Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 51 страниц)

Глава IV

Известие о смерти Грандкорта ошеломило обитателей еще одного дома, помимо белого дома в Пенникоте, и поразило еще одно сердце помимо сердца Рекса Гаскойна.

Ганс Мейрик имел обыкновение регулярно присылать или приносить матушке свежие номера газеты «Таймс». Миссис Мейрик с интересом изучала все новости – от политических событий до объявлений о свадьбах. Последние, по ее словам, приносили ей особое удовольствие: ничего не зная о пережитых главными героями испытаниях, она видела лишь счастливый конец всех светских романов. По средам, когда Майра давала уроки пения Мэб, Ганс неизменно приносил газету сам и открыто признавался, что хочет услышать пение Майры. В один из таких дней он, как всегда, тихо вошел в дом, открыв дверь своим ключом, переступил порог гостиной и с таким громким шелестом развернул газету, что звуки фортепиано и пение немедленно оборвались. Майра от неожиданности вскочила и испуганно обернулась, а Мэб возмущенно воскликнула:

– О, Ганс! Стоит ли так шуметь? Разве мало моего пения?

– Какие-то удивительные новости? – спросила миссис Мейрик. – Австрийцы сдали Венецию?

– Новости действительно из Италии, но только не об этом, – ответил Ганс с особым выражением.

– Надеюсь, ничего плохого? – с тревогой уточнила миссис Мейрик, первым делом подумав о Деронде.

Сердце Майры сжалось от той же мысли.

– Ничего плохого для того, о ком все мы волнуемся, – поспешно успокоил всех Ганс. – Скорее наоборот: удачный поворот судьбы. Никогда прежде не слышал, чтобы кто-то так кстати умер.

– Боже милостивый, Ганс! – нетерпеливо перебила брата Мэб. – Скажи наконец, что случилось?

– Герцог Альфонсо утонул, а герцогиня осталась жива, вот и все, – сообщил Ганс, отдавая газету миссис Мейрик и тыкая пальцем в нужный абзац. – Больше того: в это самое время Деронда был в Генуе и видел, как рыбаки вынесли миссис Грандкорт на берег. Кажется, герцогиня прыгнула в воду вслед за мужем. Честно говоря, не ожидал от нее такого безрассудства. Деронде повезло оказаться в нужное время в нужном месте: он первым позаботился о бедной вдове.

Майра снова опустилась на вращающийся табурет и застыла, прикрыв глаза и судорожно сжав руки.

Миссис Мейрик передала газету Мэб и тяжело вздохнула.

– Должно быть, бедняжка очень любила мужа, раз прыгнула за ним в море.

– Думаю, что это произошло случайно: не иначе как у нее случилось небольшое помутнение рассудка, – насмешливо поморщился Ганс и сел возле Майры. – Кому понравится ревнивый баритон с ледяным взглядом, всегда поющий соло? Можете не сомневаться: именно эту роль исполнял ее муж. Так что утонул он весьма удачно. Теперь герцогине ничто не мешает выйти замуж за человека с прекрасной шевелюрой и взглядом, от которого она будет не замерзать, а таять. Ну а меня пригласят на свадьбу и славно угостят.

Майра стремительно поднялась и, устремив на Ганса горящие гневом глаза, взволнованно заговорила:

– Мистер Ганс, не следует насмехаться над чужим горем! Мистеру Деронде ваши слова не понравились бы. Почему вы считаете, что ему повезло? Разве можно так легко рассуждать о жизни и смерти? Откуда вам известно, что ему повезло, если он любит миссис Грандкорт? Напротив, для него это огромное зло. Эта женщина заберет его у моего брата – я точно знаю, что так и будет. Если сердце моего брата будет разбито, мистер Деронда не назовет это удачей.

Неожиданная перемена, произошедшая в Майре, поразила всех. В эту минуту ее лицо дышало гневом, достойным ангела Итуриэля[84]84
  Итуриэль – посланник Гавриила.


[Закрыть]. Бледная настолько, что побелели даже обычно яркие губы, она стояла над несчастным Гансом, который был потрясен и сгорал от стыда.

