Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 51 страниц)

Глава V

– Мама, сходи, пожалуйста, в церковь, – распорядилась Гвендолин. – Хочу встретиться с герром Клезмером наедине. (В ответ на ее просьбу он написал, что приедет в одиннадцать.)

– По-моему, это неприлично, – с тревогой возразила миссис Дэвилоу.

– Наши проблемы слишком серьезны, чтобы думать о приличиях. – Гвендолин презрительно пожала плечами. – Они настолько же нелепы, насколько оскорбительны.

– Не возражаешь, если с тобой останется Изабель? Она будет просто сидеть в уголке.

– Нет, это невозможно. Она будет грызть ногти и таращиться на нас, чем вызовет раздражение. Поверь, мама, я должна встретить его одна. Уведи всех в церковь.

Разумеется, Гвендолин настояла на своем решении, уступив лишь в одном: мисс Мерри и две младшие дочери должны были сидеть в столовой у окна, чтобы дом не выглядел необитаемым.

Воскресное утро выдалось восхитительным. Лучи меланхоличного осеннего солнца ложились на пожухлую траву в саду, мягко проникали в окна, отражались на старинной мебели и на зеркале в резной раме. Теплый свет оживлял выцветшую гобеленовую обивку стульев, темные загадочные картины на стенах, старинную фисгармонию, за которой в день приезда в Оффендин Гвендолин развлекалась, представляя святую Цецилию, двери гардероба, где она нашла платье для роли Гермионы. Сейчас это яркое воспоминание заявило о себе особенно настойчиво: разве не тогда Клезмер восхитился красотой ее позы и естественностью выражения? Все, что он сказал, теперь имело для Гвендолин особенную важность: возможно, еще никогда в жизни она не ощущала такой непреодолимой душевной зависимости, такой болезненной потребности услышать мнение другого человека, как в настоящую минуту. Она чувствовала себя способной на все, но все же хотела, чтобы это мнение было подтверждено кем-то другим. Беспокоило Гвендолин только то, что Клезмер очень плохо ее знал, а потому имел недостаточно оснований, чтобы вынести верное суждение.

Чтобы скоротать время, Гвендолин принялась перебирать ноты, но заметив себя в зеркале, отвлеклась на созерцание собственного отражения. Одетая во все черное, без единого украшения, с сияющей белой кожей, оттененной светло-каштановыми волосами и черным воротником платья, она могла бы вдохновить скульптора, задумавшего создать древнеримскую статую из черного, белого и розового мрамора.

– Я по-настоящему красива, – подходя к зеркалу, сказала Гвендолин, но не с восторгом, а с серьезным убеждением. Относительно своей бесспорной красоты она была уверена, однако любила, чтобы и другие это подтверждали.

Долго предаваться размышлениям ей не пришлось. Стук колес, громкий звонок и звук открывающейся двери сообщили, что ожидание не принесло разочарования. Несмотря на уверенность в себе, Гвендолин почувствовала волнение. Клезмер внушал ей ужас, являясь частью того мира, который не зависел от ее желаний. Бедняжка! Эта минута была для Гвендолин более тревожной, чем все время, проведенное с Грандкортом. Тогда решался вопрос, надо ли выходить замуж за этого человека. Сейчас же следовало решить задачу посложнее: нужен ли муж вообще или удастся добиться успеха самостоятельно и удовлетворять безмерное самолюбие, не ограничивая себя путами брака.

Клезмер остановился в дверях гостиной и галантно поклонился. Гвендолин подала ему руку и с необычной серьезностью проговорила:

– Вы очень любезны, герр Клезмер. Благодарю за визит и надеюсь, что не показалась вам излишне самонадеянной.

– Я принял ваше желание как лестный приказ, – ответил Клезмер так же степенно.

Он и в самом деле отложил собственные дела, чтобы сосредоточить внимание на том, о чем хотела побеседовать мисс Харлет, однако после вчерашних событий темперамент его все еще пребывал в состоянии крайнего возбуждения, отчего он говорил резче, чем обычно.

