Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 51 страниц)

Глава II

Тем временем Деронду взял в плен мистер Вандернодт, желавший посплетничать о Грандкорте.

– До чего же Грандкорт напоминает накрахмаленный кусок батиста! Но если вы относитесь к числу его поклонников, то немедленно забираю замечание назад.

– Ни в малейшей степени, – ответил Деронда.

– Я так и думал. Удивительно, что он воспылал страстью, – а судя по этому браку, так оно и есть. Хотя Лаш, его давний дружок, намекает, что на этой девушке он женился из упрямства. Ей-богу, упрямство вполне понятное. Захотеть жениться на такой красавице нетрудно даже без чувства противоречия. Но, должно быть, в кармане у парня образовалась изрядная дыра. Как полагаете?

– Я понятия не имею о его делах.

– Как? И даже о другом доме, который ему приходится содержать?

– Диплоу? Да, об этом, конечно, знаю. Он арендовал поместье у сэра Хьюго, но всего лишь на год.

– Нет-нет, не Диплоу. Гэдсмер. Не сомневаюсь, что сэр Хьюго в курсе.

Деронда промолчал. Он, конечно, ощутил некоторое любопытство, однако понял, что мистер Вандернодт все расскажет без лишних расспросов.

– У меня есть свои проверенные источники. Дело в том, что в Гэдсмере живет другая леди с четырьмя детьми. Десять лет, если не больше, она обладала безраздельной властью над нашим героем и, насколько я понял, власть эта не иссякла до сих пор. Она оставила мужа и повсюду разъезжала с Грандкортом. Муж уже умер. Я познакомился с парнем, который служил с ним в одном полку и знал миссис Глэшер до того, как она сбежала. Огненная черноглазая женщина, в то время необыкновенно красивая. Говорят, Грандкорт остается у нее под каблуком. Удивительно, что он так и не женился, тем более что у них растет чудесный мальчик – точная копия отца. Насколько я могу судить, Грандкорт может распоряжаться поместьями по собственному усмотрению.

– В таком случае какое право он имел жениться на этой девушке? – с отвращением спросил Деронда.

Мистер Вандернодт пожал плечами.

– Она ничего об этом не знает! – категорично заявил Деронда, однако тут же мысленно спросил себя: «А что, если знает?»

– Картина достаточно пикантная, – продолжил мистер Вандернодт. – Грандкорт между двумя огненными женщинами. Только представьте их встречу! Грандкорт вроде нового Ясона: интересно, какую роль он для себя выберет? Думаю, что в лучшем случае роль собаки. Так и слышу, как Ристори его призывает: «Ясоне! Ясоне!» Эти красавицы, как правило, завоевывают сердца дураков.

– Полагаю, Грандкорт способен кусаться, – возразил Деронда. – Он далеко не дурак.

– Нет-нет, я говорю о Ясоне. Грандкорта я понять не могу. Одно несомненно: он парень умный, да и собой недурен. Если он получит все эти поместья, то непременно их поделит, и всем хватит. Эта девушка, чья семья, кажется, окончательно обнищала, должна радоваться тому, что получила такого состоятельного мужа. Не хочется строго судить человека, попавшего в такой переплет, но Грандкорту следовало бы вести себя более любезно. Вчера вечером я начал рассказывать ему отличную историю, так он просто молча встал и вышел. Я был готов догнать его и побить. Как по-вашему, это невнимание или оскорбительное высокомерие?

– О, скорее всего и то и другое. Обычно он соблюдает правила приличия, но редко кого-либо слушает, – ответил Деронда и, немного помолчав, добавил – Полагаю, в вашем рассказе о леди из Гэдсмера присутствует доля преувеличения или неточность.

– Ничего подобного, можете поверить. В последнее время они вели себя тихо, и люди забыли об этой истории. Но гнездо действительно существует, а в нем сидят птенцы. Мне известно, что Грандкорт регулярно туда ездит. Впрочем, это никого не касается. Этот роман давно погрузился на дно.

– Тем более удивительно, что вам удалось так много о нем разузнать, – сухо заметил Деронда.