– Я жестокий глупец. Я признаю свою вину и забираю обратно каждое сказанное слово, – нервно признался он после мучительно долгого молчания. – Сейчас пойду и повешусь, как Иуда, – если только позволительно здесь о нем вспомнить. – Даже в горестный момент Ганс не смог обойтись без шутки.

Однако гнев Майры не утих. Да и было ли это возможно? Не произнеся больше ни слова, она села за фортепиано и поставила перед собой ноты, как будто снова собиралась играть.

– Майра справедливо тебя отругала, Ганс, – произнесла Мэб. – Ты постоянно упоминаешь о мистере Деронде не к месту. А шутки насчет его женитьбы на миссис Грандкорт вообще ужасны. Должно быть, мужской ум погружен во тьму, – добавила она презрительно.

– Именно так, милая, – тихо ответил Ганс и отошел к окну.

– Думаю, Мэб, нам пора продолжить. Урок еще не закончен, – проговорила Майра более резким, чем обычно, голосом. – Спой еще раз, или лучше спеть мне?

– О, пожалуйста, спой ты, – попросила Мэб, радуясь возможности отвлечься.

Майра особенно проникновенно исполнила арию Альмирены из оперы Генделя «Ринальдо», после чего встала и поспешно сказала:

– Мне пора домой. Эзра ждет.

Она молча подала руку миссис Мейрик, а не поцеловала ее, как обычно, однако матушка притянула ее к себе и тихо, примирительно проговорила:

– Да благословит тебя Господь, дитя мое.

Майра почувствовала, что резкой отповедью в адрес Ганса обидела миссис Мейрик, и пожалела, что проявила к доброй хозяйке черную неблагодарность.

Тем временем Ганс поспешно схватил шляпу и приготовился открыть дверь.

– Послушай, Ганс, – с тщательно замаскированной сестринской нежностью остановила брата Мэб, – не стоит провожать Майру. Я уверена, что твое общество будет ей неприятно. Сегодня ты был дерзок.

– Я только прослежу, чтобы с ней ничего не случилось, – упрямо возразил Ганс.

Майра промолчала, и они вышли на улицу. Ей не хватило мужества заговорить первой: сказанные недавно слова теперь казались излишне прямолинейными и суровыми, однако те, что жили в сердце, прозвучали бы еще строже. К тому же она не могла избавиться от противоречивых мыслей по поводу странного и страшного события, случившегося с четой Грандкорт.

Ганс, в свою очередь, тоже погрузился в раздумья. Гнев Майры побудил по-новому взглянуть на ситуацию, а следом пришло горькое осознание собственной глупости. Как можно было не догадаться раньше? Что, если Деронда занимает в сердце Майры большее место, чем подобает спасителю и благодетелю? Тревожное предположение, к чести Ганса, было неэгоистичное. Он не сомневался в серьезном чувстве между Дерондой и миссис Грандкорт, и развеять эту уверенность могло лишь неопровержимое свидетельство.

То, что Деронда неодобрительно относился к повышенному вниманию, которое Ганс проявлял к Майре, мистер Мейрик объяснял заботой друга о молодой девушке с зависимым положением. А твердая уверенность Деронды в том, что Майра не ответит взаимностью никому, кроме еврея, естественным образом исключала и самого Даниэля из числа счастливчиков, поскольку Ганс разделял общее мнение и считал друга сыном сэра Хьюго Мэллинджера.

Таким образом, он был спокоен в отношении чувств Деронды и даже обрадовался, узнав, что миссис Грандкорт овдовела, так как теперь ничто не мешало их союзу. Однако откровенная вспышка Майры не только выдала ее страстные чувства к Даниэлю, но и повергла Ганса в глубокую меланхолию. Впрочем, меланхолия оказалась бы еще глубже, если бы он знал об устремленных к девушке надеждах самого Деронды. Мужчина легче переносит свое несчастье, зная, что и его возлюбленная так же несчастлива в любви. По крайней мере, именно такие противоречивые чувства испытывал Ганс: разделяя страдания Майры, был благодарен Деронде за то, что друг любит другую. Ганс не мог прямо объяснить Майре, что понял ее вспышку гнева, а потому надеялся, что его молчание станет наилучшим средством утешения страдающего сердца.

Когда они подошли к дому Майры, Ганс умоляюще взглянул на нее, протянул на прощание руку и робко вымолвил:

– До свидания.