Гвендолин переживала слишком глубокое волнение, чтобы обращать внимание на формальности. Она встала по одну сторону фисгармонии, а Клезмер – по другую, и устремил на нее пугающе пронзительный взгляд. Всякое жеманство казалось неуместным, и Гвендолин сразу перешла к делу.

– Хочу попросить у вас совета, герр Клезмер. Мы потеряли все свое состояние и остались без средств к существованию. Я должна зарабатывать себе на хлеб, а также желаю обеспечить маму, чтобы избавить от жизненных невзгод. Я могу избрать только одно поприще – и оно мне больше всего нравится – это выступать на сцене. Конечно, хотелось бы занять высокое положение, вот я и подумала: если вы считаете меня способной… – здесь Гвендолин занервничала еще больше, – я хочу учиться пению и стать певицей.

Клезмер положил шляпу на фисгармонию и, словно стараясь сосредоточиться, скрестил руки на груди.

– Я знаю, – продолжила Гвендолин, то краснея, то бледнея, – что мой метод пения имеет массу недостатков. Но меня плохо учили. Уверена, что могу многое исправить, могу заниматься. Вы поймете мое желание петь и играть так же мастерски, как Гризи[33]33
  Гризи Джулия (1811–1869) – итальянская оперная певица.


[Закрыть]. Я всецело полагаюсь на ваше суждение и не сомневаюсь, что вы скажете правду.

Почему-то Гвендолин не сомневалась и в том, что теперь, после обстоятельной просьбы, ответ Клезмера окажется благоприятным.

Однако Клезмер хранил молчание. Поспешно сняв перчатки и бросив их в шляпу, он отошел к окну. Испытывая сочувствие к молодой леди, он хотел смягчить приговор. Наконец, повернувшись к Гвендолин лицом, Клезмер произнес мягким, хотя и решительным тоном:

– Полагаю, вы не знакомы с артистами и не знаете их жизни?

– О нет, – ответила Гвендолин.

– Решаясь на такой важный шаг, вам необходимо учесть все, – продолжил Клезмер, возвращаясь к инструменту. – Прошу прощения, вам, должно быть, лет двадцать?

– Двадцать один, – уточнила Гвендолин, чувствуя, как в душе зарождается страх. – Считаете меня слишком старой?

Клезмер надул губы и поднял указательный палец.

– Многие начинают карьеру еще позднее, – заметила Гвендолин.

Клезмер оставил реплику без ответа и произнес как можно мягче:

– Скорее всего до сих пор вы не думали об артистической карьере. Пока не возникли трудности, вы не испытывали стремления или страстного желания стать актрисой?

– Пожалуй, нет. Но мне всегда нравилось выступать. Я играла на сцене. Вы помните, я участвовала в шарадах и играла роль Гермионы?

– Да-да, конечно, – поспешно подтвердил он. – Помню, прекрасно помню.

Он принялся мерить комнату шагами, что всегда делал, когда находился в волнении.

Гвендолин понимала, что ее оценивают, и, не предполагая, что чаша весов может склониться не в ее пользу, любезно заметила:

– Буду чрезвычайно благодарна, если вы дадите мне совет, каким бы он ни оказался.

– Мисс Харлет, – начал Клезмер, отчетливо произнося каждое слово, – не стану ничего от вас скрывать в этом деле. Я счел бы себя подлецом, если бы представил вам картину в розовом или черном цвете. Боги карают того, кто сознательно направляет другого по ложному пути. А если бы я обманул особу столь молодую, столь прекрасную, как вы, которая, несомненно, ищет в будущем счастье, то считал бы себя бесчестным. – Последнее слово Клезмер произнес шепотом.

Гвендолин похолодела, но, словно завороженная, продолжала в упор смотреть на Клезмера, не пропуская ни одного слова.

– Вы – красивая молодая леди, выросли в комфорте и свободе, всегда делали то, что хотели. Вы никогда не говорили себе: «Я должна это знать. Я должна это понимать. Я должна это делать». – Произнося три раза ужасное слово «должна», Клезмер поднял один за другим три пальца. – Одним словом, вы всегда оставались очаровательной молодой леди, в которой даже невежливо искать недостатки.