– О, в свое время скандал вызвал немало шума, но ведь подобные истории быстро попадают в архив – как старые письма. А мне они интересны. Хочу знать современные сплетни, а не допотопные легенды. Эти педантичные ребята делают себе имя какой-нибудь небольшой интрижкой с Семирамидой[41]41
  Семирамида – царица Ассирии.


[Закрыть] или Нитокрис[42]42
  Нитокрис – царица Древнего Египта.


[Закрыть], а потом все стихоплеты, большие и малые, слагают о них поэмы. Однако похождения мумий меня не интересуют, хотя интересуют вас. Вы – человек истории, а потому любите женщин с похожим на тряпку лицом и торчащими наружу костями. Такая картина льстит вашему богатому воображению?

– Что же, если любовь принесла страдания, то приятно осознавать, что она наконец обрела покой.

– Ах, вы явно думаете о Медее.

Деронда тоже заинтересовался современной сплетней, но понял, что мистер Вандернодт больше ничего не знает, и направился к огромным, великолепным в зимней наготе дубам.

С детских лет, когда пытался раскрыть тайну своего рождения, Даниэль никогда, пожалуй, с таким любопытством не подбирал вероятных объяснений чужим поступкам, как сейчас, анализируя замужество Гвендолин. Эта непризнанная связь Грандкорта – могла ли она узнать о ней и в ужасе отказаться от брака, но потом изменить решение под давлением обстоятельств? Деронда помнил каждое произнесенное Гвендолин слово, и сейчас в некоторых высказываниях ему почудилось ее признание в дурном поступке, в причиненной кому-то обиде. Собственный болезненный опыт обострил восприятие несправедливости по отношению к непризнанным детям и их матери. Что, если под счастливой маской миссис Грандкорт скрывалось двойное, если не тройное, горе: чувство вины, разочарование, ревность? Деронда попытался вспомнить все малозаметные проявления чувства вины и готов был судить ее мягко, прощая и жалея. Казалось, он получил ключ к душе Гвендолин и теперь мог правильно понять многие ее речи. В какую глубокую пучину несчастья погрузилась юная особа, соединившая молодые надежды со старыми секретами! Теперь Деронда ясно понял, почему сэр Хьюго ни единым словом не обмолвился об этой истории, а образ миссис Глэшер немедленно и болезненно напомнил о его собственном тайном рождении. Гвендолин, знавшая об этой женщине и ее детях, но все-таки вышедшая замуж за Грандкорта и казавшаяся довольной, стала бы для Деронды самым мерзким существом, однако Гвендолин, страдающая от мучительных угрызений совести, вызывала горячее сочувствие. Если так, она вполне разделяла его взгляды на трудности жизни, о которых женщины редко способны судить справедливо или великодушно. Для Гвендолин ничего не было легче, чем видеть, что, женившись на ней, Грандкорт вступил на праведный путь, в то время как миссис Глэшер воплощала оставленный им в прошлом грех.

Деронда все более думал о переживаниях Гвендолин, особенно благодаря ее особой манере общения с ним. Вряд ли кто-то из мужчин или женщин смог бы остаться бесчувственным к столь притягательному обращению. Интерес к Гвендолин изменил свой характер: он перестал видеть в ней кокетку, расставляющую ловушки с целью заманить его в вульгарный флирт, и решил, что больше никогда не станет избегать бесед с ней наедине.

В сумерках он отвязался от мистера Вандернодта и спрятался в укромном уголке сада. Однако для того, чтобы обдумать положение и душевное состояние Гвендолин, а также принять решение больше не сторониться ее общества, хватило получаса, после чего Даниэль вспомнил, что в это время Гвендолин должна пить чай в гостиной вместе с другими дамами. Предположение оказалось верным: Гвендолин сначала не хотела покидать своей комнаты раньше четырех часов, однако поняла, что, сидя взаперти, упускает случай видеть Деронду и говорить с ним. Поэтому она привела себя в порядок и спустилась в гостиную с твердым намерением вести себя любезно. На чаепитие собрались только дамы, и леди Пентрит развлекала компанию описанием нравов эпохи Регентства и нарядов образца 1819 года, когда она дебютировала. В эту минуту в комнату вошел Деронда.