– Разве вы не зайдете, чтобы повидать брата? – с нежной грустью спросила Майра.

– С вашего позволения, – ответил он, расценивая приглашение, как знак прощения.

Горе уже почти улетучилось, уступив место романтическим мечтам о том, как тихая преданность Ганса сделает его незаменимым для Майры. А в отношении ее происхождения молодой человек чувствовал себя во всеоружии, ибо кто не слышал вымышленную или правдивую историю о женщине, пожертвовавшей своей религией ради любви? И если сердце Майры опрометчиво устремилось к христианину Деронде, то это лучшее тому подтверждение. Надежда Ганса, словно птичка, вновь воспарила, невзирая на тяжелые обстоятельства.

Они нашли Мордекая необыкновенно счастливым. В руке он держал письмо, а глаза его сияли спокойным торжеством. Как только мужчины поздоровались, Майра нежно обняла брата и взглянула на письмо, не осмеливаясь спросить, от кого оно.

– Письмо от Даниэля Деронды, – пояснил Мордекай, отвечая на молчаливый вопрос. – Короткое. Он только сообщает, что надеется скоро вернуться. Непредвиденные обстоятельства задержали его. Обещание новой встречи с ним стало для меня лучом света среди туч, – продолжил Мордекай, обращаясь к Гансу. – Вас его возвращение тоже обрадует. Разве у него не два верных друга?

Майра незаметно ускользнула в свою комнату, опустилась на стул и прижала ладони к вискам, словно внезапно ощутила острую головную боль. Потом встала, подошла к умывальнику и, плеснув холодной водой в лицо и на волосы, так что локоны покрылись хрустальными каплями, предстала свежим цветком, только что раскрывшимся среди блестящей от росы травы. С облегчением выдохнув, она надела домашние туфли, после чего снова присела на стул. Две минуты, проведенные в раздумьях, показались ей вечностью, она вздрогнула, словно очнувшись, и поспешила вниз, чтобы приготовить чай.

Майра будто вернулась к прежней жизни. Она помнила, что должна учить партии, репетировать, а по вечерам выходить на сцену, чтобы играть и петь; должна скрывать свои страдания от отца – и чем тяжелее становилась жизнь, тем более она таилась. Сила характера давно нашла выражение в ангельском терпении, так что сегодняшнее напряжение чувств быстро переросло в спокойное восприятие горя – знакомого спутника прежних лет. Однако, хотя Майра двигалась и говорила, как обычно, проницательный наблюдатель заметил бы, что это внешнее спокойствие – результат сдерживаемой внутренней борьбы.

Тот, кто мнит себя баловнем судьбы и считает бедствия уделом других, каждое испытание встречает слепым гневом и почти верит, что его дикие крики изменят направление бури. В отличие от этих людей Майра ничуть не удивилась, когда знакомая печаль после короткого перерыва вернулась и по старой привычке уселась рядом. Привыкнув ожидать скорее неприятности, чем радость, Майра сразу поверила предположениям Ганса и теперь не сомневалась, что взаимное расположение Деронды и миссис Грандкорт в свете последних событий приведет к свадьбе. Винить Деронду было не в чем: обстоятельства сложились таким образом, что он был связан тесными узами с этой женщиной, принадлежавшей к другому миру и казавшейся чуждой не только Майре и Эзре, но и самому Деронде. Если бы можно было сделать так, чтобы брат ничего не узнал! Майра не понимала всей значимости отношений между Дерондой и братом, но чувствовала, что присутствие миссис Грандкорт разъединит их. Во всяком случае, именно опасением за брата Майра поначалу объясняла свое непримиримое отвращение к этой особе, однако вскоре поняла, что это отношение не изменится даже в том случае, если Эзра будет избавлен от потери.