Он на мгновение умолк, а потом, скрестив руки на груди и выставив вперед волевой подбородок, продолжил:

– И вот с такой подготовкой вы желаете испытать жизнь артиста, желаете встать на путь напряженного, бесконечного труда, результат которого неведом. Признание придется зарабатывать, так же как хлеб. И то и другое будет приходить медленно, иногда дорогой ценой, а может и вообще не прийти.

Тон разочарования, который, как надеялся Клезмер, мог избавить его от более неприятных суждений, вызвал в душе Гвендолин только горячий протест.

– Мне казалось, что вы как истинный артист считаете свою жизнь полной почета и восторга, – обиженно возразила она. – Что, если я не умею делать ничего лучшего? Почему бы не рискнуть, как это делают другие?

– Ничего лучшего? – воскликнул Клезмер, слегка раздражаясь. – Нет, дорогая мисс Харлет, ничего лучшего не существует на свете. Я не порицаю жизнь истинного артиста, а, напротив, восхваляю. Я полагаю, что она доступна только избранным, которые любят искусство и готовы ради него, как все глубоко влюбленные, сносить все труды и лишения. Жизнь, полная почета? Да. Но почет завоевывают тяжким трудом. В том, чтобы носить жизнь, как ливрею, никакого почета нет.

В душе музыканта ожило волнение вчерашнего дня. Он намеревался как можно деликатнее вызвать в сознании Гвендолин мысль о ее неспособности к опасной, тяжелой артистической карьере, однако ее легкомысленное отношение к любимому делу вызвало в нем раздражение. Возникла опасность не на шутку рассердиться. Сознавая это, Клезмер внезапно умолк.

Впрочем, Гвендолин списала пыл маэстро на свойственную художественной натуре горячность, и потому особенно хотела убедить его в том, что трудности ее нисколько не пугают. Она была уверена, что стоит ей появиться на сцене, как она неминуемо произведет на всех тот же эффект, какой всегда производила в обычной жизни.

– Я готова на первых порах терпеть трудности, – настойчиво заговорила она. – Разумеется, никто не может внезапно стать знаменитым. Если вы будете любезны сообщить, какие шаги необходимо предпринять, у меня хватит мужества последовать вашему совету. Лучше подниматься в гору, чем оставаться в незавидном положении гувернантки.

Клезмер понял, что настало время говорить прямо.

– Я скажу, что вам надо сделать, хотя и не советую этого. Неважно, в чем состоит ваша цель: стать известной певицей или второсортной артисткой, – вы должны отправиться в Лондон в сопровождении матушки и начать серьезно учиться музыке и драматическому искусству.

Гвендолин попыталась что-то сказать, однако Клезмер поднял руку и решительно остановил ее:

– Знаю, вы мне скажете, что умеете декламировать, петь, играть, но, дорогая фрейлейн, все это необходимо забыть. Ваши таланты хороши для гостиной, но не для сцены. Вы даже не представляете, что такое совершенство! Первым делом нужно понять, к чему следует стремиться, а затем подчинить ум и тело строжайшей дисциплине. Прежде всего вы должны думать не о славе, а о совершенстве. Разумеется, в течение долгого времени вы не сможете ничего заработать, потому как об ангажементе нечего будет и помышлять. Вы будете нуждаться в деньгах для себя и своей семьи. Впрочем, – Клезмер нахмурился и махнул рукой, – так или иначе вы найдете себе кусок хлеба.

Слушая Клезмера, Гвендолин то краснела, то бледнела. Ее гордость была уязвлена, а последняя фраза лишила последней надежды. Пытаясь скрыть волнение, она опустилась в кресло и указала собеседнику на кресло напротив. Однако он не принял приглашения и продолжил, не изменив тона:

– Итак, какого же результата вы ожидаете от подобного самоотречения? Скажу честно: результат может оказаться сомнительным и скорее всего неблагоприятным.

Гвендолин ощутила, как к глазам подступают слезы, однако, стараясь не терять самообладания, спросила:

– Считаете, что мне не хватает таланта или что я слишком стара, чтобы начать учиться?