– Можно посидеть с вами? Или лучше отправиться на поиски остальных? Полагаю, все мужчины спрятались в бильярдной.

– Нет-нет, останьтесь, – приказала леди Пентрит. – Бедняжки уже устали от меня. Давайте послушаем, что расскажете вы.

– Положение достаточно затруднительное, – заметил Деронда, придвигая стул к чайному столу и устраиваясь возле леди Мэллинджер, и добавил, обращаясь к ней: – Пожалуй, я воспользуюсь возможностью поведать о нашей певице. Конечно, если вы еще этого не сделали.

– А, маленькая иудейка! – воскликнула леди Мэллинджер. – Нет, я о ней не упоминала. Мне и в голову не пришло, что кто-то из присутствующих желает брать уроки пения.

– Каждая леди непременно знает кого-то, кто желает брать уроки пения, – уверенно произнес Деронда. – Дело в том, что я случайно встретился с одной удивительной певицей. Она живет в доме моего близкого приятеля по университету. Еще недавно она выступала в Вене, но теперь решила оставить сцену и зарабатывать уроками.

– Этих учителей полным-полно, не так ли? – проворчала леди Пентрит. – Ее уроки стоят очень дорого или очень дешево? Других приманок я не знаю.

– Для тех, кто слышал ее исполнение, существует приманка совсем иного рода, – возразил Деронда. – На мой взгляд, это безупречное, изысканное пение. У нее прекрасная школа, и она мастерски владеет голосом – кажется, будто поет сама природа.

– В таком случае почему она оставила сцену? – продолжала сомневаться леди Пентрит. – Я слишком стара, чтобы верить в то, что кто-то добровольно отказался от блестящей карьеры.

– Ее голос недостаточно силен для сцены. Он прекрасно звучит в гостиной. Те, кого устроило мое исполнение песен Шуберта, придут в восторг от ее интерпретации, – пояснил Деронда, взглянув на миссис Рэймонд. – Думаю, что она не откажется выступать на частных вечерах и концертах. Для этого ее голос прекрасно подходит.

– Как только вернемся в город, я непременно приглашу ее выступить в своем салоне, – заключила леди Мэллинджер. – Тогда все вы увидите и услышите это чудо. Пока я не могу о ней судить, однако доверяю рекомендации Даниэля. Хочу, чтобы мои девочки учились у той, кого он так самозабвенно хвалит.

– Это благотворительное мероприятие? – осведомилась леди Пентрит. – Терпеть не могу благотворительную музыку.

– Это благотворительность по отношению к тем, кто желает услышать образцовое женское пение, – невозмутимо сообщил Деронда. – Услышав исполнение мисс Лапидот, – обратился он к Гвендолин, – вы скорее всего откажетесь от намерения навсегда бросить музыку.

– Предпочитаю остаться при своем решении, – гордо ответила Гвендолин. – Я не испытываю желания заставлять других наслаждаться моим посредственным пением.

– Совершенство в чем бы то ни было рождает стремление попробовать самому, – возразил Деронда. – Я могу смириться с мыслью о никчемности собственного исполнения, однако мир стал бы куда скучнее и печальнее, если бы считал никчемной саму музыку. Мастерство дарит вдохновение жизни и творчества, так как открывает духовное богатство человечества.

– Но если мы не в силах ему подражать, наше существование становится еще более унылым, – заметила Гвендолин.

– Полагаю, все зависит от точки зрения на этот предмет, – продолжил Деронда. – Если бы мы получали удовольствие только от собственных успехов, жизнь стала бы намного беднее. Большинство из нас вынуждены заниматься искусством исключительно для себя, чтобы научиться понимать совершенное исполнение и наслаждаться талантом немногих избранных. На мой взгляд, мисс Лапидот – одна из таких избранных.

– Должно быть, она очень счастлива, – не скрывая сарказма, проговорила Гвендолин и многозначительно посмотрела на миссис Рэймонд.

