, которое безуспешно пыталась прогнать. Мрачность матушки, которая так раздражала прежде, теперь представлялась Гвендолин естественным настроением замужней женщины. Да, она все еще надеялась, что сможет устроить жизнь иначе, однако теперь это «иначе» означало только то, что она будет стойко переживать неприятности – так, чтобы никто о них не заподозрил. Гвендолин постоянно обещала себе, что со временем привыкнет к сердечным ранам и найдет новые возможности забыться в радостных ощущениях так же легко, как иногда, в утренние часы, забывалась в скачке верхом. Она могла бы пристраститься к игре. В Лебронне рассказывали истории о светских дамах, подверженных азарту. Сейчас, издалека, это занятие казалось скучным, но кто знает: может быть, если снова начать играть, страсть проснется? Кроме того, она могла получать удовольствие, поражая своим блеском общество, чем занимались в городе знаменитые красавицы, мужья которых могли позволить себе хвастаться женами. Все мужчины поклонялись им: они обладали великолепными экипажами и туалетами, появлялись в общественных местах, вели недолгие беседы и оттачивали собственное совершенство. Если бы только она могла испытывать острый интерес к этим удовольствиям, как раньше! А что касается возможности разнообразить семейную жизнь романтическими похождениями, о которых она имела представление только по французским романам, то поклонники, готовые приспосабливаться к ее предполагаемым вкусам, вызывали у нее только скуку и отвращение. Много безрассудного и греховного совершается без удовольствия, но нельзя мечтать о чем-то, если не надеешься на какую-нибудь радость, а Гвендолин утратила способность надеяться. Уверенность в себе и в своей счастливой судьбе сменилась раскаянием и страхом. Она больше не доверяла ни себе, ни будущему.

Это осознание своего беспомощного положения только усиливало ту власть над ее сознанием, которую Деронда получил уже в первую встречу. Умел ли он смотреть на вещи по-новому и мог ли научить внутренней защите от грядущих событий которых Гвендолин боялась, как обещанного возмездия? Об окружающих Гвендолин давно привыкла думать как об устаревших книгах – слишком знакомых, чтобы оставаться интересными. Деронда же привлек ее внимание ощущением новизны, способным возбудить и в ней новое чувство.

«Если бы только он мог сам узнать все обо мне, – думала Гвендолин, глядя на себя в зеркало – не с восторгом, а с новым печальным чувством товарищества. – Если бы он понял, что я не настолько достойна презрения, как ему кажется, что я в глубоком горе и хочу, если удастся, стать лучше». Без торжественной церемонии и церковного облачения чувства Гвендолин обратили молодого человека, всего несколькими годами старше ее, в священника, которому она безусловно верила. Но подобная вера часто служит источником развития и для предмета, на который она обращена. Те, кто нам доверяет, нас обучают. Не исключено, что идеальным посвящением в духовный сан Гвендолин готовила Деронде некий урок.