«То, о чем я пела и что изображала на сцене, теперь происходит со мной. Любовь и ревность – вот мои чувства». Такой бесстрастный приговор вынесла себе Майра. Но разве кому-то есть дело до ее боли? Боль должна остаться тайной, как детская тоска по горячо любимой матери, однако новые чувства, в отличие от прежних, воспринимались как несчастье. Оказалось, что благодарность и глубокое уважение к своему спасителю, которые прежде она выражала в восторженных словах, теперь утонули в эгоистичной боли и превратились в нечто постыдное – в абсурдное желание стать важной для человека, которому была многим обязана. Не меньшее раздражение доставляла неприязнь к женщине, получившей то, о чем мечтала Майра. Но какая надежда, какая тщеславная уверенность тайно жила в душе, чтобы внезапно вырваться на свободу в виде разочарования и ревности? Разве, находясь в здравом уме и твердой памяти, Майра могла хотя бы на миг представить, что Деронда способен ее полюбить? Прежнее беспокойство было относительно туманным и легко объяснялось сожалением о том, что спаситель лишь на время появился в их с братом мире. Мир этот отличался от его собственного мира так же, как дверь бедной хижины, где единственное величие исходит от таинственных недоступных звезд, отличается от великолепного подъезда с фонарями и лакеями. Но сейчас чувство Майры уже не было туманным: образ миссис Грандкорт, уводящей Деронду все дальше и дальше, терзал сердце ничуть не меньше, чем раздирающие плоть клешни страшного существа.

– Я много что терпела в своей жизни, но это еще хуже. Да, хуже! Никогда еще ни к кому я не испытывала таких ужасных чувств! – прошептала в подушку бедная девушка.

К подобному умозаключению Майра пришла после разговора с Эзрой, которого радость от скорой встречи с другом вдохновила на глубокомысленную беседу с сестрой. Одна идея особенно занимала его ум.

– Видишь ли, Майра, – проговорил Мордекай после долгого молчания, – дело в том, что молитва «Шма Исраэль», в которой мы признаем божественное единство, представляет собой главный духовный ритуал иудаизма. Именно это делает нашу религию основополагающей для всего мира, поскольку божественное единство положило начало высшему единству человечества. Таким образом, народ, осмеянный за свою обособленность, принес остальным народам объединяющую идею. Теперь, в полноте общности, часть вмещает целое точно так же, как целое вмещает каждую часть. Таким путем человеческая жизнь стремится к образу высшего единства. По мере того как наша жизнь становится духовной, наполняясь мыслью и радостью, обладание тяготеет к большей универсальности, приобретая независимость от грубого материального контакта. В результате всего лишь за один день душа человека способна полнее познать прошлое, нынешнее и будущее благо, чем если бы он всю жизнь пробирался извилистыми тропами ощущений. В этот момент, сестра моя, я храню в душе радость чужого будущего: будущего, которое не увидят глаза, а дух не признает своим, – но я признаю его сейчас и люблю так, что готов положить на его алтарь эту бедную жизнь и сказать: «Гори, гори невидимо и превратись в то, что станет моей любовью, но не мной». Понимаешь ли ты, Майра?

– Немного, – робко ответила сестра. – Но мой ум слишком слаб, чтобы это почувствовать.

– И все же, – настойчиво продолжил Мордекай, – женщины особенно созданы для любви, которая находит свое высшее проявление в отречении. Поздний «Мидраш»[85]85
  Мидраш – в иудаизме толкование священных писаний.


[Закрыть] рассказывает историю молодой иудейки, которая так глубоко любила короля иной веры, что прокралась в тюрьму и поменялась платьем с его возлюбленной, приговоренной к смерти. И все ради того, чтобы король был счастлив в любви. Это и есть высшая преданность, не ведающая темных чувств.

– Нет, Эзра, нет! – тихо, но убежденно возразила Майра. – Дело вовсе не в этом. Она хотела умереть, чтобы король узнал о благородном поступке и понял, что она лучше той, другой. Стремление победить подтолкнуло ее к гибели.

Мордекай немного помолчал и проговорил:

– Может быть, и так, Майра. Но что, если она поступила так, надеясь, что король никогда не узнает?

– Ты представляешь историю в таком виде, потому что велик духом и стремишься во всем видеть возвышенное. Но мне кажется, что в данном случае ты ошибаешься. Иудейская девушка страдала от ревности и стремилась любым способом завладеть если не сердцем, то умом короля. И ради этой цели пошла на смерть.

– Сестра моя, ты прочитала слишком много пьес, где авторы изображают страсти в виде демонов, обитающих вдали от благородных свойств души. Ты судишь по пьесам, а не по влечению собственного сердца, так похожего на сердце нашей мамы.