– Не знаю, – ответила леди. – Прежде чем делать выводы, надо узнать о ней побольше.

– Должно быть, она испытала глубокое разочарование, когда выяснилось, что ее голос не годится для сцены, – сочувственно вставила мисс Фенн.

– Полагаю, ее лучшие годы уже позади, – прогудела леди Пентрит.

– Напротив, мисс Лапидот еще не достигла зенита своего развития, – возразил Деронда. – Она очень молода: ей нет и двадцати.

– И очень хороша собой, – добавила леди Мэллинджер, искренне желая помочь. – К тому же обладает прекрасными манерами. Жаль только, что она слепо предана иудейской вере. Но пению это помешать не может.

– Что ж, если голос вашей протеже слишком слаб, чтобы много кричать, посоветую леди Клементине нанять ее для моих девяти внучек, – заявила леди Пентрит. – Надеюсь, ей удастся убедить восемь из них не петь нигде, кроме как в церкви. Считаю, что в наши дни многим девушкам следовало бы учиться не петь.

– Я свой урок уже получила, – заметила Гвендолин, обратившись к Деронде. – Как видите, леди Пентрит на моей стороне.

В эту минуту в гостиную вошел сэр Хьюго в сопровождении других джентльменов, включая Грандкорта, и, остановившись возле низкого чайного стола, осведомился:

– Что проповедует вам Деронда, леди? Явился потихоньку, один, и пытается втереться в доверие?

– Пытается доказать, что некая темная лошадка лучше любой знаменитости, – ответила леди Пентрит. – Хорошенькая молодая еврейка якобы поет так, что способна поразить непросвещенную молодежь. Но нас с вами, слышавших Каталани[43]43
  Каталани Анджелика (1780–1849) – итальянская оперная певица.


[Закрыть] в ее лучшие годы, поразить не так-то просто.

Сэр Хьюго выслушал заявление с добродушной улыбкой, принял из рук жены чашку чая и возразил:

– Видите ли, либералу позволено думать, что великие певицы рождаются и после Каталани.

– Ах, вы моложе меня. Позволю предположить, что вы принадлежали к числу тех, кто бегал за Алькаризи. Вот только она вышла замуж и оставила вас всех в дураках.

– Да-да. Страшно жалко, когда великие певицы выходят замуж и покидают сцену прежде, чем у них пропадает голос. А их мужей следует считать ворами.

Сэр Хьюго поставил чашку и отошел в другой конец комнаты. Деронда встал, чтобы освободить место другим, и сел в стороне. Вскоре он заметил, что Гвендолин избавилась от внимания мистера Вандернодта, подошла к фортепиано и остановилась, рассматривая лежавшие на крышке ноты. Может быть, она хотела загладить резкий отпор, с которым встретила рекомендацию Майры? Деронда заметил, что Гвендолин часто сожалела о произнесенных спонтанно словах.

– Не раскаиваетесь ли вы в своем отношении к музыке и не ищете ли произведение, которое хотели бы сыграть или спеть? – спросил он.

– Я ничего не ищу, но раскаиваюсь, – смиренно ответила Гвендолин.

– Можно ли узнать причину?

– Я хочу услышать пение мисс Лапидот и стать ее ученицей – поскольку вы так ею восхищаетесь – с целью признать ее мастерство и свое убожество, – ответила Гвендолин с широкой, открытой улыбкой.

– Буду искренне рад, если вы ее увидите и услышите, – в свою очередь улыбнулся Деронда.

– Неужели она настолько же совершенна во всем остальном, не только в музыке?

– Не могу поручиться, так как недостаточно ее знаю, однако до сих пор ни в ее манерах, ни в речи я не заметил ничего такого, что хотелось бы изменить. Мисс Лапидот пережила немало горя с раннего детства и выросла в очень тяжелых условиях. Полагаю, однако, что вы поймете: никакое блестящее воспитание не смогло бы придать ей больше учтивости и истинного благородства.

– Какие же беды ее постигли?