Клезмер неопределенно хмыкнул, а затем безжалостно произнес:

– Да! Если бы вы почувствовали желание и начали обучение лет семь назад, если не раньше, тогда другое дело. Шестилетняя дочка шута, помогающая отцу зарабатывать шиллинги, унаследует способность к пению от окружающих хористов и научится петь так же естественно, как говорить. Вот какое начало обещает успех. Любое великое достижение в музыке или в актерской игре требует долгого упражнения. Всякий раз, когда артист заявляет: «Пришел, увидел, победил», – это относится к его появлению на публике, тогда как сам он шел к успеху долгим и тяжелым трудом. Пение, как и всякое искусство, требует физического развития. Весь ваш организм должен работать как часы, а такого результата даже гении добиваются только в ранней юности благодаря терпению и дисциплине.

– Но я не претендую на гениальность, – возразила Гвендолин, все еще чувствуя, что как-нибудь справится с тем, что Клезмер считал невозможным. – По-моему, немного таланта у меня все-таки есть – достаточно, чтобы его развить.

– Не отрицаю, – ответил Клезмер. – Если бы несколько лет назад вас направили по верному пути и все это время вы прилежно занимались, то сейчас могли бы стать певицей, хотя не думаю, что ваш голос произвел бы эффект на публику. Ваше природное очарование и сообразительность могли бы проявиться на сцене, если бы не пробелы в обучении и отсутствие дисциплины.

Конечно, речь Клезмера казалась жестокой, но чувства его не имели ничего общего с жестокостью. Напротив, он питал сострадание к бедной Гвендолин и желал отговорить от настойчивого стремления ступить на путь, который знал слишком хорошо.

И все же Гвендолин не изменила амбициозных планов. Самоуверенность диктовала собственные условия: поскольку приглашенный судья вынес столь суровое и категоричное решение, она пришла к мысли, что суждение его не только ущербно, но и предвзято. Ей пришло в голову, что проще и разумнее было бы отправить по почте письмо директору лондонского театра и попросить о встрече. Она решила больше не говорить с Клезмером о своих музыкальных талантах, так как он решительно не принимал ее пения. Однако относительно драматической сцены она решила поспорить и ответила тоном решительного возражения:

– Конечно, я понимаю, что никому не дано родиться совершенной актрисой. Больше того, я согласна с вами, что невозможно заранее предугадать, добьюсь ли я успеха, но это не мешает мне испытать свои силы. Думаю, что я смогу получить ангажемент в театре, чтобы зарабатывать деньги и одновременно учиться.

– Это невозможно, дорогая мисс Харлет. Я вынужден очистить ваше сознание от подобных мыслей. Леди и джентльмены полагают, что, надев красивый костюм и перчатки, будут так же великолепны на сцене, как и в гостиной. Но так не думает ни один директор театра. При всем вашем очаровании и грации, если вы явитесь к нему, он либо потребует от вас платы за позволение предстать перед публикой, либо отправит учиться. Какой бы красивой ни была лошадь, для выступления в цирке она должна тренироваться. Одним словом, о немедленном получении подходящего для вас ангажемента не может быть и речи.

– Право, я не могу этого понять, – высокомерно ответила Гвендолин, однако тут же спохватилась и добавила уже другим тоном: – Буду признательна, если вы объясните, каким образом ангажементы получают плохие актрисы. Я несколько раз бывала в театре и видела, как отвратительно играли актрисы и при этом вовсе не отличались красотой.

– Ах, дорогая мисс Харлет, критиковать легко. Выбирая обувь, мы отбрасываем и эту пару, и следующую, находя их негодными, но чтобы сделать даже такие туфли, надо было этому обучиться Простите, но в настоящее время вам нечему научить любую из этих актрис, хотя они могли бы научить вас многому. Например, они умеют так управлять голосом, что их слышно в каждом углу зала: ставлю десять к одному, что вам для этого потребуется долгая тренировка. Даже просто стоять или ходить по сцене – это уже искусство, требующее практики. Понятно, что мы не говорим о статистке второсортного театра, зарабатывающей не больше швеи. Для вас подобное положение немыслимо.