Майра промолчала.

Глава V

Свернув с фешенебельной улицы Найтсбридж после благотворительного концерта в богатом доме, куда ее рекомендовал Клезмер, Майра услышала за спиной чьи-то торопливые шаги. Концертное платье – как всегда, черное и простое, да еще прикрытое легким плащом – никак не могло привлечь незадачливых ухажеров, однако об этом девушка даже не подумала. Ее тревожили опасения иного свойства. Она сразу подумала об отце и теперь боялась обернуться, как будто ее преследовал призрак. Она продолжала идти, не ускоряя шаг, – какой в этом смысл? Если это действительно отец, то он непременно окликнет ее и потребует признания. Майра представила, что произойдет дальше, уже почти не сомневаясь, что человек за спиной действительно не кто иной, как отец, и тут же пожалела о данном миссис Мейрик обещании не скрывать ничего, что имело к нему отношение. Желая избавить брата от излишних волнений, она решила, не доходя до дома, обернуться и вызвать отца на разговор, но не успела свернуть на улицу, где располагался их с братом дом, как почувствовала, что кто-то схватил ее за руку, знакомый голос требовательно окликнул:

– Майра!

Она замерла, но не вздрогнула: именно этот голос она ожидала услышать, именно эти глаза ожидала увидеть. В эту минуту на ее лице отражались самые мрачные чувства, в то время как отец стремился успокоить дочь и добиться примирения. Когда-то румяное и красивое, сейчас его лицо казалось худым и морщинистым. Но больше всего его портила нахальная учтивость, которая отличает людей, желающих добиться благосклонности и одновременно готовых принять унижение. Излишне вертлявый для своих пятидесяти семи лет, Лапидот выглядел комично. Одет он был так же плохо, как и в прошлый раз. Появление недостойного уважения отца потрясло Майру: стыд смешался с печалью, отвращение переплелось с жалостью. Тихим дрожащим голосом она спросила:

– Это ты, папа?

– Да. Но почему ты убежала от меня, дочка? – заговорил Лапидот быстро, стараясь придать голосу интонации нежной укоризны. – Чего испугалась? Я никогда не заставил бы тебя сделать что-нибудь против воли. Я разорвал ангажемент в Форштадте, потому что он тебя не устраивал, а ты отплатила тем, что бросила меня. Я заключил более выгодный контракт с дрезденским театром, но не сказал тебе, потому что хотел сделать сюрприз. Из-за твоего побега договор пришлось разорвать, и я понес убытки. Такова твоя благодарность за все, что я сделал для тебя? Какой отец посвятил себя дочери больше, чем я? Ты знаешь, как терпеливо я пережил разочарование насчет твоего голоса, но когда настали тяжелые времена и рядом со мной не оказалось никого, кроме тебя, ты решила меня бросить. Кому, если не мне, ты обязана всем? Где твоя благодарность? Тебе безразлично, буду ли я жив или умру в канаве.

Лапидот замолчал, но не из-за того, что ему больше нечего было сказать, а потому, что достиг драматической кульминации: зарыдал, как женщина, вытирая слезы старым, пожелтевшим шелковым платком. Он действительно считал, что дочь обошлась с ним дурно, ибо относился к тем бесцеремонным людям, которые готовы любым способом добиться цели. Несмотря на рыдания, Майра нашла силы ответить твердо, впервые осмелившись произнести обвиняющие слова:

– Ты знаешь, почему я тебя оставила, отец. Причины для недоверия у меня были, поскольку я знала, что ты обманул маму. Если бы я не сомневалась в твоей честности, то осталась бы с тобой и продолжила работать.

– Я никогда не собирался обманывать твою матушку, Майра, – возразил Лапидот, спрятав платок, но в голосе его слышались сдержанные рыдания. – Я хотел вернуть тебя ей, но обстоятельства помешали, а потом пришло известие о ее смерти. Для тебя было лучше остаться со мной, а твой брат мог сам позаботиться о себе. О смерти твоей матери я узнал от близкого друга и послал ему деньги на расходы. Конечно, существует вероятность, – быстро добавил Лапидот, – что он обманул меня, чтобы выманить немалую сумму.