– Не могу сказать, так как не знаю ничего, кроме того, что от отчаяния она собиралась утопиться.

– И что же ей помешало? – быстро спросила Гвендолин, смерив собеседника внимательным взглядом.

– Какой-то внутренний голос сообщил ей, что надо жить, что жить хорошо, – спокойно ответил Деронда. – Она исполнена благочестия и способна перенести все, что представляется ей долгом.

– Такие люди не заслуживают жалости, – нетерпеливо возразила Гвендолин. – Я не испытываю сочувствия к женщинам, которые всегда и во всем поступают правильно. Я не верю в их великие страдания. – Ее пальцы нервно теребили нотные страницы.

– Это правда, – согласился Деронда. – Сознание неверного поступка всегда глубже и печальнее. Полагаю, мы – несовершенные создания – никогда не симпатизируем безупречным людям так же горячо, как сочувствуем тем, кто неустанно борется с собственными недостатками. История заблудшей овцы стара как мир, однако повторяется изо дня в день.

– Это не больше чем красивые слова, не имеющие ничего общего с реальностью, – горько возразила Гвендолин. – Вы восхищаетесь мисс Лапидот, потому что считаете ее безгрешной, совершенной, и точно знаете, что станете презирать женщину, совершившую дурной поступок.

– Мое отношение будет полностью зависеть от ее понимания собственного деяния, – ответил Деронда.

– Не сомневаюсь, что ее мучения вполне вас удовлетворят, – пылко заключила Гвендолин.

– Нет, не удовлетворят, а заставят глубоко сожалеть. Это не просто красивые слова. Я не хотел сказать, что более совершенная натура недостойна большей любви. Я имел в виду, что люди, казавшиеся прежде неинтересными, могут заслужить сочувствие, совершив поступок, в котором потом глубоко раскаиваются. Осмелюсь утверждать, что некоторые так и не прозрели бы, если бы не тяжелые удары, которые они сами наносят себе своим поведением. Погрузившись в страдания, они вызывают больше симпатии, чем те, кто вполне доволен собой. – Деронда забыл обо всем, кроме возможных переживаний Гвендолин, и в его взгляде и голосе выразилось теплое участие.

Гвендолин опустилась на вращающийся стул возле фортепиано и подняла на него полный боли взгляд, словно молящее о помощи раненое животное.

– Уговариваешь миссис Грандкорт поиграть для нас, Дэн? – осведомился сэр Хьюго, подойдя к ним и легко, но многозначительно хлопнув Деронду по плечу.

– Я не поддаюсь на уговоры, – заявила Гвендолин, вставая.

Вслед за баронетом подошли остальные, и в этот день Гвендолин и Деронде уже не представилось случая поговорить наедине.

Следующим вечером был канун Нового года, и в галерее над монастырскими кельями должен был состояться грандиозный бал с участием всех гостей. Как известно, среди оживленной толпы и всеобщей суматохи всегда удобно уединиться. Одеваясь к балу, Гвендолин мечтала в память о Лебронне надеть старое бирюзовое ожерелье, однако боялась оскорбить мужа, появившись на торжестве в столь скромном виде, поэтому трижды обернула ожерелье вокруг запястья, превратив в браслет.