– Конечно, я должна зарабатывать намного больше, – подтвердила Гвендолин, воспринимая, однако, слова Клезмера скорее как оскорбительные, нежели убедительные. – Но не сомневаюсь, что я смогу быстро освоить все те приемы, которые вы перечислили. Я не так уж глупа и видела даже в Париже двух актрис – явно не леди и вовсе не красавиц, – исполнявших главные роли. Допускаю, что я не обладаю особым талантом, но смею считать преимуществом – даже на сцене – привлекательную внешность и хорошие манеры.

– О, давайте постараемся понять друг друга, – произнес Клезмер. – Я говорил о тех препятствиях, которые вам придется преодолеть, чтобы стать настоящей актрисой, для которой музыка и драма высшее призвание. В ваши годы учеба покажется вам очень трудной. А там, где считали себя достойной восхищения, вы встретите унизительное обращение. Все вокруг будут вас постоянно оценивать, никто не станет притворяться, что не замечает ваших недостатков. На первых порах вас примут только на испытательный срок. Придется бороться с соперницами, а каждого, хотя бы малейшего успеха добиваться ценой огромного упорства. Если вы готовы переносить эти трудности и все-таки решитесь попробовать, то в самой вашей попытке уже много похвального. Вы спросили мое мнение относительно ваших шансов на успех, так вот: не претендуя на абсолютную правоту, но взвесив все «за» и «против», заключу: вы вряд ли подниметесь выше посредственности. Но…

Клезмер внезапно замолчал, и Гвендолин, сидевшая неподвижно, подняла на собеседника глаза.

– Но, несомненно, у молодой леди могут быть и другие цели, позволяющие предстать перед публикой. Она может рассчитывать на свою несомненную красоту и использовать ее как входной билет. Конечно, в определенном смысле красота имеет большое влияние на сцене и иногда не требуется прочих достоинств. Но подобное поприще не имеет ни малейшего отношения к искусству. Выбравшая подобную карьеру женщина не артистка. Как правило, она стремится найти самый короткий и легкий путь к шикарной жизни – возможно, посредством брака, представляющего собой великолепный, но редко достижимый результат. Правда, на первых порах даже такая деятельность вовсе не будет блестящей: ей с трудом удастся самостоятельно заработать на черствый кусок хлеба, а об унижениях, которые придется пережить, даже не хочется упоминать.

– Я желаю достичь независимости, – с глубокой обидой возразила Гвендолин, ошибочно услышав в словах Клезмера некоторое презрение. – Только поэтому и спросила, возможно ли немедленно получить ангажемент. Конечно, я не могла знать, что творится в театрах, но полагала, что, став актрисой, смогу быть независимой. Денег у меня нет, а помощи я ни от кого не приму.

Оскорбленная гордость требовала подобного отречения. Мысль о том, что Клезмер решил, будто она просит у него иного содействия, кроме совета, казалась нестерпимой.

– Ваших друзей это заявление огорчит, – ответил Клезмер тем же мягким тоном, каким начал разговор. – Я причинил вам боль, но это неизбежно. Я должен был открыть правду. Творческий путь нелегок, тернист и полон лишений, но я не осуждаю вашего намерения. Вы должны сравнить карьеру артистки с любой другой – менее рискованной и более легкой, – но если все же примете это мужественное решение, я попрошу позволения пожать вам руку как сестре по цеху, в котором мы поклялись служить искусству и помогать друг другу.

Гвендолин сидела молча, и Клезмер продолжил еще серьезнее:

– Эта помощь ни к чему не обязывает того, кто ее принимает. Это взаимная обязанность. Что же касается практического осуществления ваших намерений, то позволю себе по секрету упомянуть об одном обстоятельстве, которое касается лично меня и которое даст мне возможность посодействовать вашему устройству в Лондоне – естественно, под присмотром. Если вы отважитесь учиться драматическому искусству, то на первых порах можете не беспокоиться о средствах к существованию. Обстоятельство, которое я имел в виду, – это моя женитьба на мисс Эрроупойнт, благодаря которой я буду иметь двойное право пользоваться вашим доверием ко мне. Встав на путь благородного труда, вы тем самым значительно повысите ценность нашей дружбы.