Майра промолчала, не в силах произнести: «Я не верю ни одному твоему слову», – и, опасаясь привлечь нежелательное внимание посторонних, пошла вперед по улице. Лапидот отправился следом. Прохожие с любопытством оборачивались на них, ибо они представляли собой странную пару: красивая девушка, одетая скромно, но элегантно, и бедный грязный мужчина с густой копной кудрявых седых волос и быстрой походкой.

– Судя по всему, ты неплохо устроилась, Майра. Вижу, что не бедствуешь, – заметил Лапидот, с подчеркнутым вниманием оглядывая дочь.

– Добрые друзья, которые нашли меня в отчаянном положении, помогли получить работу, – ответила Майра, почти не осознавая собственных слов: все ее мысли были заняты тем, что еще предстояло сказать. – Я даю уроки пения и пою в богатых домах. Только что выступала на благотворительном концерте. – Она помолчала и с особым значением добавила: – У меня появились очень хорошие друзья, которые знают обо мне все.

– И тебе будет стыдно, если они увидят твоего отца в бедственном положении? Ничего удивительного. Я приехал в Англию без перспектив, но с одной надеждой: найти тебя. Должен сказать, затея казалась безумной. Оставшись за границей, я мог бы очень хорошо устроиться, но отцовское сердце суеверно: оно чувствует, в какую сторону тянет магнит. Вот я и решил, что моя маленькая Майра одумается и раскается в том, что бросила папочку. Но здесь мне пришлось очень трудно. В этой стране не нужны таланты, подобные моему. А когда у человека дырки на локтях, кто ему поверит? В таком виде я не мог найти приличную работу и вынужден был соглашаться на самую грязную, чтобы заработать хотя бы шиллинг.

Дочерний долг Майры требовал помочь и предотвратить дальнейшую деградацию отца, однако, прежде чем она успела что-то ответить, Лапидот быстро спросил:

– Где ты живешь, Майра?

– Недалеко отсюда.

– В арендованной квартире?

– Да.

– Кто-нибудь о тебе заботится?

– Да, – повторила Майра и прямо посмотрела в обращенное к ней любопытное лицо. – Брат.

В глазах отца что-то блеснуло, словно от удара молнии, а плечи едва заметно дрогнули.

– Эзра? Но как ты узнала… как его нашла?

– Слишком долго рассказывать. Мы уже у двери нашего дома, и брат не простил бы меня, если бы я закрыла ее перед тобой.

Майра помедлила на крыльце, пристально глядя на стоявшего на тротуаре отца. При мысли о том, что ожидает Эзру, сердце забилось чаще. И в то же время она ощутила укол унижения и стыда, острой болью пронзивший почтительное дочернее сердце.

– Подожди минуту, дорогая, – попросил Лапидот тише. – Каким человеком стал Эзра?

– Хорошим человеком. Удивительным человеком, – подчеркнуто медленно ответила Майра, стараясь справиться с волнением. Она считала необходимым подготовить отца к предстоящей встрече. – Но когда мои друзья его разыскали, он был крайне беден. Работал за кров и еду. Когда-то, двенадцать лет назад, сильным и счастливым, он держал путь на Восток, о котором мечтал. Но мама позвала его, потому что… потеряла меня. Он вернулся, чтобы заботиться о ней: помогал справляться с трудностями, пока она не умерла в глубоком горе. Эзра тоже потерял здоровье и силу и с каждым годом слабел. Он обладает многими знаниями и сохранил ясный ум. Каждый, кто его узнает, проникается к нему глубоким почтением. Стоять перед ним все равно что стоять перед пророком Господа. Любая ложь бесполезна, – с трудом закончила Майра и опустила глаза, чтобы не видеть отразившегося на лице отца постыдного разочарования.

Со свойственной ему бойкостью он тут же нашел выход из затруднительного положения.

– Дочка, милая, – проговорил он ласково. – Не хочется ли тебе, чтобы я предстал перед сыном в более приличном виде? Располагая небольшой суммой, я смог бы привести себя в порядок и явиться к вам, как положено отцу, а потом поискать работу в достойном месте. В приличной одежде меня охотно бы взяли. Я хочу соединиться со своими детьми, все забыть и все простить. Тебе никогда еще не доводилось видеть отца в таком состоянии. Если бы ты дала мне сейчас десять фунтов или принесла их завтра, то через день-другой я смог бы предстать перед вами в надлежащем виде.