Бал представлял собой великолепное зрелище и, согласно семейному преданию, воссоздавал, насколько это было возможно, старину. Пол галереи был устлан красным ковром. В противоположных ее концах были устроены открытые беседки, украшенные цветами и вечнозелеными растениями. Уходящие вглубь веков старинные портреты многих поколений предков взирали со стен, создавая эффект присутствия пристрастных наблюдателей. На праздник были приглашены семьи из соседних владений – как крупных, так и мелких. Бал, несомненно, представлял собой то событие, во время которого будущие господин и госпожа Аббатства и поместья Кингс-Топинг могли увидеть свой будущий триумф в самом благоприятном свете. Сэр Хьюго надеялся, что Грандкорту польстит приглашение на семейное торжество, однако ничуть не меньше хотел довести до сознания наследника, что здоровье и бодрость нынешнего владельца заставят его долго ждать своей очереди, а потому разумнее предпочесть реальную сумму, чем надеяться на некое эфемерное обладание чужой роскошью. Все присутствующие, включая дочку самого мелкого фермера, знали, что увидят предполагаемого наследника сэра Хьюго и будущего баронета, после долгих лет отсутствия посетившего Аббатство вместе с супругой. Отсюда следовал вывод, что возможная холодность в отношениях между дядей и племянником исчезла, уступив место дружескому теплу. Понятно, что открывавшая бал в паре с хозяином дома миссис Грандкорт находилась в центре всеобщего внимания. Еще меньше года назад, увидев в магическом зеркале этот вечер и собственное блестящее положение, Гвендолин вообразила бы себя в сиянии триумфального восторга от осознания бесконечных возможностей, которые она, наделенная умом и энергией, сможет использовать в полной мере, но сейчас лишь удивлялась тому, как мало радости испытывала, избавившись от ненавистного убогого мирка с его отвратительной бедностью и кучей надоедливых сестер.

Размышляя об этом, Гвендолин проходила сквозь ряды восхищенных зрителей в контрдансе, которым по традиции открылся бал. Дамы рассматривали ее с особым пристрастием, как объект зависти. Кто-то выразил мнение, что миссис Грандкорт держится с удивительным достоинством, особенно если учесть, что она не имеет за душой ни фартинга. Будь Гвендолин дочерью герцога или принцессой королевской крови, даже тогда не смогла бы встретить почести более просто и естественно. Бедная Гвендолин! Со временем она научилась с невозмутимым, безупречным самообладанием принимать величайший проигрыш в рулетке жизни.

Вторая пара, следовавшая за сэром Хьюго и Гвендолин, также заслуживала особого внимания. Прежде чем зазвучала музыка, леди Пентрит заявила:

– Я покину удобное кресло ради единственного танца и сама выберу партнера. Мистер Деронда, вы здесь самый молодой из мужчин. Хочу танцевать с вами. Никто не стар настолько, чтобы составить мне достойную пару, а потому я предпочту контраст.

Контраст действительно представил леди Пентрит в самом выгодном свете. Она относилась к тем женщинам, которые не выглядят красивыми, пока не состарятся, а ей к тому же хватило мудрости принять красоту возраста как можно легче. То, что в молодости могло показаться некоторой грубостью черт, превратилось в убедительную, способную победить морщины силу формы и выражения, выгодно подчеркнутую короной пышных седых волос. Фигура была удачно задрапирована черным платьем, а уши и шея искусно прикрыты кружевами, так что не осталось ни одного участка увядшей кожи, взгляд на которую заставил бы подумать не только о старости, но и о достойной сожаления бедности. В танце она двигалась с почтенной грацией, то и дело с лукавой улыбкой поглядывая на окружающих своими темными глазами. Молодой Деронда рядом с ней казался прекрасным цветком возле покрытой лишайником ветки. Возможно, приглашенные арендаторы не оценили пару по достоинству. Леди Пентрит показалась им всего лишь крепкой, активной старухой, а знакомая фигура мистера Деронды была встречена со спокойным дружелюбием, но если бы он являлся наследником, то непременно вызвал бы сожаление: его лицо не было столь безупречно английским, как у сэра Хьюго.

Внешность выступавшего в паре с леди Мэллинджер Грандкорта не носила следов чужеродности и все же не вызывала полного удовлетворения. Было бы замечательно, если бы наследник двух старинных фамильных поместий обладал пышной шевелюрой, свежим цветом лица и заметной живостью характера. Однако тот факт, что великолепные семьи измельчали и выродились, утратив мужскую линию, а поместья соединились, устремившись в единоличное владение человека с мучнистым лицом, выражал лишь общую тенденцию, подтвержденную множеством аналогичных примеров. По мнению присутствующих, мистер Грандкорт был прирожденным джентльменом и действительно выглядел как самый настоящий наследник. Наверное, наименьшее чувство расположения испытывала леди Мэллинджер. Контрданс с ним в паре она воспринимала как демонстрацию собственного женского несчастья: бедняжка подарила мужу лишь четырех дочек – немногим лучше, чем бездетность, несмотря на ее нежную материнскую любовь к милым крошкам и необыкновенную доброту сэра Хьюго. Однако внутренний дискомфорт вовсе не помешал доброй леди вызывать всеобщее восхищение своей красотой и дородностью и взирать на окружающих с искренней симпатией. Все матери и отцы глубоко сожалели, что леди Мэллинджер так и не осчастливила баронета сыном, а то и несколькими, чего все ожидали, глядя на нее в первые годы брака.