Лицо Гвендолин вспыхнуло. Женитьба Клезмера на мисс Эрроупойнт ее не удивила, и в другое время она позабавилась бы, живо представив разыгравшиеся в Кветчем-Холле сцены, но сейчас ее чувствами и воображением завладела перспектива ближайшего будущего, которая ярко проявилась в словах Клезмера. Намек на покровительство мисс Эрроупойнт и предложение помощи только усилили неприятное впечатление от разговора и вызвали раздражение. Слова признанного артиста нанесли жестокий удар по незыблемой прежде уверенности в себе и вызвали страх, что и от других судей она получит столь же резкое заключение. Прежде чем ответить, Гвендолин постаралась овладеть собой и подошла к роялю, рассеянно посмотрела на нотные страницы, расправила загнутые уголки и только после этого повернулась к Клезмеру, чтобы заговорить своим обычным гордым тоном:

– Искренне вас поздравляю, герр Клезмер. Я никогда не встречала особы, более достойной восхищения, чем мисс Эрроупойнт. И должна поблагодарить вас за всю проявленную сегодня доброту. Но в данный момент я не могу принять решение. Если я склонюсь к тому варианту, о котором вы говорили, то воспользуюсь вашим предложением и дам вам знать. Боюсь, однако, что возникнут слишком значительные препятствия. В любом случае я глубоко вам признательна. Просить о подобном снисхождении – огромная дерзость с моей стороны.

«Она больше никогда ко мне не обратится», – подумал Клезмер, но со всем возможным уважением произнес:

– В любое время к вашим услугам. Вы всегда без промедления найдете меня по обозначенному на этой карточке адресу.

Когда он взял шляпу и собрался откланяться, Гвендолин, понимая, что проницательный Клезмер не мог не почувствовать ее неблагодарность, совершила отчаянную попытку побороть свое разочарование и раздражение. Одарив собеседника полным прежнего веселья взглядом, она протянула ему руку и с улыбкой проговорила:

– Если я выберу неверный путь, то не из-за вашей лести.

– Избави вас Бог ступить на иной путь, кроме того, который подарит вам счастье! – горячо воскликнул Клезмер и легко, на иностранный манер, прикоснулся губами к ее пальцам.

Уже через минуту с улицы донесся шорох гравия под колесами удаляющегося экипажа.

Еще никогда в жизни Гвендолин не чувствовала себя такой несчастной. В покрасневших глазах не было слез, которые могли бы облегчить ее страдания. Воспоминания, окружающие предметы, открытый рояль, стопка нот на крышке, даже собственное отражение в зеркале – все это вызывало только горькое разочарование. Впервые Гвендолин увидела себя простым, заурядным человеком и потеряла врожденное сознание, что существуют веские причины, не позволявшие ее оскорблять, толкать – иными словами, обращаться с ней как с пассажиркой третьего класса. Она съежилась в углу дивана и прижала пальцы к пылающим векам. Каждое слово Клезмера впечаталось в память, как всегда впечатываются слова и события, составляющие для нас эпоху. Всего лишь пару часов назад с чуть рассеянной самодовольной улыбкой Гвендолин туманно представляла желанное будущее: казалось, пройдет не больше года, прежде чем она станет самой успешной Джульеттой современности или, если Клезмер одобрит карьеру певицы, поднимется к вершинам оперного искусства, не переставая получать щедрые гонорары и срывать бурные аплодисменты за эпизодические выступления. Почему бы и нет? Повсюду – дома, в школе, среди знакомых – ее бесспорное превосходство неизменно получало признание. Гвендолин жила в обществе, где на всех занятиях творчеством и трудом, начиная с элементарной арифметики и заканчивая высоким искусством, лежала печать дилетантства. Недостаток совершенства вежливо объяснялся тем обстоятельством, что джентльмены и леди не обязаны трудиться прилежнее, чем им нравится, иначе смогли бы создать более совершенные литературные произведения и проявить себя более убедительными артистами, чем те, с которыми мир вынужден мириться в настоящее время.