Майра почувствовала искушение, но не поддалась соблазну и решительно ответила:

– Не хочется отказывать тебе, отец, но я дала слово ничего не делать тайно. Мне очень тяжело видеть тебя в нужде, но придется немного потерпеть. А потом ты сможешь купить новую одежду, а мы за нее заплатим. – Майра поняла, как мудра оказалась миссис Мейрик, взяв с нее обещание не иметь никаких тайных сношений с отцом.

Добродушие покинуло Лапидота. Презрительно усмехнувшись, он заметил:

– Ты жестокая молодая леди. Дала обещание не дать отцу фунт-другой, когда у самой достаточно денег, чтобы ходить в шелках. Отцу, который тебя боготворил и лучшую часть жизни посвятил твоему воспитанию.

– Да, я знаю, что это жестоко, – ответила Майра, чувствуя себя хуже, чем в тот день, когда хотела утопиться. Губы ее побелели. – Но, отец, еще более жестоко нарушать данные обещания. Ты разбил сердце мамы, а это разбило жизнь Эзры. Теперь нам с тобой предстоит принять горечь прошлого. Наберись терпения и предстань перед сыном таким, какой ты есть.

– Значит, завтра, – заключил Лапидот и уже хотел отвернуться от бледной дрожащей дочери, но вдруг передумал. Беспокойно порылся в карманах и умоляющим тоном произнес: – Я расстроен твоим отношением, Майра, но к завтрашнему дню соберусь с духом. У тебя найдется немного карманных денег? Полагаю, обещание не будет нарушено, если ты одолжишь отцу пару монет на сигару.

Майра холодными дрожащими руками достала кошелек. Лапидот мгновенно его схватил и исчез, пробормотав на прощание:

– До свидания, моя девочка. До завтра.

Отойдя на небольшое расстояние, он остановился и открыл кошелек. В нем оказалось две монеты по полсоверена, серебряная монета и приклеенный к крышке листок бумаги, на котором каллиграфическим почерком Эзра написал на иврите имя матери, даты ее рождения, свадьбы и смерти, а также короткую молитву: «Да будет Майра избавлена от зла». Прочтя эти строки, Лапидот вспомнил себя – умного честолюбивого молодого человека, зарабатывающего на жизнь перепиской бумаг, – и свою обожаемую невесту Сару. Сейчас в Лапидоте не осталось ничего от прежнего молодого человека, и о прошлом он вспоминал хладнокровно – так человек, потерявший вкус, воспринимает лишь форму и текстуру еды, но не чувствует ее главное качество. Лапидот быстро отвлекся от воспоминаний и попытался представить, сколько удастся выручить за изящный кошелек, а потом задумался, как бы получить от дочери еще денег, не подвергая себя покаянию и серой жизни под наблюдением грозного сына. Чувствительности к подобным вопросам он не утратил.

Тем временем Майра вошла в дом, не в силах терпеть жестокую душевную боль. Брат разбирал свои старые рукописи, которые хотел передать Деронде. Майра упала перед ним на колени и зарыдала, время от времени восклицая:

– Эзра, Эзра!

Он молчал, пытаясь понять причину горя – тем более поразительного из-за несвойственной сестре вспышки отчаяния. Наконец, все еще всхлипывая, Майра подняла голову и судорожно пролепетала:

– Эзра, отец! Наш отец! Он преследовал меня. Я хотела, чтобы он пришел сюда. Я сказала, что ты примешь его, но он ответил, что не сейчас, а завтра. Попросил денег. Я отдала ему кошелек, и он ушел.

Тревога Мордекая утихла: он ожидал чего-то худшего. Погладив сестру по волосам, он нежно проговорил:

– Успокойся, Майра, и поведай все по порядку.

Она ощутила родственное тепло и уже через несколько минут подробно рассказала, что произошло.

– Он не придет завтра, – заключил Мордекай, когда сестра умолкла.

Ни один из них не признался другому, о чем думает: скорее всего отец снова подкараулит Майру на улице и попросит еще денег.