Только три стороны галереи были отведены под бальный зал, в то время как четвертая служила коридором. В одном конце танцевали, в другом разместился накрытый для ужина стол, а посредине была устроена уютно обставленная гостиная для отдыха, где в середине бала уединилась Гвендолин с мужем. Гвендолин расположилась в одном из кресел, Грандкорт встал рядом, прислонившись спиной к стене. Между собой они не разговаривали. Заметив это, Деронда направился к Гвендолин, с которой не общался после вчерашнего разговора у фортепиано. Честно исполняя нелегкий долг прилежного кавалера, он решил, что заслужил право немного передохнуть. Присутствие Грандкорта должно было подчеркнуть, что удовольствие беседовать даже о пустяках выражает дружеское расположение, тем более что на лице супруги читалась скука. Однако, заметив приближение Деронды, миссис Грандкорт просияла улыбкой и выпрямилась в кресле. Супруг ворчал, жалуясь на тоскливую бессмысленность этого глупого бала, и предлагал незаметно сбежать, а Гвендолин отказывалась под предлогом соблюдения приличий, хотя уже начала отчаиваться, что зря надела старое ожерелье. Но вот наконец Деронда ее заметил, и спросил:

– Вы больше не танцуете?

– Нет. А разве вы этому не рады? – весело ответила Гвендолин. – Иначе вам пришлось бы покорно предложить себя в качестве партнера, а меж тем не сомневаюсь, что вы уже и так натанцевались больше, чем того хотели.

– Не стану этого отрицать, – согласился Деронда, – если вы также устали от танцев.

– Не окажете ли мне услугу другого рода: не принесете ли стакан воды?

Чтобы исполнить желание, Деронде предстояло отойти лишь на несколько шагов. Руки Гвендолин были скрыты легчайшей белой накидкой, но как только Деронда вернулся, она сняла перчатку, взяла стакан и поднесла его к губам, и трижды обернутое вокруг запястья тяжелое ожерелье оказалось на виду. Грандкорт заметил и его, и то, что оно привлекло внимание Деронды.

– Что за чудовищную вещь ты намотала на руку? – спросил супруг.

– Это? – невозмутимо уточнила Гвендолин. – Старое ожерелье, которое мне нравится. Однажды я его потеряла, но кто-то нашел и вернул.

С этими словами она отдала стакан Деронде, и тот немедленно его унес, а когда вернулся, сказал:

– Советую подойти к одному из окон на противоположной стороне галереи и посмотреть, какой оттуда открывается великолепный вид.

– Очень интересно. Я хочу посмотреть. Пойдешь? – обратилась Гвендолин к мужу.

Грандкорт посмотрел на нее сверху вниз.

– Нет, Деронда тебя проводит, – медленно произнес он и удалился.

На лице Гвендолин отразилось минутное раздражение: демонстративное равнодушие показалось ей оскорбительным. Деронда также ощутил досаду: главным образом за нее, – однако тут же рассудил, что разумнее всего вести себя так, как будто ничего особенного не произошло, и проговорил:

– Позвольте предложить вам руку.

Он полагал, что понял смысл ожерелья: миссис Грандкорт хотела сказать, что приняла его упрек и обиды не испытывала.