Самоуверенные видения, вводившие Гвендолин в заблуждение, не носили чрезвычайного характера; по крайней мере, ей хватило ума посоветоваться с человеком, который знал больше остальных и при этом меньше всех льстил. И все же, обращаясь к герру Клезмеру, Гвендолин руководствовалась скорее верой в его тайное восхищение, чем желанием услышать неблагоприятное суждение. Неудивительно, что правда, о которой она просила, рассчитывая на лестное заключение, подействовала подобно мучительной плети.

«Слишком старая… следовало начать семь лет назад… в лучшем случае достигнете посредственности… тяжелая нескончаемая работа, неопределенный успех… скудный кусок хлеба, а то и полное его отсутствие… унижения… люди больше не будут делать вид, что не замечают ваших промахов… вопиющая ничтожность», – все эти фразы терзали, но больше всего уязвлял намек, что на сцену она могла попасть только в амплуа мечтающей найти мужа красавицы. Подстерегавшие на тернистом пути упомянутые «унижения» не имели для нее конкретных очертаний, однако одно лишь упоминание слова «унижение» в применении к собственной персоне вызывало тревожное негодование. Но вместе с туманными образами, рожденными язвительными словами герра Клезмера, явилось и точное представление о тех досадных трудностях, с которыми ей придется столкнуться. Каким образом удастся взять в Лондон маму и четырех сестер, тем более если не удастся сразу заработать приличную сумму? Что касается положения протеже и необходимости принять унизительное покровительство со стороны мисс Эрроупойнт, то это выглядело так же плохо, как поступить на должность гувернантки. Нет, даже хуже! Если результат обучения окажется столь плачевным, каким описал его герр Клезмер, то сознание неоплаченного долга сделает разочарование еще горше. Стремясь помогать артистам, Клезмер, несомненно, руководствовался благородными идеями, но откуда ему знать чувства дам в подобных вопросах? Надежда оказалась напрасной, и выхода больше нет.

– Все кончено! – громко произнесла Гвендолин и поспешно встала, услышав на крыльце голоса матери и сестер.

Она подошла к роялю и принялась перебирать ноты с выражением женщины, гордо переносящей нанесенную ей обиду и готовой отомстить.

– Ну, дорогая, – заговорила миссис Дэвилоу, входя в комнату, – по следам на гравии вижу, что Клезмер приезжал. Разговор тебя удовлетворил?

Она смутно догадывалась о теме, однако боялась спрашивать напрямую.

– Удовлетворил ли меня разговор? О да, мама, – ответила Гвендолин высоким пронзительным голосом. Она чувствовала, что если не защитится притворным равнодушием, то не сумеет удержаться от бурного взрыва отчаяния, который ввергнет мать в печаль еще более глубокую, чем все остальные невзгоды.

– Дядя и тетя жалели, что не встретились с тобой, – сообщила миссис Дэвилоу, подходя к инструменту и наблюдая за дочерью. – Я сказала, что ты решила отдохнуть.

– И правильно сделала, мама, – тем же тоном заметила Гвендолин.

– Неужели ты мне ничего не расскажешь, милая? – отважилась спросить матушка, чувствуя по напряженному голосу и бледному лицу дочери, что случилось нечто мучительно-тягостное.

– Честное слово, мама, сейчас говорить не о чем, – ответила Гвендолин еще резче. – Я заблуждалась, а герр Клезмер развеял это заблуждение. Вот и все.

– Только не говори таким тоном, дитя мое, это невыносимо, – потеряв самообладание, взмолилась миссис Дэвилоу. Ее охватил необъяснимый ужас.

Пару мгновений Гвендолин стояла молча, закусив губу, а потом подошла к матери, обняла и прошептала:

– Мама, не разговаривай со мной сейчас. Бесполезно плакать и тратить силы на то, что все равно нельзя исправить. Вы будете жить в коттедже Сойера, а я отправлюсь к дочерям епископа. Больше сказать нечего. Изменить положение невозможно, да и кому какое дело, что с нами происходит? Всем безразлично, что мы делаем и как живем. Мы должны сами о себе позаботиться. Я очень боюсь поддаться своим чувствам. Помоги мне сохранить спокойствие.

Миссис Дэвилоу смотрела на дочь словно испуганный ребенок, а потом, ни о чем больше не спрашивая, ушла.