Когда они шли по длинной галерее, Гвендолин почувствовала, что недавно произошедшая сцена с мужем давала ей еще больше права на откровенность с Дерондой, однако не произнесла ни слова до тех пор, пока не оказалась перед большим окном, выходившим во двор, залитый лунным светом. Выпустив руку спутника, Гвендолин прислонилась лбом к стеклу. Деронда отошел в сторону и по привычке засунул большие пальцы под отвороты сюртука: он обладал удивительной способностью стоять совершено неподвижно, порою напоминая описанных Данте «spiriti magni con occhi tardi e gravi»[44]44
  Духов величественных, с очами медлительными и грозными (ит.).


[Закрыть]. Вне всякого сомнения, некоторые из этих величественных духов в юности танцевали, но потом усомнились в собственном призвании и сочли свои движения чересчур смелыми. Деронда воздерживался от замечаний относительно открывшегося вида, опасаясь, что любое равнодушное слово может ранить Гвендолин: вполне достаточно спокойного чередования света и тени, тяжеловесных древних форм и отстраненности от тайного беспокойства, которое, несомненно, ее терзало. Деронда принял верное решение: простой светский разговор сейчас был бы некстати.

– Если бы я вдруг снова начала играть и потеряла ожерелье, что бы вы обо мне подумали? – едва слышно произнесла Гвендолин.

– Я был бы о вас худшего мнения, чем сейчас.

– В таком случае вы заблуждаетесь насчет меня. Вы не хотели, чтобы я играла в рулетку и воспользовалась своим выигрышем, а я поступила значительно хуже.

– Возможно, я понимаю, что вы имеете в виду, – ответил Деронда. – По крайней мере, понимаю испытываемое вами чувство вины.

Неожиданная откровенность Гвендолин, всегда столь скрытной, встревожила его.

– Как бы вы поступили на моем месте, если бы чувствовали себя виноватым и несчастным и опасались возмездия? – Казалось, Гвендолин спешит высказать все, что у нее накопилось на душе.

– Искупления нельзя достичь одним деянием – только многими, – решительно заключил Деронда.

– Какими? – уточнила Гвендолин, быстро повернувшись и глядя ему прямо в глаза.

Он тоже смотрел прямо и, как ей показалось, сурово. Но в эту минуту Деронда не чувствовал себя вправе проявить мягкость.

– Многое может помочь нам переносить горе и неизбежное сожаление. Скольким людям приходится с ними мириться!

Гвендолин снова отвернулась к окну и нетерпеливо проговорила:

– В таком случае вы должны сказать, что думать и что делать, иначе почему не позволили мне поступать так, как хотелось, и ни о чем не думать? Продолжив игру, я смогла бы получить крупную сумму и решить все проблемы, но вы не разрешили это сделать. Почему мне нельзя действовать по собственному усмотрению? Другие люди только так и поступают. – Слова бедной Гвендолин не имели определенного смысла, а выражали только сильное раздражение.

– Я не верю, что вам приходилось когда-нибудь ни о чем не думать, – ответил Деронда со спокойной убежденностью. – Если бы подлость и жестокость могли освободить от боли, какую пользу получили бы от этого те, кто не способен вести себя подло или жестоко? Идиоты не чувствуют боли, но это не про вас. Некоторые причиняют зло другим и не раскаиваются в этом. Но что, если человек испытывает муки совести? Я верю, что вы никогда не могли бы причинить зла кому бы то ни было без сожаления.

– Тогда скажите, что мне следует делать, – настойчиво потребовала Гвендолин.

– Многое. Смотреть, как живут другие, какие беды испытывают и как с ними справляются. Заботиться о чем-то еще в огромном мире, кроме удовлетворения собственных эгоистичных желаний. Искать все лучшее, что есть в мыслях и человеческой деятельности.

Пару мгновений Гвендолин молчала, а потом, взглянув на него, проговорила:

– Вы считаете меня эгоистичной и невежественной?

Деронда встретил ее взгляд и после долгой паузы многозначительно заключил:

– Больше вы не будете ни эгоистичной, ни невежественной!

Гвендолин не отвела глаз, однако выражение ее лица изменилось тем едва уловимым образом, который иногда даже старикам придает детский облик: в эту минуту на нее снизошло спокойствие абсолютной уверенности в собственных силах.